Мы разлучились, чтобы обязательно встретиться

Когда все артисты, принимавшие участие в спектакле, собрались на сцене и низко поклонились, звеня и брякая увесистыми украшениями, зрители бурно разразились аплодисментами. Отовсюду доносились восхищённые возгласы и посвистывания, а самые отчаянные поклонники не стеснялись бросать мелкие подарки в виде цветов, монет и Архонты-знают-чего-ещё прямо на сцену. Вот занавес опустился, скрыв за тяжёлым бархатом радостно-уставшие лица членов труппы, улюлюканья возбуждённой толпы постепенно начали стихать, и Кавех, недолго думая, вбежал вверх по лестнице и скрылся за кулисами. Аль-Хайтаму ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, мастерски игнорируя заинтересованные взгляды за своей спиной. — Это было потрясающе! – чересчур громко воскликнул мужчина, разом обращая на себя внимание всех присутствующих. Несколько танцовщиц рассмеялись, смущённо прикрывая ладошками рты. Кавех лёгким движением откинул назад пышную косу, что сейчас больше напоминала цветочную поляну, пестря самыми разнообразными растениями – от сумерских роз до, кажется, даже ромаринов. — Рада, что тебе понравилось! – лучезарно улыбнулась Нилу, снимая с шеи громоздкое ожерелье. Остальные артисты и работники театра потеряли всякий интерес к беседующим друзьям и спокойно вернулись к своим делам. – Скажи лучше, я хорошо отыграла? – почти шёпотом спросила девушка. — Безусловно, – вклинился в разговор подошедший аль-Хайтам. Нилу облегчённо выдохнула. — О, какое счастье! Очень непривычно выступать, когда за тобой наблюдает человек, роль которого ты играешь, – она смущённо глянула на Кавеха. Тот лишь махнул рукой, мол, ничего такого. – Как вам сценарий, кстати? Много ошибок насчитали? — Думаю, об этом нам лучше поговорить непосредственно с его автором, – заметил секретарь, кивнув в дальний угол помещения. Два заинтересованных взгляда тут же устремились в ту сторону, разглядывая немолодую женщину в молочного цвета платье-шемиз, таких же изящных перчатках и широкополой шляпе, перевязанной белой лентой с массивным бантом. Почувствовав чужое пристальное внимание, сценаристка обернулась, отчего раскинувшиеся по плечам пушистые светлые волосы мягко колыхнулись. Кавех непроизвольно ахнул и спрятался за спиной возлюбленного. — Ну вот, кажется, мы себя выдали! – усмехнулась Нилу. – Поговорите пока с мадам Бертран, а я отойду, надо помочь ребятам с реквизитом и наконец-то переодеться. Бегло попрощавшись, девушка скрылась в толпе своих друзей и коллег, бурно обсуждавших состоявшийся накануне спектакль. Кавех собрался с силами, глубоко вдохнул и, натянув на лицо самую близкую к искренней улыбку, уверенно зашагал к матери, предварительно подхватив под руку аль-Хайтама. — Кавех, mon fils! – нежно улыбнулась женщина, рассматривая сына с ног до головы. Конечно же, дольше всего её взгляд задержался на волосах. – Как я рада нашей встрече! — И я очень рад, мама, – кивнул мужчина, нервно теребя свободной рукой длинный рукав своей льняной рубашки. – А это аль-Хайтам, мой… — Партнёр, – подсказал секретарь, за что получил ощутимый тычок в бок. — Не определяй наши отношения словом с таким… недостаточно развёрнутым значением! Аль-Хайтам – мой любимый человек, вот! – гордо объявил Кавех, тут же стушевавшись. – Извини, мама, я… — Ne t'excuse pas, mon chéri, – покачала головой Фаранак. Было заметно, что после упоминания чужого имени ей стало не по себе, но она стоически выдержала подступающую к горлу вязким комом тревогу, продолжая непринуждённо улыбаться, отчего на лице залегли особенно глубокие морщинки. — Приятно снова встретиться, Фаранак, – спокойно продолжил аль-Хайтам, протягивая руку. Женщина сглотнула как-то особенно нервно, но на рукопожатие ответила. Ладони в лёгких перчатках едва заметно подрагивали. Она перевела беспокойный взгляд на лицо сына, но, не увидев и тени удивления, слегка нахмурилась, видимо, придя к какому-то выводу. — Думаю, нам многое нужно обсудить, – вкрадчиво отозвался Кавех. – И, желательно, не здесь. Оба собеседника согласно кивнули. — Как насчёт зайти к нам? – предложил секретарь. — Отличная идея, – Фаранак задумчиво накрутила прядь у виска на палец. – Хоть взгляну напоследок, как mon fils устроился в жизни. — Неужто уже уезжаешь, мама? – выдохнул архитектор. Скорее облегчённо, нежели разочарованно или удивлённо. — Да. Excuse, что не смогу остаться подольше, и так еле сюда выбралась – Этьен страшно захворал, я хотела остаться с ним, но он наотрез отказался. Сказал, что я обязательно должна побывать на премьере и… навестить тебя. Кавех мягко кивнул и поспешил к выходу из помещения. Аль-Хайтам углядел в этом жесте только нервозность и граничащее с паникой предвкушение. Фаранак, судя по её сложному выражению лица, тоже.

***

Стоило Кавеху переступить порог кухни, как старый медный чайничек, подаренный Тигнари ещё в далёкие академические времена, тут же оказался на плите. Аль-Хайтам совершенно спокойно подошёл и выключил конфорку. — Мне кажется, что для такого разговора нам потребуется что-то покрепче, – тут же пояснил он, рискуя оказаться испепелённым разгневанным взглядом карминных глаз. Кавех раздражённо цыкнул, отправившись накрывать на стол, попутно возвращаясь к разговору с матерью. — О Архонты! – вдруг взвизгнул архитектор, едва не роняя бокал. – Мама, я же совсем забыл показать тебе те чертежи! Погоди минутку, сейчас принесу. Фаранак в недоумении подняла брови. Какие ещё чертежи..? Аль-Хайтам с самым невозмутимым видом поставил на стол пару бутылок мондштадтского вина, откупорил одну из них и, наполнив два бокала, поставил один перед женщиной напротив и сел сам. — Фаранак... – начал он, но прервался, пригубив напиток. На доселе бесстрастном лице проявились нотки волнения. – Я понимаю, что мои слова мало что изменят, но я всё равно хотел бы извиниться... за произошедшее. Я никогда не был воплощением добродетели, но, тем не менее, это не давало мне права использовать тебя как инструмент для достижения своих эгоистичных целей. Я разрушил твою жизнь и, отчасти, жизнь Кавеха, и признаю это. В моих действиях нет никакого повода для гордости, но и забыть их было бы неправильно. Я не питаю надежд, что после этого разговора что-то в наших отношениях изменится, и не расчитываю получить от тебя прощение, но просто хочу, чтобы ты знала, что я искренне раскаиваюсь в содеянном. На кухне повисла тишина. Несколько напряжённая, но уже не такая вязкая и осязаемая, как прежде. Женщина мягко улыбнулась: Кавех, на самом деле, не ищет никакие чертежи, он просто дал им возможность поговорить наедине. — Tu as tellement changé depuis notre dernière rencontre, Alhaitham, – мягко произнесла она. – Общение с людьми пошло тебе на пользу. Знаешь, прошло достаточно времени, чтобы я могла обдумать и переосмыслить всё, что тогда произошло. Ты, certainement, тоже несёшь часть вины на своих плечах, но и я не безгрешна. Всё-таки начинала помогать тебе я по собственной воле. Не скажу, что простила тебя полностью, и что общение с тобой сейчас даётся мне легко, но... я больше не питаю той же ненависти, что раньше. Мы оба причастны, оба несём ответственность, и не имеет смысла обижаться и злиться друг на друга. Наши взаимоотношения... никогда не были образцовыми, но, думаю, ещё не поздно попытаться их наладить... нет, скорее, даже построить заново. Tu as raison, мы не можем отпустить и забыть всё, как страшный сон, но можем принять, как есть, и двигаться дальше, – Фаранак, теперь без опаски, протянула ему свою руку, предварительно сняв перчатку. – Мир? — Мир, – аль-Хайтам уверенно ответил на рукопожатие. Кавех вошёл на кухню. Без чертежей, зато с целым цветочным лугом в волосах и широкой, искренней улыбкой до ушей. Кажется, весь этот кошмар наконец-то закончился. Да, придётся ещё долго налаживать отношения с матерью, разбираться с бюрократией, связанной со сменой власти, заниматься улучшением условий жизни в пустыне... Но сейчас, когда два самых дорогих человека в его жизни наконец-то помирились, сидя на кухне и распивая его любимое вино, всё это казалось таким... далёким. На какие-то несколько часов можно ведь позволить себе забыть о той ответственности, вине и памяти, что давят на плечи, и побыть обычным человеком, проводящим вечер в кругу семьи? Можно. Теперь можно. Потому что с этого момента начинается новая глава его жизни. Их жизни.