Единственные

«У него лицо такое б-б-было…как безумное…», — Милуш рвано выдыхает, укладывая руку на колотящееся до боли в ребрах сердце, — «Так страшно!». Он, так и оставшийся на полу, сворачивается клубком, силясь унять захлестнувшую с головой волну тревоги. Запястья, что еще несколько минут назад крепко сжимал Никола, неприятно покалывают, обещая разлиться яркими синяками. «Это я…это я виноват, так разозлил его…конечно разозлил…», — прикусив ладонь, омега всхлипывает, пытаясь подавить рвущиеся из спертой груди звуки, — «Довел… Никогда не видел таким его! Ненавидит теперь меня…точно ненавидит… Говорит, мол успокойся, позже поговорим…», — поднявшись на ослабшие ноги, Милуш добредает до лавки, — «Да толку?! Что мы можем еще друг другу сказать?..». Он оглядывает избу невидящим взором, словно с трудом понимая, где именно находится. Знакомые стены давят, сжимаясь вокруг, и каждый следующий вдох дается все тяжелее, обжигая до боли спертую грудь: «Что я могу ему еще сказать? Как я могу оставаться тут?!..». Воздуха становится меньше и меньше, перед глазами темнеет, и, зажмурившись, Милуш резко бросается из дома прочь, ударяясь притом плечом о дверной косяк, кубарем скатываясь с крыльца. Ветер треплет волосы, окончательно потерявшие приличный вид, и он едва различает очертания окружающего мира. Выбежав из городища и пробежав сквозь поле, омега оказывается у реки. «Может…я и не заслуживаю никакой любви… если не могу уберечь, сохранить…», — Милуш спускается к берегу, спотыкаясь и путаясь в смятом подоле сарафана и собственных мыслях, — «Если я…такой слабый… Говорит, уйдет от Игоря…на все готов ради меня…а я… Но он не сможет уйти… Игорь его не отпустит… Не дадут нам тут житья…». Он ступает в темную, освещенную лишь сгущающимися сумерками воду, заходя по колено. Течение реки щекочет икры прохладой, покачивающиеся блики манят, как завороженный, Милуш делает еще один шаг, заходя глубже, а затем и еще несколько. Нога его задевает что-то лежащие на дне, и, споткнувшись, неловко замахнувшись руками, он с глухим всплеском падает в воду. Отяжелевшая одежда тянет вниз, и, затрепыхавшись, нахлебавшись воды, Милуш отползает обратно к берегу, со второй попытки поднимаясь на ноги. Мокрые дорожки текут с лица и волос, от резко нахлынувшего холода он вздрагивает всем телом. «Нет…что за дурные мысли…», — проморгавшись, он обхватывает пылающее лицо руками, — «Нет!», — и замершее, оцепеневшее дыхание в груди постепенно оттаивает, стекающая по лицу вода освежает прохладой, — «Нельзя так делать…нельзя… Надо лечь спать… Что я вообще такое выдумал…зачем пришел сюда!», — Милуш на корточках выползает на берег, подальше от манящих глубоким сумраком вод, — «Утро вечера мудренее…утро вечера мудренее…». Отжав подол липнущего к телу сарафана, Милуш медленно бредет в сторону дома. Тело резко наливается тяжестью, будто к ногам привязали по пуду железа. Добравшись до избы, он стягивает мокрую одежду, и, сам не помня себя, падает на лежанку, засыпая мертвым сном. «Ох…что я такое вообще удумал вчера…на реку ушел… Не хотел же я в самом деле…», — и поутру нахлынувшее помутнение вызывает тревогу, отливающую страхом, — «Мне надо поговорить с Нурсулом», — думает Милуш, невидящим взглядом всматриваясь в потолок, — «Никола прав, он ведь и может не отпустить…на все господская воля, и что же делать тогда буду?». Поднявшись с постели, он, не клавший и крошки в рот с прошлого вечера, оглядывает затвердевший на столе хлеб равнодушным взглядом. Есть не хочется совсем, и обойдясь парой глотков молока, Милуш собирается, приводя себя в порядок. Спутанные волосы просят бани, и он долго вычесывает их, заплетая в косу, прибирает с пола смятый, полусырой сарафан. «Болит…», — рассеяно думает Милуш, оглядывая в зеркале разливающийся на шее синяк, — «Прямо ведь в меточное место укусил…». Вздрогнув, он спешно откладывает зеркало, вытягивает из сундука платок, тщательно закрывая шею, и только после этого выходит из дома. — Простите, — но только к середине дня он набирается смелости окликнуть Нурсула, — мне надо вам кое-что сказать. — Говори, — отмахивается тот, занятый стремящимся отползти подальше сыном, что уже норовил встать на ножки. — Наедине, — робко вопрошает Милуш, смущаясь от требуемого внимания пуще прежнего. Нурсул же, окинув своего слугу с ног до головы внимательным взглядом, передает Олеся на руки кормильцу. — Пойдем пройдемся тогда, — протягивает он, кивая в сторону околицы. Милуш выкладывает своему господину все как на духу, не приукрашивая и не опуская неприглядных подробностей о себе. Разве что сил поднять глаза на Нурсула нет, и от того он опускает голову, перебирая передник пальцами почти до истончившихся льняных нитей. — Мне надо подумать, — в конце концов произносит Нурсул, едва ли скрывая смятение: «Да уж…ну история! А я-то думал, что все такие взбудораженные!», — Но я могу сделать так, что разговоров не будет! «Наверное, могу», — мысленно осекается он, но тут же одергивает себя, — «Да могу! Даром что царский муж, Святослав давно мне подталкивает в этом курятнике порядок навести!» — Дело…не только в этом, — выдавливает из себя Милуш, смыкая пальцы на поясе сарафана, — Я…уже почти год минул, сейчас по осени будет период свадеб, настанет время сватовства, и… — Да и кто вообще откажется сосватать царского слугу?! — фыркает Нурсул, перебивая: «И что он вообще спутался с этим Николой! Ладно, что омега, так он же страшный и злобный!» — Тем более тебя! — Да…может, кто-то бы, несмотря на все это, и захотел бы… Но я бы не хотел никакого сватовства сейчас, — сжавшись, едва слышно отзывается Милуш, — и сватовства в принципе. Не думаю, что это…п-п-одходит мне. Если бы я мог вернуться к родителям…это было бы лучше… буду ухаживать за ними, останусь в родовой общине…не буду тут глаза мозолить…никому. «Там хотя бы просто буду вдовцом», — с тоской думает он, — «А не опозоренным со всех сторон омегой…» И Нурсул, что было раскрыл рот для возражения, осекается: «Точно, слышал, как они сплетничают, что он всех альф спроваживает! Это точно из-за Арусы! Черт, да это же моя вина в том числе! И тогда все ясно!». — Я подумаю, — в конце концов угрюмо произносит он. — Да, — Милуш опускает спину в глубоком поклоне, — Благодарю вас! «Вот и…рассказал», — выдохнув, он оставляет Нурсула, возвращаясь к кормильцу и другим служилым, — «Но уж лучше от меня правду узнают, чем через третьи уши слухами донесут… Уже донесли небось…». Признание и последующая ему отчаянная просьба приносят облегчение, но только отчасти. «Почему-то не видать его совсем», — сердце укалывает тревогой, он одновременно до смерти боялся столкнутся с Николой и желал его увидеть. Но минуют часы, а омега не показывается ни одной из частей двора. В итоге, объяснение доносится до Милуша переговаривающимися меж собой мальчишками, отлынивающее от работы. — Говорят, Никола занедужил, так что может сегодня можно и не переживать, потом доделаем гряду! — Ага, и муж его вроде к лекарю захаживал! Может и завтра не выйдет из избы, ух, хорошо бы! «Захворал!», — сердце Милуша сразу замирает, скованное тревогой и виной, — «Да он даже в самые худые зимы не хворает!». Эта новость лишает покоя окончательно, заставляя суетно метаться из стороны в сторону. Он не знает куда себя деть, к чему приложить, и все валится из рук. — Что, поссорились с Николой? — притворно елейно протягивает подошедший Федор, метко подметивший его растерянность, — Не думаю, что он дал бы тебе от ворот поворот, не уж то ты ему? — Не твое дело, — поджав губы, тихо отзывается Милуш. — Да так уж не мое, — усмехается Федор, сощурившись, — Ты все меня косился, а сам-то многим лучше, а? «Да откуда он вообще знает-то!», — с досадой думает Милуш, выдавая себя нервным перебором прядей косы, что после разговора с Нурсулом и так лишилась всякого аккуратного вида, — «Ведь правда, не ловил нас никто за руку с ним!». — Не понимаю, о чем ты, — набравшись сил, отвечает он. — Ой ли, — насмешливо фыркает Федор, — думаешь, никто не видел, как он в твоей избе ночует? Или как вы вдвоем к реке бегали? Больно близко сдружились, а аккурат как мужья вернулись, черная кошка пробежала? Милуш раздражал его до покалывания в костях, в общем-то, иррационально — ничем не провинившийся, он был виноват тем, что слишком кроткий, тихий, до скрежета зубов красивый, заставляющий всякого альфу сворачивать голову. От того Федор на Антона когда-то и позарился — во много, чтобы доказать себе, что может обогнать Милуша в соперничестве, о котором тот и не догадывался. — Что надо тебе, а! — в сердцах восклицает Милуш, промаргивая повлажневшие глаза, — Я тебе разве что говорил, когда, а? — ему даже хватает сил шагнуть навстречу, окинув омегу перед собой злым, уязвленным взглядом, — Ты мужа моего уводил, понес от него, большую часть дарованного дружиной запросил, и я отдал! Что ты к нам привязался! Я и без тебя все знаю!!! — Вот ты сам во всем и признался, — усмехается Федор, выставляя руки в боки. Милуш, вспыхнув в ответ пуще прежнего, прикусывает дрожащую губу, и, не в силах больше выносить колкого взгляда, разворачивается, торопливо уходя восвояси. «Вот же он! Да что ему надо от меня, все же получил, что мог!», — спрятавшись за угол ближайшей избы, он тихо всхлипывает, судорожно вытирая набегающие на глаза слезы рукавом рубахи, — «Лишь бы позлословить!. А Никола…как он там? Прийти к нему, да только вот… Коли прогонит меня — пусть так… Но кто там ухаживает за ним, раз захворал? Кто готовит?..», — и сердце Милуша опоясывается тревожным волнением, из которого постепенно прорастает решимость, — «Наверняка принесли уж что-то, да не любят ведь его, злорадствуют, что наконец оступился всем на потеху…». Ему требуется еще несколько десятков минут, чтобы успокоится, и втрое больше, чтобы собратья с силами. И все же, он подходит к знакомой избе, на негнущихся ногах поднимаясь по крыльцу и стуча в дверь. Ответа не следует, и Милуш стучит вновь, с горечью вспоминая, что всего пару дней назад сам вынудил Николу так же стоять на пороге в тревожном ожидании. Прикусив губу, он все-таки решается уложить ладонь на ручку, и, толкнув ее, убеждается, что дверь не заперта. Его встречает тишина, и, поколебавшись, он делает шаг внутрь, сперва полагая, что хозяев и вовсе нет. Но наконец, пройдя вглубь дома, омега замечает свернувшийся на лавке клубок. «Спит…», — с горькой нежностью думает Милуш, осторожно касаясь впалой щеки на побледневшем лице, подмечая, жар, идущий от кожи, — «Дурно выглядит, и…», — он оглядывается, подмечая что в избе все странным образом стоит не совсем не своих местах, будто кто-то стремился прибраться, да едва ли знал верное расположение того или иного горшка, — «И есть наверное нечего, конечно, Игорь с дружиной все время, некогда ему за избой приглянуть…да и не должен, не альфье дело!». Подмечает он и лежащие на столе травы и почти закончившийся отвар, судя по запаху ромашки зверобоя — успокаивающий. «Все из-за меня», — прикусив губу, Милуш чувствует, как в горле сковывает болезненным онемением, — «Слег с лихорадкой, из-за переживаний ведь!». Опустившись на колени подле лавки, он осторожно поглаживает острое предплечье спящего: «Проснется если, увидит меня, разозлится… Что бы сделать для него?», — и сама идея заявится в эту избу сейчас кажется ему еще более неправильной, но и вид ослабшего Николы скребет когтями по сердцу, — «Ох, каких же бед мы натворили!». Вздохнув, Милуш наклоняется, обнимая спящего и прикрывая глаза: «Надо к лекарю зайти, спросить, что стряслось…». От размышлений его отвлекает скрип двери и половиц, и от этого звука все тело простреливает разом вспыхнувшей тревогой. Резко отстранившись от Николы, он оглядывается, натыкаясь взглядом Игоря. Тот смотрит на него внимательно, и легкий прищур карих глаз в совокупности с едва заметно поджатыми губами убеждает омегу в самых тревожных предположениях. — П-п-простите, — едва слышно лопочет Милуш, обмирая от страха: «Он знает! Знает!», — я с-с-сейчас же у-у-уйду! Он вскакивает на ноги, да только никак не выйти из избы, не пройдя мимо стоящего на пороге альфы. Опустив голову, он, не чуя под собой оледеневших ног, идет к двери, но Игорь, уложив ладонь на его плечо, останавливает его. «Он ведь не будет бить меня?!» — с отчаянием думает Милуш, отворачивая голову и зажмуриваясь, — «По лицу может не ударит, а вот за волосы… Хотя я и по лицу заслужил!». Игорь же, подхватив пальцами подбородок омеги, разворачивает его лицо к себе: «Милуш, значит… А я радовался, что он наконец хоть с кем-то сдружился поближе из дворовых, и вот как вышло!..» …— Да лешие бы побрали этого степняка немытого! — яростно восклицает Никола. — Не ярись, Николушка, — он, устроившись на корточках перед сидящем на лавке омегой, прикладывает к разливающемуся под глазом синяку смоченную в отваре тряпицу, — всякое бывает, царь знает, что ты службу свою хорошо несешь! — И кого он на мое место поставил?! — глаза Николы продолжают вспыхивать гневом, — Милуша! Этого простофилю, что два слова связать не может, трясется как банный лист чуть что! — он в раздражении цыкает, поджимая губы в тугую нить, — Но с этим дикарем разве что такой безвольный и сможет рядом быть! Ты бы видел, как он за столом сидел!.. … — Что, утряслось с Милушем? — роняет он спустя несколько седмиц, подмечая, что имя омеги достаточно быстро пропало из колких и злорадных пассажей его мужа. — Вроде того, — пожимает плечами Никола, — Ревет он, конечно, по поводу и без, но с Нурсулом сладил, а в прочие дела не лезет, не пытается по-своему делать, что и так налажено… ладно уж, я и сам рад что не надо перед этим степным дикарем стелиться… А затем Игорь не без улыбки наблюдал за тем, как равнодушный к дружбе Никола постепенно проникается к тихому, до того и не заметному омеге. «С посиделок вместе идут, хорошо…а то сколько лет живет уже, да никого к себе не подпускает, не доверяет», — думал он, подмечая идущих по двору подле друг друга омег, — «Все считает, что много чести будет, не доверяет, а те привыкли, что с ним дружить себе дороже…» Но услышать подобное признание из мужних уст Игорь никак не ожидал. Затопил его не гнев — куда более сложно сплетённое чувство. «Загулял…изменил выходит…с омегой? Как это вообще?», — услышанное плохо укладывается в его голове, — «С Милушем?». Спустившись с крыльца, он оглядывает двор рассеянным взглядом, натыкаясь на топор, вбитый в пень. Усмехнувшись, Игорь подхватывает древко, одно из валяющихся неподалеку поленьев, и, замахнувшись, делит его на малые щепки. Он рубит полено за поленом, укладывая аккуратные ряды в поленницу по самую крышу сарая. А после, отбросив топор, уходит в гридницу, берясь за меч. Находя себе прыткого, жадного до тренировки отрока, он выматывает и его, и себя, стремясь избавиться от сжавшего грудь покалывающего холода, но невнятное чувство едва ли утихает. «Поговорить об это всем надобно», — думает альфа, возвращаясь в избу вечером, выгуляв часть поднявшихся терзаний. Но, войдя в дом и окликнув Николу, Игорь обнаруживает его лежащим прямо на полу, и становится вовсе не до разговоров. Он притягивает полубессознательное тело к себе, разом забывая обо всем. Лоб омеги горит, искусанные в кровь губы пересохли, и взгляд с поволокой с трудом фокусируется на его лице. Спешно приглашенный лекарь оглядывает разгром в их доме с видной долей удивления. — Поссорились мы, — поджав губы, поясняет Игорь, не торопя выносить подробности дрязги на люди, — От того мог переволноваться? — Мог, — протягивает бета, — не помню за ним такого… Но чем Боги не шутят. Сейчас дам отваров ему, уснет, и за ночь жар должен пройти, а коли нет — будем думать… Убедившись, что Никола выпил все необходимое и действительно уснул, Игорь бережно укладывает его на лежанку, накрывая найденным в сундуке пуховым платком — ведь руки омеги до сих пор холодны, вопреки стоящему на дворе теплу и пылающему лбу. «Неужели он…так из-за него? Он же всегда такой…спокойный…», — растерянно думает альфа, прибирая осколки и лоскуты порванной одежды, беспорядочно валяющиеся по полу, — «Но что произошло меж ними тогда?.. Милуш же такой… Антон все, помнится, хвалился, какой кроткий и послушный… Да видимо в тихом омуте черти водятся…». А сейчас этот кроткий омега стоял прямо перед ним, и от него отчетливо пахнет страхом. Липовый цвет окутывает, почти крича о том, что нечаянный соперник испуган и беспомощен, разве что о пощаде не молит, и Игорь вновь ощущает нахлынувшую волну растерянности — инстинкты просто не позволяют ополчиться на омегу, вжать в стену, раз и навсегда обозначив право на свое. Для Милуша, затянувшаяся паузу почти невыносима — колени подкашиваются, а дыхание замирает. Запах альфы слишком близко, и, хотя тот не пытается намеренно подавить его, само наличие терпкого феромона пугает, особенно в совокупности с тем, что принадлежит он именно мужу Николы. Рот будто медом склеило — даже прошептать просьбу помиловать он не в силах. Но пытка заканчивается — руки Игоря отпускают его лицо, и, не чуя под собой ног, споткнувшись на пороге, он почти скатывается с крыльца. И только отойдя от крыльца на приличное расстояние, Милуш решает обернуться, словно опасаясь, что за ним пустились в погоню. «Ох…», — он закрывает пылающее лицо ладонями, до сих пор ощущая на коже вкрадчивый взгляд альфы, — «Какая все это мука!!! Ужасно! Что он думает обо мне!». Никола же приходит в себя к закату дня, размыкая глаза от долго, тяжелого сна, в который его погрузили лекарские отвары. «Что натворил вообще…», — отстранённо думает он, растирая гудящую, тяжелую голову, с трудом осознавая случившееся с ним помутнее, — «Милуша испугал, дом разгромил, Игорю глупостей наговорил… Идиот!» — Сходи к лекарю, — коротко бросает Игорь, завидев его очнувшимся, — ты вчера сознание потерял и в лихорадку впал. Злость на омегу растворилась, оставив кислое, горчащее послевкусие. «Конечно, он всегда такой…спокойный, холодный даже, а выходит, не в характере его дело, а в том, что…». Альфа поджимает губы, не желая продолжать терзающую мысль. Наивностью он не страдал, с легкость признавая, что в их браке чувства не были равны, но осознавать всю степень этого неравенства безо всяких иллюзий было болезненно. Никола же молча кивает в ответ. К лекарю он действительно заходит, но лишь за тем, чтобы взять еще успокаивающих трав, опасаясь снова потерять над собой контроль. Мир разом поблек, потеряв яркость красок, вкусов и запахов, случившаяся с Милушем ссора ощущается нелепым кошмаром, который он сам сотворил собственными руками. «Как я мог…что вообще в голове моей было?», — рассеяно думает Никола, всматриваясь в свое рябое отражение в ведре воды, — «Всамделишно обезумел… Всегда посмеивался, когда за чужими скандалами наблюдал, а сам что устроил… За руки хватал его…укусил…рубашку Игоря порвал…зачем?.. Нелепо…смешно…все сам доломал…». — Прости, — выдавливает он из себя пристально всматривающемуся в него мужу, когда они вновь остаются наедине, — Я…такого больше не повторится. — Чего именно? — со вздохом отзывается Игорь, склонив голову и всматриваясь в бледное, посеревшее лицо: «Дурно выглядит он…». — Всего, — кратко бросает Никола, ощущая, что эта реплика куда больше ударяет по нему самому — точно чем-то зарядили под дых до потери половины дыхания, — всего… «Ничего уже не будет», — безлико думает он, — «Ничего…» Игорь не отвечает ему ничего, впрочем, их разговоры теперь отличаются невиданной ранее скупостью. «Видимо, обсуждать мы ничего не будем…наверное и к лучшему. Что тут обсуждать», — безэмоционально думает Никола, как обычно накрывая для мужа стол изо дня в день, — «Не упрекает меня даже… Глупость конечно…сам себя и сдал, мог ведь не признаваться, а коли бы кто другой сказал — отбрехался бы, он бы мне поверил… Так все глупо получилось…рухнуло в один раз… Он ведь говорил…когда себя с Федором сравнивал…а я отмахнулся…думал, что чем больше будет обсуждать, тем хуже, что не надо его душу теребить, волновать, что разберусь с Игорем, смогу все в руках удержать, и комар носу не подточил бы… А не в Игоре-то дело оказалось…». Все кажется ужасающей глупостью, он полагает себя провалившемся во всем. Подвела ли его самонадеянность, уверенность в том, что все сложится ладным, ловко скроенным в его голове образом — ничему из этого Никола не находит теперь оправдания, сгрызая сам себя изнутри. «Вряд ли он меня не хочет больше», — мысли его теперь вязкое, топкое болото, и едва ли он сопротивляется погружению на дно, — «А может и не хочет, стал противен ему… Ладно, захочет — возьмет сам, навязываться не буду, но и сопротивляться не в моем положении…», — невесело усмехнувшись, ночами Никола поворачивается лицом к стене, прикрывая глаза, но едва ли встречаясь со сном, — «Как там Милуш сказал? От мужа только в могилу?.. То-то и оно… Благодарным мне надо быть, что он меня не огрел по щекам хорошенько…да и если огрел по щекам, то малой кровью отделался бы… Да больно он хороший у меня, аж дурно…». С Милушем они теперь только и переглядываются во дворе, и даже мимолетное их нахождение рядом сразу порождает напряжение, ощутимое почти что физически. Николу разрывает, тянет в стороны противоположными желаниями — одна часть желает быть надменной и холодной, и быть, может, даже жестокой к оставившему его возлюбленному. А другая, удерживаемая на цепи околевшим и оголодавшим животным, алкала вновь явиться на порог омеги, молить хоть о капле близости, обещая невозможное и несбыточное. «Я без него сам не свой», — думал он, всякий раз проходя мимо Милушего дома и замирая на мучительные мгновения, — «А он сам…не подходит, даже взгляда на меня не бросает!». Замирает, и все же, проходит дальше, гонимый не то гордостью, не то невыносимостью мысли о том, что будет лишь в который раз отвергнут. «Он меня и не любил никогда», — с бессильной яростью думает Никола, наблюдая за Милушем издали, — «Так, миловался, пригревался…а чего нет-то… Так легко…ему все это так легко далось! Хах, уедет — с глаз долой, из сердца вон, делов-то!». И в один день его заточенному в тиски напускного хладнокровия терпению наступает конец. Выведав момент, когда рядом с омегой нет лишних ушей и глаз, он делает решительный шаг навстречу. — Не передумал? — безо всякой прелюдии произносит Никола тоном холодным и безразличным. И тут же ему хочется ударить себя по лицу — сказанные слова совсем не похожи на попытку наладить что-то, подкрасться издали на мягких лапах, предложить сохранить хотя бы дружбу. — П-привет, — вздрогнув, отзывается Милуш, — Нет, — спустя паузу добавляет, а нервные пальцы уже почти распустили косу, — Я поговорил с Нурсулом, спросил…разрешения. Решили, что до весны подожду. Ответа ему пришлось ждать несколько мучительных дней, прежде чем омега отвел его в сторону, чтобы озвучить свое решение. …— Отпускать тебя не хочу, ты самый близкий мне при дворе слуга, легче уж Николу восвояси отправить, — и при упоминании немилого служилого Нурсул морщится: «Да больно ценит его Святослав!», — Но я понимаю, что такое — душу неволить, несвободным и скованным быть там, где не хочешь. Так что так сделаем- на зиму тут останешься, подумаешь хорошенько, может, все поуляжется. А коли невыносимо тебе будет тут, что делать…уйдешь с весенним объездом в свою родную деревню. — Спасибо! — и отчего-то Милуш чувствует не облегчение, а только умножившуюся горечь… Эта же горечь затапливает его с головы до ног всякий раз, когда он видит Николу. Стыд и вина, плотно сцепленные вместе, становятся неизменными, пожирающими сердце спутниками. И, хотя ему кажется, что он принял единственное верное решение из возможных, от того нелегче — на омегу и глаза поднять трудно. Он готов был покорно сносить от Николы всякую злость и холодность, ощущая это справедливым для себя наказанием, пусть и стоящим почти ежевечерних слез украдкой. В свою избу Милуш теперь приходил глубоко затемно, до последнего цепляясь за самое мелочное поручение или дело, ибо всякий раз на пороге его встречала давящая, подкрадывающаяся из углов цепкими когтями тишина. — Весной, значит… — протягивает в ответ Никола. — Да, весной, — сглотнув, вторит Милуш, не имея силы отвести взгляд от бледного и холодного лица и одновременно ранясь от глубокого и поблескивающего чем-то нехорошим взгляда. — До весны еще много времени, — сделав шаг к омеге, Никола становится рядом, и, поколебавшись, подхватывает теребящую волосы ладонь. «Хочется сказать, что я приходил…но только хуже сделаю, разбережу душу!», — Милуш сглатывает в пересохшем горле, ощущая, как от прикосновения по всему телу скатывается гряда мурашек, — «А может ему уже сказал Игорь… Да только что толку, что приходил?.. Лицом он бледный все равно… Как хочется коснуться его, позаботиться хоть как-то, да только…я и права такого не имею…» — Не надо, — едва слышно произносит Милуш, осторожно отнимая ладони из чужих рук, — не надо нам… — Не надо нам что? — приподнимает бровь Никола, провожая взглядом движение омеги и не позволяя лицу предательски вздрогнуть, — даже видеться и говорить? — Да… так только хуже будет ведь…неправильно. И сердце его болезненно, глухо ноет — как тоскливы были теперь дни, лишенные близости, к которой Милуш так опрометчиво и быстро привязался, и не быть рядом было так же мучительно, как неправильно — быть. «Нельзя так… только мучаться будем, а может и хуже…не удержимся…а нельзя!», — его пальцы выдирают уже которую прядь из косы, что, кажется, этого разговора не переживает вовсе. — Вот как… — хмыкнув, Никола крепче заворачивается в платок, перекрещивая руки на груди, — Знаешь, что меня больше всего злит? — Что? — спустя паузу робко, едва слышно отзывается Милуш, нервно смыкая пальцы на ленте в волосах: «Даже стоять рядом с ним…будто земля не держит! И смотрит так словно…ненавидит?». Сердце его, сжавшееся до точки, делает очередной болезненный кульбит. — Что тебе пуще всего важно, что другие о тебе думают, — резко восклицает Никола, зло сощурившись, — Хорошим ли считают, правильным, обмывают ли кости! И что слова твои о том, как я люб, не стоят и гроша ломанного — ведь молва людская дороже! Я бы ради тебя… — уголки его губ вздрогнув, искажаются: «Мужа бы бросил, а не отпустил бы…ох, страшно думать, что сделал бы, коли не отпустил бы! Да не нужно это ему!», — а тебе, видите ли, трудно по двору ходить да людям в глаза смотреть стало! Лучше бы я тебя, лицемера малодушного, никогда не знал, — в сердцах заканчивает он, — Никогда! И, не дожидаясь того, как любимое лицо окончательно исказиться в слезах, Никола круто разворачивается, уходя в противоположную сторону двора. Его же собственное лицо замирает в надменном, холодном выражении, скрывающим пылающий внутри пожар. — А ты чего уши греешь? — и попавшему под руку мальчишке достается крепкий подзатыльник, — Репу пропололи? — Ауч! — тот морщится, — Да, все мы сделали! — Что ж, пойдем поглядим, как сделали, — хмыкает Никола, утягивая пойманного в сторону обширно разбитого огорода. Он топит терзания сердце в делах, упрямо не позволяя исподволь вглядывающимся в его лицо досужим сплетникам насладиться ни одной сколько-нибудь яркой эмоцией. Не ища не сочувствия, ни разговора, ни совета, Никола просто продолжал делать что должно, так, словно его жизнь и не разламывалась на две не скрепляемые половины. И только оставшись наедине с собой, он позволяет слабину. «И вот…опять…наговорил ему…гадостей», — омега садится за стол, роняя голову на локти, сам желая скрыться от своих чувств, — «Нет бы…потихоньку…я ведь знаю, что ничего не стоит его загнобить… Я все ему правильно сказал! Правильно! Все так и есть! Он как овца, которая из стада выбиться боится! Овца!!!», — злость душит, мешаясь с болью сердца в неразделимый, тяжелый клубок, — «А ведь говорил, люб, мил, да толку от его любви, если ему людская молва о себе дороже! Слабый, глупый плакса!!! И чего я только в нем нашел такого! Да мой Игорь в тысячу раз лучше его!», — Никола чувствует, как горло сковывает, а грудь будто каленым железом прижигают, — «Зима…зимой тут будет…может все-таки, у меня получится…тихонечко… Нет, ничего у меня не получится… Уедет и все…и все! Забуду его! И будет все как прежде, как ничего и не было!», — он пытается сглотнуть комок в горле, с ужасом осознавая, что глаза начинает щипать горькими, выжигающими слезами. — «Ненавижу…ненавижу его вообще!». А перед глазами нетленным образом встает лицо Милуша, и всхлипнув, Никола до царапин сжимает в кулак ткань сарафана на груди, раскусывая губы в кровь. Не хочется выпустить из себя ни всхлипа, ни звука, и от того боль, что распирает тело изнутри, только множится: «Зачем я…зачем я так сказал…я даже видеть его толком не могу, прячется от меня, как от лихорадочного! И сам небось по ночам слезы льет! Следующей весной…удержать бы его…да как уже удержишь! Ненавижу его!!! Он так легко от всего отказался, а я…я даже говорить с ним не могу нормально!!! То убить хочется, то на коленях ползать, лишь бы одумался! Почему…почему он…такой… А я…я ничего не могу сделать! Ничего не могу исправить!». Поглощенный своими чувствами, он не слышит, как дверь тихо открывается. «Плачет…», — Игорь всматривается в узкую, худую спину, содрогающуюся в подавляемых из последних сил слезах, — «А я ведь его никогда плачущим не видел…даже когда пес Егоров покусал… И когда от лекаря после течек пустых выходил, лицом мрачнее грозовой тучи, а слез не проронит, губы сожмет, зубы сцепит, а плакать не будет!». Поколебавшись несколько мучительных для себя, минут, альфа, коротко поджав губы, так же тихо отступает. Этой ночью Никола, бесконечно терзаемый своими чувствами, вновь не может уснуть. «Ходил с глазами красными…плакал, точно плакал… И пусть плачет! Вот пусть! Сам все разрушил, сам испортил, так пусть плачет, если ему хоть сколько-то не все равно!», — он крутится с боку на бок, терзая края подушки, — «Пусть… До весны глаза мозолить станет… А может Нурсул так время тянет, не хочет отпускать, но и отказывать тоже… Да нет, такой бы прямо сказал!» Из вязкого потока мыслей его вырывает ладонь, что ложится на талию, притягивая в теплое, крепкое объятие. До боли стиснув челюсть, Никола зажмуривается. Какая-то часть его совсем по омежьи хочет вновь расплакаться, и, развернувшись лицом к альфе, просто уткнуться в широкую грудь, вдохнуть утешающий, знакомый запах. Но тело деревенеет, замирая, не позволяя обернуться. «Видано ли дело, мужу о любовнике плакаться…», — думает он, сцепив зубы до боли в челюсти, — «Надо хоть какую-то гордость иметь… А ведь… Милушу и плакаться некому…». И эта мысль вызывает еще один приступ горечи, что все-таки срывается с губ ставленным, глухой не то всхлип, не то стон. На мгновение Николе кажется, что сейчас муж что-то скажет, но этого не происходит, но и объятия тот не размыкает, укутывая его ровным запахом осоки. А поутру Игорь садится рядом на лавку, подхватывая в руки его холодную, костлявую ладонь. Никола даже не сразу понимает, что происходит, и только спустя несколько мгновений вздрагивает, поворачиваясь к альфе. И от внимательного, глубокого взгляда карих глаз ему становится всамделишно больно. — Ты злиться на меня должен, — разомкнув губы, произносит Никола, отстраненно подмечая, как хрипло и глухо звучит собственный голос: «Не говорит со мной толком, не трогает…или это я с ним не говорю?.. Даже не знаю как у него с дружиной дела…», — или противен стал настолько, что и злости никакой нет? «Глупый…поймал бы с альфой его, с ума бы сходил от злости и ревности… Да к этому цыпленку разве будешь ревновать? Смешно, что я с Милушем сделаю… А все равно, страдает он так, никогда его таким не видел…», — едва заметно поджав губы, Игорь просто прижимает омегу к себе, — «А от его страданий и у меня душа не на месте…». — Устал я с тобой в дрязге быть, — вздыхает он, поглаживая давно не видевшие должного ухода волосы, — Что сделано — то сделано, и пришлого не воротить. Коли сказал ты, что не повторится такого боле, забудем и будем дальше жить, как жили. «Я…я должен ценить то, что есть», — губы Николы искажаются в нервной усмешке, — «А не то, чего нет и уже больше не будет…», — он опускает голову на плечо альфы, прикрывая глаза, — «Милуш отказался от меня, а Игорь все выкрутасы мне простил, вот и весь итог, все здесь ясно… А буду бегать за ним дальше, только себя позорить стану…и его… и так уже опозорил… А насильно мил не будешь…». — Прости меня, — едва слышно произносит Никола, почти что вгрызаясь зубами в плечо альфы в попытке сдержать слезы, что норовят навернуться на глаза, унижая его непривычной слабостью. «Гадко…как же гадко от всего этого… Такой он хороший, что тошно аж, но от самого себя пуще всего прочего…ведь только помани меня Милуш пальцем…и все, только пятки бы сверкали!», — горечь, затапливающая его с головой почти невыносима, — «И гулял бы с ним за его спиной, ничего бы не чурался…из одной постели в другую… Все равно мне было бы, а теперь сижу тут побитой, скулящей собакой… Жалкий!». — Не плачь, душа моя, — ласково произносит Игорь, обхватывая лицо омеги и мягко поглаживая осунувшиеся щеки, что и без того были худы, — Наладится все! «Ничего не наладится», — Никола до крови прикусывает язык, чувствуя, как от прикосновений альфы в купе с ласковыми словами горло сдавливает, — «Ничего…просто стерпится, так ведь и бывает в жизни…стерпится-слюбится, а все прочее забудется…». — Пойду я, надо проконтролировать как там молодняк огород прополол, — откашлявшись, он встает со скамейки, отводя глаза в сторону, — Вечно норовят то сорняков оставить, то ряд саженцев выполоть…так зимой с голода помрем все. Собственная слабость ощущается унизительной, и милосердное сочувствие мужа ничуть не поддерживает, лишь подчеркивает всю совокупность вопиющей несостоятельности. Игорь, поджав губы, кивает, провожая его взглядом, что горит меж Николовых лопаток Проходит седмица, а затем и другая, деревья облачаются в свои ало-рыжие наряды, и все замирает для омеги в сером безвременье. Полученное от мужа прощение едва ли облегчает сердечные тяготы, все краски теряют яркость, из всего уходит вкус. «Вырвать бы это глупое, никчемное сердце», — сидя у веретена, он зло усмехается оскаливающейся изнутри пустоте, что проходилась когтями по незаживающей ране, — «Толку от него никого, пустой звук…». Но все же, нет-нет, но они сталкивались взглядом или коротким, скупым словом, и тогда Никола цедил вынужденную реплику сквозь зубы, и от того, как Милуш кивал, отводя глаза в сторону, ему всякий раз хотелось расцарапать свои запястья до крови. И, противореча и своему поведению, и доводам разума, порой Никола все равно стремился исподволь, хотя бы издали окинуть взглядом свою муку, словно боясь, что забудет черты, что являлись всякий раз, стоило ему закрыть глаза. И особенно болезненно видеть на губах омеги столь редкую теперь улыбку — когда, к примеру, кормилец передавал Милушу знатно подросшего царевича, а тот, цепко ухватывает светлые пряди в кулачок. В эти моменты словно злая рука громко бряцает по туго натянутой внутри струне, и с горчащей, предельной очевидностью становится ясно, что ненавидеть Милуша сильнее, чем любить, он пока не в силах. Все это обещает тянуться до самой весны, пока в один день Николу не окликают посреди двора. — Тебя царь к себе просит. Сейчас. — Ясно, что, когда царь зовет, это всегда сейчас, а не потом, — холодно огрызается он, отряхивая налипшую на передник грязь. «Хм…а с чего бы? Вроде все по двору, что должно быть сделано, на месте», — размышляет Никола по дороге в большую гридницу, что после потери терема стала служить приемной залой, — «Может, конечно, Нурсул за Милуша нажаловался… Да тоже странно, не стал бы он уже втягивать Святослава в эти омежьи разборки, наказал сам бы, нашел бы повод, коли захотел бы за своего любимца меня прижучить… Да и времени уже прошло… Так, к осенинам начали готовится, может, приедет кто из князей ближних и надо для того все сделать?». Войдя в гридницу, он опускается в положенном глубоком поклоне, а подняв голову, осознает, что подле царя стоит Игорь. «А он что тут делает?», — замерев, Никола переводит взгляд с одного лица на другое, стремясь не выдать замешательства. — Твой муж собрался второго омегу сватать, — протягивает Святослав, внимательно всматриваясь в реакцию Николы, — что ты об этом думаешь?