Единственные

Заданный царем вопрос повисает в воздухе. И заминка между ответом длится буквально несколько секунд, в течение которых Никола переводит взгляд с одного лица на другое. Но и за это ничтожное время в голове успевает пролететь рой мыслей, сжимающийся до одной, предельно конкретной точки. — Я ведь бесплодный, — отзывается Никола, чувствуя, как в горле резко пересыхает, — поэтому… — Я просил не о твой плодовитости, а о том, против ли ты сватовства своего мужа, — усмехается Святослав. — Я не против, — таким же непроницаемо-ровным тоном отвечает Никола. «Вот же омега…», — хмыкает царь, что на самом деле, благодаря собственному омеге уже связал концы с концами в этой истории, — «Это, конечно, аргумент, да только вот не видел я ни разу, чтобы Игорь на другого омегу смотрел, окромя него. А дитя…дитя ведь можно взять из сирот!». О развернувшийся на дворе драме он знал от мужа — растерянный, не знающий, что делать с признанием Милуша Нурсул пришел за советом. И тем неожиданней было увидеть на пороге Игоря, что выбрал столь нетривиальное решение вопроса. — Что ж, ясно, — хмыкает Святослав, — можешь идти, Никола. Опустившись в положенном глубоком поклоне, тот разворачивается, с ровной спиной и недрогнувшим лицом выходит, оставляя альф вдвоем. Но далеко Никола не уходит — сделав пару шагов с крыльца, оседает на ступеньку, обхватив голову руками. «Сватать… второго омегу?», — слова гудят в голове, пульсируя пятнами перед глазами, — «Он же…он же про него?! Не мог ведь он пойти к царю шутки ради!». Разумеется, далеко Никола не уходит — меряет нервными шагами землю, изнеможенный ожиданием. Время растягивается в терзающую бесконечность, однако в действительности едва ли проходит больше получаса, как Игорь выходит из гридницы. — Не ярись, Николушка, — сразу произносит он тоном ласковым и примирительным. — Ты какого лешего меня не предупредил?! — шипит в ответ омега, — Ты в своем уме вообще?! Что ты выдумал?! Почему такое затеял, а мне ни слова?! — подавшись вперед, он вцепляется в рубаху мужа, — Или эта шутка такая злая, за все в отместку?! — Ты бы переживать раньше времени начал, — пожимает плечами Игорь, — А не выгорело бы дело — огорчился бы пуще прежнего, и так на тебе лица нет! — А если бы я против был такой затеи?! — продолжает возмущаться Никола, во многом лишь от переполняемых до самых краев чувств. — Если бы был против — сказал бы при царе и дело с концом, — и, воспользовавшись заминкой, Игорь ловко укладывает ладонь на поясницу взбудораженного омеги, притягивая к себе, — Ты только не волнуйся, душа моя, — он зарывается кончиком носа в волосы, — Мне твои муки нет никаких сил видеть уже, вот и пошел к царю за разрешением. «Ладно, не здесь же все это выяснять!», — насупившись, Никола одаривает Игоря неопределенным взглядом исподлобья, впрочем, не торопясь разомкнуть объятие. — Вечером поговорим, — оглядевшись, произносит он, — тут больно много ушей да глаз! В ответ Игорь кивает, и, подхватив пальцем его подбородок, притягивая к себе ближе. Поцелуй длится недолго, и спустя несколько мгновений, обменявшись многозначительным взглядами, пара расходится в разные стороны. Да только Милуш, что в то время проходящий по двору, пусть и издали, но замечает их. «Помирились…», — от увиденной картины сердце тихонько, но болезненно укалывает, — «Это хорошо! Хорошо!», — встрепенувшись, он отворачивается, навешивая на лицо улыбку, — «Хорошо…». А Никола проводит весь оставшийся день в деятельной суете, да и та не помогает справиться с покалывающем во всем теле волнением. Серая опустошенность, плотно накрывающая его все последние недели, потрескалась, опадая кусками, обнажая взволнованное и уязвимое. «Сумасшедший», — рассеяно думает он, перебирая тюки, набитые волокном для пряжи, — «Просто сумасшедший!». И вечером Никола насилу может дождаться возвращения мужа — беспокойные руки перетирают все горшки и плошки, начищают печь, перетряхивают сундуки, все что угодно, лишь бы не замирать в неопределенности. — Ты серьезно готов сосватать его?! — восклицает Никола, едва альфа переступает порог дома. «Ради…меня?», — и это он уже не озвучивает, но сама мысль пускает по позвоночнику тревожно-трепетную, щекочущую дрожь. — Да, — кивает Игорь, словно обсуждает покупку новой коровы, а не возможность привести в дом еще одного мужа, — Царь же разрешил. — Ты представляешь, что будет? — спустя паузу, протягивает Никола, будто сомневаясь, что его муж действительно осознает принятое им решение, — Двор с ума сойдет! — Да все и так уже пошептались, кто хотел, — пожимает плечами Игорь, сбрасывая с плеч кафтан, — а так хоть по уму все сделаем. — Как тебе это вообще в голову пришло?! — качает головой Никола, кося взгляд на альфу — происходящее все еще кажется полусном, в который сложно поверить. — Да как… сил нет на тебя смотреть такого, — Игорь, подойдя к нему, обхватывает лицо ладонями, — Будто неживой наполовину стал, а то и весь! Ни улыбки, ни радости, и глаза пустые, ночами не спишь, бродишь, как русалочий дух, плачешь втихую… — его пальцы мягко поглаживает впалые, заострившиеся еще сильнее за последние недели щеки, — надоело тебя таким видеть! «Да, с нежитью под боком мало кому нравится», — хмыкает Никола, всматриваясь во внушающие уверенность карие глаза, — «И едва ли меня можно было назвать последний месяц хорошим мужем… Но откуда он вообще знает, что я плакал?! Один раз ведь только не удержался!». — А еще узнал, что Милуш по весне уехать собрался, омеги шептались, кто на его место встанет. Ну, я походил, подумал…что если так уж он мил тебе, то пусть лучше будет так. А то… — А то что? — Мало ли, что бы ты выдумал, — вздыхает Игорь. — Думаешь, он бы весной уехал, а я бы в петлю полез? — Никола выразительно, почти насмешливо приподнимает бровь. «Проверять не хотелось бы…», — внутренне хмыкает альфа, — «Если он тогда в такое безумие впал…мало ли… Не стоило бы это все того!» — Прокормить и нарядить двух омег я смогу, даром что ли воевода теперь. К тому же нам и так изба побольше положена, тесниться не будем. Да и ребенок…знаю, что ты хочешь детей, но своих, да не дают нам Боги. Может, Милушевых бы ты полюбил… «Дети…от них…да, полюбил бы», — и сердце Николы замирает, — «Звучит безумно, да если сложится…ох, страшно поверить даже, что может сложиться… И так говорит, ладно все, одно к одному!». — Никто не берет уже вторых мужей, — но разум упрямо возражает. — Да, но брали же раньше, — пожимает плечами Игорь, опускаясь на лавку за стол, — у меня прадед рассказывал, что его отец был вторым мужем… «Да уж, гомон будет до луны и обратно», — Никола в задумчивости барабанит пальцами по предплечью, — «Хотя…да пусть хоть лопнут все! Да только вот…». — Так что на ужин? «Такой он…простой как валенок иногда, думаю, что знаю его как облупленного, а потом, как что выкинет!», — шумно выдохнув, Никола разворачивается к печке, подхватывая в руки ухват и вытаскивая настоявшиеся, крепкие щи. Лично у него аппетита нет совершенно — слишком много внутри клокочет волнения. Накрыв полный стол, он впервые за многие дни садится на лавку подле мужа, осторожно опуская голову на его плечо. И, пока Игорь утоляет голод, Никола пространным взглядом упирается в намытый до скрипа пол, пытаясь осмыслить все происходящее. — А если бы…если бы я…с альфой загулял, что бы ты сделал? — в какой-то момент тихо вопрошает он. — А ты бы загулял с другим альфой? — хмыкает в ответ Игорь, откладывая в сторону ложку. — Нет, — спустя паузу отзывается Никола, в сам момент ответа осознавая непреложную истинность произносимых слов, — никакого другого альфу кроме тебя я бы не полюбил. — Потому что ты и меня не любишь? — протягивает Игорь, насмешливо приподнимая бровь. «Да что он вообще!», — вспыхнув столь редко возникающим румянцем, Никола поднимает голову с плеча мужа, окидывая раздраженным взглядом исподлобья. — Вот, другое дело, — мягко усмехнувшись, тот укладывает ладонь на заалевшую щеку, — я уж думал, ты вовек с лицом русалочьим ходить будешь… — Не уж то по моему злому лицу скучал? — хмыкнув, протягивает Никола у самых уст мужа. — А может и скучал, — отвечает Игорь, провокативно прикусывая манящие близостью губы. В ответ Никола кусает куда более ощутимо, нарываясь на ладонь на затылке, что вовлекает его в глубокий поцелуй. «По всему скучал», — сомкнув руки на спине омеги, Игорь утягивает его на свои колени, — «Как не со мной был, вроде и рядом, а на деле…». «Шутит так…а может и не шутит», — разорвав прикосновение, Никола облизывает губу, ощущая, как живот стягивает в тревоге и трепете, — «И ведь не переспросить, только дураком выставлю, то ли себя, то ли его… Хотя только дураку и хватит смелость на то, что он удумал!». — А ты значит, так меня любишь, что готов со мной и другого омегу взять, коли он мне мил? — с вызовом произносит он, а сердце в груди предательски пропускает удар, — И все равно тебе, что люди скажут? — Да, — просто отвечает Игорь. И от этого короткого ответа, спокойствия и непоколебимости на лице, Никола громко цыкает, и, обхватив руками лицо альфы, целует его сам — сильно, немного зло и отчаянно. Вспыхнувшая искра разгорается ярче — руки Игоря бродят по спине, сминая ткань и прижимая к себе крепче, и спустя несколько мгновений он поднимается на ноги, подхватывая на руки и омегу. — Хочу тебя, — ошпарив ухо, шепчет Игорь. Несколько коротких шагов — и они, сплетенные в объятие, падают на лежанку. Руки альфы ласкают сильно, даже чуть грубовато, но это только распаляет омегу. А тому не хочется прелюдии, долгой ласки — Никола стягивает с плеч мужа рубаху, призывно размыкает бедра, нарочито и провокационно подаваясь вперед тазом. Это возвращается ему задранным до груди сарафаном, рукой, что, вплетаясь в волосы, отводит голову в сторону, открывая шею для пылких поцелуев на грани с укусами. И все напряжение, скопившееся меж ними, все молчание и все не случившиеся прикосновения сливаются в глубокие толчки, горячее движение друг другу навстречу. Никола царапает нависающие сверху плечи, чуть морщась от ощущения растягивающейся плоти, подхватывает ласкающие его губы, крепко смыкает худощавые лодыжки на пояснице мужа, отдаваясь с той чувственной пылкостью, что только и может растопить сгустившиеся за многие седмицы холод в груди. «Ох», — откинувшись на подушку, Никола переводит сбитое дыхание, — «Так…так давно не было с ним…уже и не думал, что будет…». — Чего ты? — ласково протягивает Игорь, проходясь языком по взмокшей, сладко пахнущей крыжовником шее. На метке омеги красуется яркий поцелуй, освежающий давно заживший и прижившийся след. — Да…подумал, что ладно ты все придумал, но не согласится Милуш, слишком это… — вздыхает Никола, опуская голову на мужнюю грудь: «Слишком много смелости надо, ему такое тяжело будет, столько внимания, разговоров…» — А еще я столько гадостей ему наговорил… — Это ты можешь, — протягивает альфа, проскальзывая кончиком пальца по оголенному плечу, — обиду затаил, что отказался он с тобой дальше миловаться? — С чего ты взял, что он отказался со мной миловаться? — фыркает Никола. — Так громил бы ты избу, коли бы это он тебе надоел? — хмыкает Игорь, выразительно приподнимая бровь, — Да и поглядел я потом за вами — он чуть тебя увидит, глаза в пол, и вид, как у провинившегося кутенка… — Удивительный ты мужик, Игорь, — вздыхает Никола, приподнявшись и упираясь ладонями в грудь альфы и взирая сверху- вниз в знакомое в каждой черте лицо. «Только мне тебя Боги на радость послали, а тебе меня — на беду, не иначе…», — думает он, едва заметно поджимая губы, — «И по что любит меня так…так, что даже и Милуша в дом готов привести!». …Утянув пояс и подхватив в руки нож, Никола идет к покосившемуся на бок, худому крышей хлеву. Он, старший в семье из шестерых детей, за неимением отца-альфы и сгинувших на войне братьях, давно держит в руках заботу о младших, всех, как и он, на подбор омегах. И сейчас ему предстояло забить тучного, проедающего слишком корма и давно не приносящего потомства хряка. Раздражения от того Никола испытывал немало — придется тратить время и на забой, и на разделку, и как-то попытаться сохранить мясо до зимы. Дойдя до хлева, он обнаруживает хряка храпящим в углу. Но, словно почувствовав в блеске ножа нечто сулящее для себя нехорошее, животное, потянувшись, поднимается на копыта. — Иди сюда, — притворно-ровным голосом протягивает Никола. Хрюкнув, хряк пятится в сторону, а он в свою очередь в два прытких шага оказываете рядом, стремясь загнать животное в угол. Да не выходит — проявив недюжинную для своего веса прыть, хряк ловко вырывается от попыток схватить себя за бока. Досадливо выругавшись, Никола вынужден выйти из хлева на улицу, пытаясь теперь поймать хряка в более широком пространстве двора. А тот, дразня противным хрюканьем, продолжает ускользать, и в очередной попытке сомкнуть руки на свином хвосте Никола спотыкается, встречаясь носом с землей. «Ух!», — поднявшись на ноги, он мельком оглядывается, ища взглядом животное, но натыкаясь на незнакомого альфу, что наблюдает за ним, оперевшись о покосившийся забор. «И чего пялится», — с раздражением мелькает в голове Николы, — «Нашел себе потеху!». Незнакомец выглядит вполне себе миловидно — высокий рост, широкие плечи, соломенные волосы и темные глаза, но ничего из этого его не привлекает. Посторонний наблюдатель раздражает примерно так же сильно, как и вырывающуюся свинья. Это и придает сил, и сделав глубокий выдох, Никола таки загоняет животное в угол, пусть и после десятка минут догонялок по загону. — А ну иди сюда! — обхватив мощную шею, он наваливается на хряка сверху, сжимая бока острыми коленками. Взмах ножом — и не без удовлетворения Никола наблюдает брызнувшую на землю теплую кровь. «Грязно конечно…но надоел, сил нет!», — фыркает Никола, поднимаясь на ноги. Он оборачивается на альфу с вызовом, ничуть не скрывая и не чураясь своего растрепанного вида, испачканного сарафана, заляпанного кровью и пылью. — Ловко ты с ним управился, — протягивает незнакомец. Никола, одарив его холодным взглядом из-под ресниц, только лишь вытирает руки и лезвие о передник, после пряча нож за пояс. — А вынесешь воды напиться? — добавляет альфа. «А чего еще тебе, может, и накормить, и спать уложить?», — раздраженно думает Никола, но оставляет эту мысль при себе. Вступать в лишний диалог совершенно не хочется, мало ли, за какое слово альфа зацепится. И будь на его месте кто-то из соседей, он бы и вовсе проигнорировал просьбу, но судя по одежке, донимающий его был из царской дружины, разбившей неподалеку от их деревни лагерь. Сходив в избу, Никола молча протягивает альфе кружку воды, так же молча наблюдает, как тот ее опустошает, чтобы после забрать. Но, когда он тянется к кружке, альфа не сразу отпускает ее, позволяя их рукам соприкоснуться на лишнее мгновение. «Малахольный какой-то!», — внутренне фыркает Никола, , удостоив незнакомца лишь скупым прощальным кивком головы и после уходя в дом, — «Только от дела отвлек, освежевать же еще надо! Нашел вообще, на что пялиться!». О незнакомце он забывает почти сразу — слишком много дел и забот лежит на его плечах. А спустя несколько дней его окликает отец-омега. — Тебя сватать приходили. «Сватать…», — хмыкает Никола, утирая выступивший на лбу пот. Урожай его совсем не радует — репа уродилась мелкая, полугнилая, а значит, снова придется думать, чем кормить младшие рты. Вообще, его срок давно подошел, угрожая оставить вековухой в родном доме. Да только сватать его не торопились, но тому Никола не удивлялся. Больно норовистым, грубым омегой он слыл, за словом в карман не лез, да и внешностью не удался. А иные, совсем дурные варианты, он отбрасывал сам, отказываясь идти мужем к вдовцу-пьянице, втрое старше себя — лучше уж своих братьев поднимать, чем чужой приплод нянчить. — Кто-то из наших? — только и спрашивает он. — Нет, это… — Я согласен, — перебивает он. — Даже не спросишь, кто? — с удивление восклицает отец, приподнимая бровь. — Говорю, согласен, — с раздражением вторит Никола, — Не важно. «Лишь бы уехать отсюда, да подальше», — мрачно думает он, — «А там уж видно будет…будто большая разница меж всеми этими альфами, между ног и в головах все одно». Выпрямившись, он потирает затёкшую, болезненно ноющую спину, — «Нормальный будет — притремся уж как-нибудь. А коли обижать станет… Так оно еще лучше, годик- два — и буду вдовцом при хозяйстве…». И губы его расходятся в глубокой, нехорошей усмешке. Однако, когда на следующий день в избу приходит тот самый кареглазый альфа с мягкой улыбкой, Никола испытывает определенную растерянность, впрочем, ни ее, ни удивления, ни тем паче воодушевления, он не выражает. «Выкуп какой принес», — он молча, с непроницаемым лицом оглядывая пригнанный в родительский двор скот, выложенные на стол ткани и украшения, что могли сослужить службу для его младших братьев, — «За меня, смешно даже…». — Что, понравилось, как свинью заколол? — усмехается он вместо приветствия. — И это тоже, — просто отвечает Игорь, накрывая его ладонь своей. На это Никола не отвечает ничего — лишь окидывает альфу сощуренным взглядом исподлобья, не выдавая и капли кольнувшего грудь смущения. «Где я бы вообще такого мужа нашел, что моего любовника принял бы как своего мужа…», — думает Никола сейчас, не удерживаясь от печальной и нежной усмешки. — Но ты должен понимать, что коли я его в мужья беру — то и ответственность буду нести, как положено, и перед Богами, и перед людьми, — Игорь, заправив выбившиеся волосы за ухо, укладывает ладонь на его щеку, — Уж не знаю, полюблю ли его, как тебя, но защищать, уважать и заботиться буду так же, а там…время покажет уже. И, если тебе то будет не к душе, то ты сразу скажи, ведь брак потом обратно не воротишь. «Не к душе будет…», — Никола не удерживается от нервной усмешки, — «Да тут уже не выбирать. Это лучше, чем он уедет или будет…с кем-то другим еще. Он хороший альфа, а Милушу нужен альфа…». — Нет, — он укладывается на грудь мужа, прикрывая глаза, — Я все понимаю. А тот, опустив ладони на его спину, мягко бродит по ней руками, проскальзывая кончиками пальцев вдоль острых позвонков. — Игорь, — спустя долгую паузу он окликает альфу, приподнимая голову. — Ммм? — Спасибо, — тихо, почти одними губами произносит Никола, после вновь опуская голову на грудь мужа, будто смущаясь мягкой, понимающей улыбки, что распустилась на его губах. И уже на следующий день он собирает Игоря на разговор с Милушем. — Не пугай его только, — напутственно назидает Никола, не находя себе места от волнения. — Я разве пугать его иду? — хмыкает Игорь: «Хотя, тогда я не сказал ничего, а он действительно испугался…» — Все равно, — разгладив складку на рубахе, Никола со вздохом опускает голову на мужнее плечо, — он пугливый, робкий… И такого точно не ожидает. А еще и альф боится, тем более тебя! — Не переживай, — кивает Игорь, поглаживая его по голове, — уж не съем я его. Поводив мужа внимательным взглядом, Никола пытается занять себя делами, да едва ли выходит — все валится из рук, все его мысли далеки от царского огорода, кладовых и утвари. «Боги, да что он там так долго!», — он ходит по двору раздраженной кошкой из стороны в стороны, — «Нечего там так долго обсуждать!». — Ну как?! — едва завидев альфу, он подскакивает к нему, не в силах сдержать своих нетерпения и волнения. — Не знаю, — протягивает Игорь, почесывая затылок, — он толком и не сказал ничего, слушал только, кивал, да в пол смотрел… Немного он…малохольный какой-то? В ответ Никола не удержавшись, закатывает глаза. — Не он малахольный, а дело из ряда вон! — Во всяком случае, отказа я тоже не получил, — вздыхает Игорь, — Сказал, что ты к нему тоже придешь. Так что…ты лучше знаешь, что ему сказать. «И то верно», — поджав губы, кивает Никола, — «Ладно, полдела сделано!». Порыв тотчас побежать к Милушу он давит, уговаривая дать омеге прийти в себя и немного осмыслить полученное предложение. Поэтому вся его неумная тревога выливается на голову Игоря, которого он мучает ходящими по кругу расспросами о том, как прошел разговор. — Да все сказал я тебе уже! — на пятый раз восклицает альфа, сгребая его в объятье и прикусывая шею, — Ты терпение имеешь хоть какое-то?! — Имею, — насупившись, бурчит Никола, утыкаясь в плечо мужа. Он и сам себе был непривычен, и самому было странно от собственного волнения и нетерпения, от зудящего изнутри чувства, что и минуты покоя не давало. В итоге, не выждав и трех дней, он, выведав момент, когда Милуш точно дома, пробирается к его избе. — Здравствуй, — произносит Никола, решившись войти без стука. — Здравствуй, — тут же тихо добавляет Милуш, опуская голову и перебирая пальцами складки передника, — Ко мне Игорь приходил…свататься. — Ты думаешь, я не знаю? — хмыкает он прикрывая за собой дверь. В повисшей тишине скрип половиц отзывается мурашками по коже, и несколько шагов от порога до лавки — будто по углям пробежаться. «Ужасно скучаю по нему», — Николово сердце замирает, сжимаясь, — «Вроде на одном дворе живем, вижу каждый день, а словно за тридевять земель от меня!». Набрав в грудь воздуха, Никола мягко подается вперед, размыкая руки. Милуш, вспыхнув щеками, сначала чуть отстраняется, а после, зажмурившись и качнувшись вперед, позволяет обнять себя. Николе же и дышать страшно — он крепче смыкает руки на спине омеги, прижимая к себе и утыкаясь в шею. От мягкого, тонкого и знакомого запах липы голову кружит, а руки холодеют, и несколько минут они просто молча сидят подле друг друга. — Это всерьез все? — тихо произносит Милуш, когда объятие наконец размыкается. — А ты думаешь, это похоже на шутку? — усмехается Никола, подмечая, как похолодели от волнения руки, и разве что кончики пальцев еще не начали дрожать. «Разве что на какую-то совсем злую и жестокую…», — заправив прядь за ухо, Милуш отводит взгляд в сторону. — А как же мы…втроем будем жить?.. — растерянно вопрошает он. Когда он увидел на своем пороге альфу, сердце разом ушлом в пятки, и ноги приросли к полу. «Он же…тогда отпустил, неужели сейчас пришел отношения выяснять!», — оцепенело думает он, до боли смыкая пальцы на дверном косяке. — Не бойся, — Игорь выставляет ладони вперед в примирительном жесте, — Я только поговорить пришел. «О чем же?..», — сглотнув, Милуш молча кивает, отступая на шаг и впуская альфу в свой дом. На деле пропускать Игоря не хотелось, как и говорить с ним, но возразить он смелости не набрался. А дальше уже после первых слов альфы на него нападет оцепенение — Игорь без долгих подводок и расшаркиваний переходит к сути, которую излагает весьма быстро. — Эм… — но альфа явно теряется от отсутствия почти какой-либо реакции и вопросов, — Ну, ты подумай. Никола к тебе еще придет, поговорите про это. «Да это…это просто невозможно», — думает Милуш, затворяя дверь за незваным гостем, — «Хочет…взять меня замуж? Меня? Он?..». И, когда, как Игорь и обещал, на его пороге появился Никола, все внутри упало куда-то глубже земли и одновременно взмыло ввысь — и Милуш уже сам не знает, хочется ему поверить в невозможное или сбежать с утроенной скоростью. — Да так и будем, — а Никола говорит уверенно, отбрасывая все сомнения и вопросы, что выражал наедине с мужем, в угоду хотя бы призрачному шансу быть рядом с возлюбленным, — еще лучше будем жить, чем сейчас! Игорь…он хороший альфа, добрый не обидит тебя, ни к чему не принудит. Будешь как за каменной стеной! Я ведь понимаю… — он подхватывает руку Милуша, мягко сжимая, — без альфы все таки сложно, все течки на травах не просидишь! «Как же он его любит…если вообще ему в голову такое пришло, и меня в мужья позвать», — Милуш печально улыбается, — «Другой бы меня за волосы к столбу позорному бы выволок…» — И главное… — сглотнув в сжатом волнением горле, Никола продолжает, — уезжать тебе не надо никуда будет, не надо будет нам расставаться! — Игорь сказал, что царь разрешил…правда? — уточняет Милуш. — Да, — с удовлетворением отзывается Никола, — Пусть и не делает так давно никто, но ничего страшного! Не самое чуднОе, что можно выдумать! Я… я бесплоден еще, — торопливо, словно стесняясь сказанного продолжает он, — Понимаю, безумно звучит, но… Игорь очень хороший альфа, и я бы твоих детей от него любил как своих, любил бы так, как тебя люблю! «Да что же он молчит!», — с нарастающим отчаянием думает Никола. — Да, я понимаю, разговоры пойдут, но царь разрешил, и это главное! И сколько они говорить будут? Устанут языком молоть рано или поздно, да и не дам ни я, ни Игорь обижать тебя! — Скажи ты…ты сам любишь Игоря? — наконец отзывается Милуш: «Так целовались они у гридницы…». Этот вопрос мучал его все проведенные вместе дни и ночи, и, пусть он не знал, какого ответа ждет, или какой расстроит его больше, не задать его он не мог. «Люблю ли я Игоря…», — мысленно вторит Никола, ощущая волну смятения. Его бы ничуть не покоробило дать отрицательный ответ, и некоторое время назад он был бы вполне уверен в нем, да только не лукавил ли? Ведь перед глазами невольно встает образ последней близости с мужем — пылкой, страстной, и явно далекой от равнодушия. — Я…не знаю. Быть может, да, но не так, как я люблю тебя, — вздыхает он, — Я его мужем не выбирал, просто согласился, мне все равно, за кого было идти, лишь бы из родной деревни уехать. Но мы долго уже вместе живем, и он самое дурное во мне терпит и любит… и я к нему привык и привязан, и случись с ним что — никакого другого альфу бы не выбрал никогда. Но… — он делает паузу, всматриваясь во влажно поблескивающие голубые глаза, — Тебя я тоже люблю! Иначе, чем Игоря…сильнее, наверное, я…я никогда таких чувств не чувствовал, как с тобой, никогда…не терял так над собой контроль! Это рассуждение дается ему не так уж просто, задевая нечто уязвимое, живущие в самой глубине души — быть искренним с собой не легче, чем с Милушем. — Я не уверен, что…смогу…ну, с ним… — отзывается омега, розовея щеками, — он все же… все же он твой муж, твой альфа. «А мне так…под свое крыло возьмет, постольку-поскольку…», — тихо вздыхает Милуш. «Был мой, а станет общий!», — мысленно возражает Никола, да прикусывает язык, небезосновательно полагая, что таким восклицанием только спугнет своего робкого и стыдливого возлюбленного. — Он не будет тебя заставлять! — Но он же хочет ребенка, — качает головой Милуш. — Да что ты думаешь, дело разве в этом! — почти возмущенно восклицает Никола, — Да… Игорю я ребенка не рожу, который год уже Боги не дают, да и не дадут, сам знаешь, у меня и течек толком не бывает! Но это не значит, что тебе сразу от него рожать надо будет! Поживете бок о бок…быть может, привыкнете к друг другу, и когда сам захочешь, то и… — фразу он не заканчивает, сам теряясь под конец своей пылкой речи. «Да, это правда может быть странно», — Никола невольно поджимает губы, — «Но…разве странно это всегда дурно? Непривычно…но я смогу заботиться о них обоих! И Игорь сможет заботиться о каждом из нас, пусть и по-разному!» — Это все…я не знаю, — наконец отзывается Милуш, робко отнимая свою ладонь из-под касания. В избе повисает отяжелевшая тишина, и Никола ощущает, как под ложечкой тревожно сосет. Волнение ужом опоясывает ребра, ему хочется с утроенным рвением начать уговаривать омегу, повторяя уже сказанное по кругу, но он одергивает себя. «Так…надо себя держать в руках, один раз я все уже испортил!», — с вспыхнувшим раздражением думает Никола. Взгляд его зацепляет за гребень, лежащий на краю стола, и с горечью он подмечает целый клок волос, что золотыми нитями оплетает деревянные зубцы. «Ох, он же вечно, когда волнуется, волосы теребит…и коса, вон, поредела!», — с горечью подмечает Никола, — «И как я мог вообще думать, что ему все равно!». Он переводит взгляд на Милуша, а тот, не в силах долго выдержать терзающего взора глаза в глаза, опускает очи долу. «Да…насильно мил не будешь, что я могу сделать? Наверное, еще раз надо будет прийти поговорить, попозже…», — подавив рвущийся из груди вздох, Никола проходится ладонью по собственной груди, сжимая и перебирая бусы. Какое-то время они сидят в молчании, бок о бок, каждый погруженный в свои сомнения и думы, пока наконец, глубоко выдохнув, Никола не снимает украшение со своей груди. — Вот, — он надевает бусы на шею замершего омеги, — Возьми. Коли решишься — надень, выйди во двор, я все пойму, и Игорь придет к тебе свататься как положено, с выкупом, с подарками. А если нет… то оставь себе все равно их. Пусть будут тебе на память, когда… — он заминается, ощущая, как горло сдавливает, — когда домой вернешься. Милуш, опустив взгляд на свою грудь, осторожно касается пальцами бус, после поднимая робкий взгляд на сидящего подле него. — Что бы ты не надумал, я тебя все равно люблю, — решительно продолжает Никола, преодолевая нахлынувшее онемение, — Я знаю, что я…много гадкого наговорил, обижал тебя, но это от дурости, злобный да на язык ядовитый я! Но…коли согласишься — все сделаю, чтобы не пожалел! — и, не удержавшись, он подается вперед, и, обхватив лицо Милуша, наклоняется к его устам, стремясь не касаться резко и порывисто, не испугать. Мягкость омежьих губ, совсем не похожих на губы Игоря, пускает вдоль всего тела горячий, щекочущий импульс. Милуш, вздрогнув, едва размыкает уста, но и не отталкивает, и поцелуй ощущается терпким, почти что горчащим. — Ладно…я пойду, — тихо произносит Никола, мягко отнимая руки от любимого лица, покрывшегося густой краской смущения, — Ты…ты если что приходи сам, обсудим, поговорим… Не отказывайся сразу только, не руби с плеча! «Конечно…он не может решиться быстро…если вообще решится, то чудо будет…», — рассеяно думает он, бредя в сторону своей избы, — «Но…даже если откажет, так хоть лучше будет…а то последнее что мы сказали, друг другу так дурно было… Может, хоть видеться теперь сможем…говорить иногда!». — Не знаю, согласится ли…коли согласится, скажет… — объявляет он альфе, что уже понял все по его лицу. — Поглядим, — вздыхает Игорь, утягивая поникшего плечами Николу в свое объятие: «Как Боги удумали для нас — так и будет…». А для Милуша начинает пора мучительных размышлений. Казалось, что куда бы он не шел, отныне за ним неизменно следовали шепчущие, тянущие в разные стороны голоса — один из них требовал вернуть Николе бусы, не терзать надеждой, не обещать неразумного и невозможного. А другой — робкий, тоненький, бесконечно прокручивал уговоры омеги, находя в них все больше откликающегося душе. Милуш даже приносит подношение к домашнему капищу, в надежде на видение или знак Богов, что могло бы помочь принять решение, да только идолы, кажется, остаются равнодушны к взываниям отчаявшегося, запутавшегося омеги, и ни теплый хлеб, ни яркие плоды их не смягчают. «Он ведь прав тогда был… Когда лицемером меня назвал, что мол, только и важно, что думают обо мне другие… Трудно мне, когда все осуждают, шепчутся, косятся… А тут только вроде все успокоилось хоть немного…», — вздохнув, Милуш поднимается с колен, уходя от капища к реке, — «А как он свататься придет, весь двор на уши встанет! И не трудно будет одно с другим увязать… Ох, да разве один позор другого лучше?». Трава в поле уже успела посереть, пусть до первых изморозей еще было далеко. Пройдет еще несколько седмиц, и буйство красок сменится поблекшей серостью, первой предвестницей грядущих заморозков. Несмотря на покусывающий кожу прохладный ветер, Милуш, подоткнув сарафан, садится на берег. «Но может…это бы я смог вынести…», — притянув колени к груди, он обхватывает их руками, — «Я смогу быть с Николой…», — и при мысли от этого сердца тоненько, тоскливо тянет, — «И он прав в том, что Игорь хороший альфа…обижать меня он правда не будет, да только вот…», — спрятав голову в коленях, он невесело усмехается, — «И любить тоже. Он же любит Николу, да как еще любит, раз такое выдумал… Но он не обещал, что будет любить… Зато сказал, что заботиться будет, защищать… А Антон вроде и любил, да толку…», — и воспоминания о былой, почти что мнимой любви колют, добавляя горечи, — «Все равно загулял…как бы я не старался быть хорошим мужем ему, мало того было… И разве и без того не опозоренный? Есть ли чего терять? Вернусь домой — тоже будут пересуды, вопросы, как вышло так, что в мужней общине, еще и при царском дворе не прижился… И там ведь тоже начнут сватать, замуж звать, и уже сложнее будет отказать… А с Игорем я как буду?», — и по позвоночнику скатывается гряда мурашек, оседая терпким стыдом в животе, — «Ох, страшно!». Так и не найдя, ни ответа, ни утешения, он сидит у реки еще долгое время, просто всматриваясь в течение воды, что уносит вдаль опавшие с деревьев листья. — А вы…вы ведь до того, как встретили царя, были уже сосватаны, да? — на другой день, вопрошает он у Нурсула, выведав момент, когда рядом нет других служилых. — Да, — отзывается тот, стремясь не выдать лицом вспыхнувшего любопытства. — И что, у вас принято так, да? Ведь вы ханский сын…а вас третьим мужем сосватали. — И что? — фыркает в ответ Нурсул, — младшие мужья самые любимые, между прочим! И дети от них самые молодые потом, крепкие! У нас вообще редко когда одного мужа берут, омег много, а альф мало… Что, думаешь соглашаться ли на Игорево предложение? Думал, я не знаю? — и в ответ на замешательство Милуша Нурсул хитро щурится. — У нас так не принято, — отведя взгляд в сторону, тихо отзывается омега, — Это странно и…все осудят. — Ну, осудят-не осудят… — пожимает плечами Нурсул, — горазд ваш народ судачить, да что толку? Вон, и про меня как шептались все, до сих пор недовольные есть, тем что я на лошади один выхожу, из лука стреляю, и что, есть мне до них дело? — Я…я не такой как вы, — печально улыбнувшись, отвечает Милуш, ничуть не лукавя — от горячей, степной храбрости и пылкости своего господина ему было далеко. — Если ты…своего этого носатого зазнайку действительно любишь, то подумай, — Нурсул дергает плечом: «И чего он вообще мнется! Где видано, чтобы альфа согласился второго омегу брать ради мужа, а не ради себя любимого!», — бороться надо за любовь, особенно когда сама в руки идет! «Бороться…», — мысленно вторит Милуш, и плечи его понуро опускаются, — «Не умею я ни за что бороться…». И внимательный, пристальный взгляд Нурсула, в котором ему чудится разочарование, заставляет сжаться пуще прежнего. «Бороться…первого мужа сначала не удержал, а потом и вовсе потерял… А Николу…ведь в моих руках все теперь…», — ночью, не в силах уснуть в обнимающих со всех сторон пустоте и темноте он крутиться с боку на бок, — «Да только смогу ли я все в них удержать?» Бусы, оставленные Николой, он бережно сложил в ларь, что теперь поселился на краю стола, открываемый почти каждый вечер. Омега перебирает бусину за бусиной, терзая себя сомнениями и размышлениями, а после, уходит спать, унося их собой в сердце. Проходит почти две с половиной седмицы, прежде чем столкнувшись со специально прошедшим мимо Милушем, Никола замечает на груди омеги те самые бусы, ощущая как земля, покачнувшись уходит из под ног.