Единственные

«Цыплята…целый выводок…», — Милуш с некоторой растерянностью рассматривает короб, полный пищащих желтых комочков. — Коза у нас есть, корова тоже, а цыплят не было, — охотно поясняет Игорь, — и на тебя похожи! «Похожи…такие же…глупые?», — мелькает в голове омеги. — Не нравятся? — участливо вопрошает Игорь, считав в лица определенное смятение. — Н-нет, — но никаких сомнений или недовольств Милуш показать не смеет, — И украшения очень красивые, спасибо! — он переводит взгляд на поставленный на стол деревянный ларец с резной крышкой. Те правда были дюже хороши — бирюзовые, под цвет его глаз, серьги и бусы, медное, тонкой выделки монисто на всю грудь. И ко всему этому прилагались толстые отрезы ткани и большой сундук, окованный железом, куда с лихвой могли войти все его пожитки, и еще место осталось бы — на выкуп его будущий муж явно не поскупился. — Никола выбирал, — простодушно поясняет Игорь, расходясь в улыбке. От этого Милуш едва заметно вздрагивает, но ответной улыбке сползти с лица не позволяет. — У меня…не очень большое приданное, не считая утвари, — почти извиняющимся тоном произносит он: «Да у Николы самого все есть, зачем нам два ухвата или десять горшков…», — разве что изба эта. И коза тоже. — Избу, я думаю, царь кому-то из молодых семей перепоручит, все равно, мне как воеводе теперь бОльшая положена, — Игорь отвечает ему улыбкой, — так что не переживай. «Так странно… что он будет моим мужем», — выпроводив альфу и осторожно опустив короб с цыплятами на пол, Милуш оседает на лавку, обхватывая лицо руками, — «Ему же…все равно совсем на меня, разве не так? Даже выкуп Никола выбирал… О, Боги! Что я делаю вообще, на что соглашаюсь!». Он, как вдовец, мог принимать сватовство без толпы сват и соглядатаев, и это было единственным, что спасало — чужие глаза и уши были бы невыносимы. Однако покой его длится недолго — Никола, что насилу смог удержать себя за дверью избы, является почти сразу за Игорем. — Все нормально прошло? — с порога вопрошает он. — Да…цыплят надо во двор вынести, пока не разбежались, — он кивает на попискивающий короб, — Сказал, что на меня похожи… «Вот ведь валенок!», — Никола не удерживается от досадливого цыка, — «Нашел, что сказать на сватовстве омеге! Разве поручишь такое важное дело!» — Ты не бери к сердцу, это он так…ласково, — подойдя к сидящему на лавке омеге, он опускается рядом на колени, подхватывая его руки в свои, — Ты же светленький у нас, теплый, мягкий. И цыплята в хозяйстве хорошо, яйца всегда будут… Милуш? — он сжимает пальцы омеги, с волнением заглядывая в родное лицо. — Да нет, ничего, — встрепенувшись, отзывается Милуш со слабой улыбкой, — переживаю просто… «Только бы он не передумал», — Никола протягивает ладонь, мягко касаясь щеки омеги, — «Но если принял подарки, то не должен уже…хотя тут дело такое, что хоть у самых идолов сбежит — едва ли кто-то осудит…». — Все будет хорошо, — уверенно произносит он, стремясь убедить в том и себя, и своего возлюбленного, — К концу седмицы успеем уже собрать свадьбу, как раз до первых заморозков! — Там…там ведь уже все обсуждают? — обреченно вопрошает Милуш, стекая с лавки на пол, поближе к Николе. В груди, перекатывающимся о ребра сердцем, плещется волнение. А Никола, не мешкая цепко вовлекает его в объятие, прижимая к себе, точно сорока, что утащила в гнездо самое блестящее и ценное сокровище. — Немного, — уклончиво отвечает он, желая хотя бы на доли минут продлить мнимое спокойствие возлюбленного, — Ничего, как говорят, так и перестанут! Разумеется, когда его альфа пошел к избе Милуша, еще и с сундуком наперевес, это привлекло всеобщее внимание. — А чего-то это он? — и любопытствующие вопросы не заставили себя долго ждать. — Свататься идет, — притворно ровным тоном отзывается Никола, — как положено, с выкупом. — Свататься? — ахают служилые омеги, — Игорь к Милушу?! — Да, — твердо отвечает он, воинственно скрестив руки на груди, — И не надо так глаза пучить, вываляться. Недоумение испытывала и альфья половина двора: — И что же ты, действительно второго мужа возьмешь? — кто-то косится на Игоря с удивлением, а кто-то с откровенной завистью и недовольством — особенно те, чьи ухаживания и предложения Милуш уже успел отвергнуть, находя в том особенную несправедливость и непоследовательность. — Да, возьму, по цареву разрешению, — легко отзывался альфа, с которого все недовольные и мрачные взгляды стекают как с гуся вода, — Николушка у меня не плодный, а наследники нужны. Двор гудит и перешептывается, и Милуш старается нигде не бывать один, цепко следуя за своим господином, при котором никто на слишком уж активные вопросы задавать не решается, или вместе с Николой, чей грозный взгляд отпугивает любопытствующих еще сильнее. Определенную точку в бурлящих слухах ставит Нурсул — едва ли не впервые пользуясь полноправным положением царского супруга. — Я, пока мой истинный меня не украл, — словно невзначай роняет он на большой общей посиделке, когда речь заходит о предстоящих свадьбах, в том числе и Милушевой, — вообще собирался пойти третьим мужем к хану, и был весьма тому рад. Так что мой слуга и подавно может пойти вторым, даже если будет единственным таким во всей округе! После этой красноречивой фразы шепотки поутихли, во много изменив тон, порой приобретая совсем уж удивительные очертания. — Слышал, что говорят, что я тебя на самом деле соблазнил, чтобы к Нурсулу поближе подобраться? Смешнее этого только то, что ты всегда хотел за Игоря замуж! — Ох, — только и может ответить Милуш, краснея щеками, разве что за голову не хватаясь: «И что, тогда они думают, что я с Николой связался, чтобы рядом с Игорем быть?!», — ужасно! — Ничего, — улыбается в ответ Никола, — погудят, как раздраженный улей, да успокоятся! Он крепко обнимает стыдливо опускающего глаза омегу, прижимая к себе и целуя в темя. Все разговоры и домыслы для него не более чем жужжание надоедливой мухи над ухом — Никола почти летает над землей, взяв все хлопоты по подготовке к грядущей свадьбе на себя. И все мелочи непростого, частенько неблагодарного труда теперь щекочут сердце теплым предвкушением. Все становится важным — что подать на стол, как расположить всех желающих, подготовить все нужные обереги и украшения. — Ты очень красивый, — восклицает он, оглядывая возлюбленного, примерившего по его настоянию свадебный убор, — ты самый красивый омега, которого я когда-либо видел! — Полно тебе, — опустив очи долу, шепчет Милуш. Свадебное убранство его смущало не меньше подобных громких восхищений — можно было выбрать и лен попроще, да и лент было многовато, ведь не царевича и не княжича же выдавали. Да и вообще, будь его воля, предпочел бы дать клятву у капища, обвязать руки и скрыться от всех глаз подальше, не высиживать долгого и шумного пира. — Ты что, Игоря хочешь опозорить? — парирует всем возражениям Никола, — он же должен показать всем, что может себе позволить взять второго омегу! Тем более, он теперь воевода! На это Милушу сказать нечего — остается только тихо вздыхать, погружаясь в размышления о завтрашнем дне. — Т-ты чего? — почти испуганно восклицает он, когда, хитро сощурившись, Никола гибкой куницей забирается на его колени. — Ничего, — отзывается тот, обвивая шею руками и притираясь поближе, выдавая собственное окрепшее возбуждение. — Тебя же Игорь ждет! — вздрагивает Милуш. — Ночевать к нему пойду, конечно, — почти что мурчит Никола в его шею, оглаживая бока и норовя задрать юбку, — я так…соскучился по тебе, не уж то ты нет?! Милуша ему хочется если не сожрать, то откусить кусочек точно — лизнуть сладко пахнущую шею, прикусить пухлые, точно наливная вишня губы, толкнуться языком в линию ключиц, и ниже, ниже, пока не проложится путь от сосцов до мягкого живота и дальше. Пусть за седмицу со дня сватовства они не раз были наедине, но то было урывками, и накопившееся в нем желание бурлило, подначенное долгим временем порознь. Но далеко зайти ему не удается — едва его руки тянутся к подолу сарафана с намерением задрать, как, отодвинувшись на лавке подальше, Милуш спихивает его с колен. — Вот…будем когда в одной избе жить, тогда и! — восклицает он, пылая щеками. — Ты серьезно? — фыркает Никола. — Да… «Еще и в свадебном сарафане!», — Милуш отводит взгляд в сторону, вцепляясь руками в край лавки, — «За день до свадьбы!» — Хорошо, — не отказывая себе в тягостном выдохе, подчеркивающем степень затраченных на смирение сил, Никола укладывает голову на плечо омеги, не торопясь отодвигаться дальше. «Да только вот брачная ночь у него не со мной будет…», — и от этой мысли в груди тугой спиралью закручивается невнятное, вязкое, будто болотистая топь чувства — волнение ли, тревога ли, ревность? — Но целовать тебя хоть можно? — хмыкает он спустя несколько мгновений молчания. Милуш косит на него смущенный взгляд и в итоге Никола ответа не дожидается — сам прислоняется ближе, сначала касаясь мягко, ласково, а после глубоко и настойчиво. И все ему мало — мало припухших малиновых губ, мало сладкого запаха липы, как путнику, которому после долго, изнуряющего путешествия и колода воды мало. — Все, иди уже, — спустя долгие минуты терпких, дразнящих возбуждением поцелуев Милуш отстраняется, ровняясь цветом лица со своим праздничным алым поясом, — завтра долгий день будет… Вздохнув, Никола с большой неохотой подчиняется, плетясь домой кругом, успевая проверить, на месте ли столы и лавки для грядущего пира. «Ярко пахнет так», — завидев мужа на пороге дома, подмечает Игорь, коротко усмехаясь, — «Миловались, значит…». — Ты…ты не дави на него в первую ночь, ладно? — спустя паузу размышления протягивает Никола, окидывая дом придирчивым взором. В избе тоже уже все было готово — положенные для молодоженов обереги развешаны по стенам, специально сбитая из свежей соломы и новых шкур лежанка дожидается своего часа. — Предпочел бы сам ее с ним провести, верно? — хмыкает в ответ Игорь: «Всю неделю только об этой свадьбе и говорит…», — Или как минимум, стоять за спиной со свечкой и раздавать ценные указания? — Да ну тебя! — фыркнув, Никола отстраняется, окидывая мужа укоризненным, хмурым взглядом исподлобья, — Он же…он не был с альфой после того раза с этой сучьей степнячкой! «Думает ли он, какого мне самому будет другого омегу брать?», — вздыхает в ответ Игорь, скользя взглядом по недовольному лицу. И Никола ловит этот взгляд, понукая себя сбавить пыл. — Прости, — выдохнув, он вновь прислоняется к альфе, укладывая ладони на плечи, — Я тебе доверю, и… — он запинается, силясь подобрать слова, — я… — Что ты? — Я очень тебе благодарен, — спустя паузу произносит-таки Никола. «Вот так всегда», — Игорь, едва заметно усмехнувшись, смыкает ладони на тонкой талии, прижимая омегу к себе, — «Всегда благодарен, да только… На том все у него и держится ко мне». Он зарывается носом в шею, где кроме родного крыжовника ловит тонкой, чужеродной нотой слабо заметный аромат медовой липы. Руки его скользят по талии, пересчитывая худые ребра, спускаясь ниже и смыкаясь на ягодицах, прижимая к себе ближе и крепче. — У тебя же завтра брачная ночь, — хмыкает Никола, впрочем, не торопясь отстранится или перехватить ласкающие его руки, — не хочешь силы поберечь? — Хочу воспользоваться тем, что у меня пока только один муж, — парирует Игорь, зацеловывая худую шею. «Что ж, коли хочешь…», — хмыкает Никола, забрасывая лодыжки на поясницу альфы, который тут же подхватывает его под ягодицы, — «Не мне тебе отказывать теперь в чем-либо…». — Воспользуйся, — усмехается он, и, цепко запустив пальцы в пшеничные волосы, притягивает Игоря к себе, одаривая кусачим поцелуем. Альфе то по нраву — крепче прижав его к себе, он отступает на несколько шагов назад, сначала опускаясь, а после и откидываясь на лавку, оставляя Николу сверху. — Что? — хлестко вопрошает тот, стягивая сарафан через голову и небрежно бросая на пол рядом, успевая при том и провокационно потеряться пахом о пах, лаская уже успевшее окрепнуть мужнее возбуждение. — Красивый ты у меня, — отзывается Игорь, скользя ласковым взглядом по острым чертам. — Это не я красивый, — усмехается Никола, и, приподняв таз, задирает рубаху, обнажая ноги и пах, — это вкус у тебя дурной. — А у тебя, коли Милуша выбрал, получше будет, да? — в ответ Игорь укладывает ладонь на его член, выразительно сжимая и прокручивая в кулаке. «Да леший его знает», — приглушенно выдохнув, Никола опускается на грудь альфы прикусывая широкую шею, двигаясь навстречу ласкающей его руке и одновременно стремясь развязать пояс. — Ты ведь не передумаешь завтра? — тихо вопрошает он после, скатываясь с взмокшего тела. — Боишься, что передумаю? — усмехается Игорь, отзываясь вопросом на вопрос, — не думал, что ты такого низкого о моем слове мнения. — Не знаю, — вздохнув, истомленный ласками Никола, утыкается в мужний бок, бросая на Игоря пронзительный взгляд исподлобья, — ты ведь имеешь право. Ты ничего из этого не обязан делать… — Я знаю, — мягко отзывается тот спустя недолгую паузу. «Вот оно…он такое для меня делает, а разве я бы не сделал такого же, а может еще и большего безумия для Милуша?», — грудь Николы тоскливо сжимается, он прислоняется ближе, укладывая голову на плечо альфы, — «Чувства…странные такие, глупые, запутанные…». На завтрашний обряд и пир Никола тоже принаряжается — с неким раздражением, по необходимости, а не от своего желания. Это дело он в принципе не любил, полагая, что и лучшие одежды едва ли могу оттенить его худощавую, до сих пор оставшуюся мальчишеской фигуру. «Вот и жемчуг пригодился», — хмыкает он, обвивая шею нитью бус в несколько раз, — «Да все равно все на Милуша будут смотреть, а на меня так, коситься, и то, только от того, чтобы понять, что на уме…». Бледного лицом жениха из дома забирает шумная, гудящая процессия — и поглядеть всем охота, и пошуметь, отгоняя всякие напасти. Обряд проводят у реки, на берегу которой уже горит ритуальное кострище. Никола, ничем не выдавая волнение, почти до боли сжимает предплечья, всматриваясь в уста сначала Игоря, а затем и Милуша — сами клятвы слышат только боги и свидетельствующий обряд старший член общины. Наконец руки новоявленных супругов обвязывают брачным узлом, скрепляя союз. Игорь, обхватив лицо Милуша ладонями, оставляет на его челе целомудренный поцелуй, и крепко взяв за руку, ведет к месту пира. За минувшую седмицу Никола успел вынести душу самых старых членов общины на тему того, что они помнили об обычаях многомужества. Но те едва ли могли сказать хоть пару толковых слов — слишком уж истлели в памяти соответствующие обряды. «Нет, рядом не сяду», — в итоге решает Никола, устраиваясь за столом сбоку, со стороны Милуша, чтобы иметь если что возможно подхватить и помочь, и то не зазря — едва они садятся, омега вцепляется в его руку, и он крепко сжимает ее в ответ, — «Это его свадьба, он заслуживает быть главным, даже если выходит вторым мужем!». Поймав взгляд Игоря, Никола кивает ему, ловя в карих глазах сложное, неопределённое чувство. Пир на столе горой — обычно расчётливый и даже прижимистый омега не поскупился даже поросенка забить. Приходит поздравить молодых и царская чета, не чураясь сесть за стол, порождая широкие показательные улыбки и скрытые, междоусобные шепотки. «Недовольны…», — и пока длится свадебное торжество, Никола успевает проследить почти за каждым членом общины, — «На эту свадьбу многие зуб точат, да не только от того, что со старых традиций пыль сдули, и не только те, кому Милуш от ворот поворот дал… Это так, мелочи, луковая пыль. А вот они…», — он переводит взгляд на несколько пар, что выдали себя буквально мелочами — едва заметно поджатыми губами, или слишком уж широкими улыбками и заливистыми поздравлениями, — «Явно недовольны. Игорь после смерти Ратмира к царю как воевода стал ближе, я до сих пор почти всю омежью половину в руках держу, Милуш — ближайший к Нурсулу из служилых…вот и получается, что больно близко наша семья к царевой…», — усмехнувшись, он подхватывает чарку медовухи, отпивая лишь для видимости, — «А ведь потом и дети пойдут, и дружбу тоже начнут с друг другом заводить…». Но долго задерживать свое внимание на недоброжелателях Никола не намерен — сейчас не место и не время, да если и замыслят супротив них интригу, едва ли она вызреет к завтрашнему утру, которое пока волнует его куда больше. «Они красивые», — думает он, всматриваясь в молодых. Милуш, оробев и замерев, едва поднимает глаза от тарелки, с которой не убавилось и куска еды, и Игорь, подметив это, то и дело наклоняется к жениху в попытке развеять и отвлечь, — «Оба… И к лицу друг другу, статные, ладные, светлые… И дети, если будут, точно будут такие», — сам не замечая, как, Никола прикусывает губы, комкая праздничный, вышитый передник. Дарятся подарки, льется медовуха, и свадьба, несмотря на ворох окружающих ее слухов и предубеждений, гуляется широкого, весело и привольно. Сделав некое усилие, Никола даже выходит в танцующий круг, зная, что Милушу так будет легче. А с наступлением вечера часть омег поднимается из-за стола, подхватывая жениха под руки и уводя под свист в сторону бани. Никола вместе с ними не идет, оставаясь подле Игоря, следуя данному Милушу обещанию — тот почти с пылающим, влажным взглядом утверждал, что ни до какой брачной ночи он дойти не сможет, сгорит от стыда, если его возлюбленный станет его к ней собирать. Но, когда омеги приводят жениха в новый дом, Никола все же проскальзывает в него, не удержав своих волнений и тревогой. От Милуша пахнет мягкими травами, которыми его обмывали в бане, заговаривая брак на плодовитость и счастье, от праздничного наряда осталась последняя, нижняя рубаха, богато расшитая обережными символами — снять ее предстояло уже альфе. — Не переживай, — Никола гладит разом бледное и пылающее лицо, — все будет в порядке! «Вообще…им в целом не обязательно, но…», — он с тревогой вглядывается в Милуша, что словно и не слышит сказанное, — «Нехорошо, если будут думать, что это какой-то формальный брак… Игорь теперь и его альфа, и надо…сделать все как полагается!..» — Я люблю тебя, — шепчет он у самых губ Милуша, — приду к вам с утра уже. Тот отвечает ему вялым, слабым кивком, и порывисто выдохнув, Никола обнимает омегу, крепко прижимая к себе. — Все нормально, — наконец отзывается Милуш, слабо смыкая руки на его спине, — Иди… «Ох…даже тогда, с Антоном, не так волновался!», — затворив за Николой дверь, он оцепенело оглядывается, на негнущихся ногах проходя вглубь своего нового дома. Сев напротив зеркала, омега скользит взглядом по своему лицу, мысленно отсчитывая бесконечность минуты до прихода Игоря. И чем дольше Милуш смотрит в отражение, тем меньше узнает свое лицо, постепенно погружаясь в размытое, пограничное состояние между явью и дремой. Но долго ли, коротко ли бежит время, да только в конце концов дверь отворяется, скрипят половицы, впуская в дом хозяина. Сняв праздничный кушак, он откладывает его на сундук, проходя вглубь избы. «Да…а кажется, только вчера Николе так косы распускал…», — и касаясь плеч омеги, Игорь ощущает печальную, тянущую сердце нежность, — «Как он сегодня, сказал, что не хочет ни к кому ночевать идти, не замерзнет ли в бане… И на свадьбе такой красивый был, а все равно, едва улыбался, все думал о чем-то…» Но, как бы ни была длинна коса, он доходит до ее конца, и красные, вышитые ленты падают на пол. Пшеничная гладь волос рассыпается по плечам, в мерцающем от лучины отражении карие глаза скользят по замершему лицу. Вздрогнув, Милуш оборачивается, сталкиваясь с альфой взглядом напрямую. Гул в ушах усиливается, перед глазами темнеет, и черты лица Игоря резко начинают расплываться. В себя он приходит быстро, буквально через несколько мгновений, обнаруживая себя уже на лежанке, а Игоря — рядом, держащим его за руки и мягко похлопывающим по щекам. — В-в-в-се хорошо, — едва размыкая губы шепчет он, не зная, чего уже в нем больше — страха перед тем, что должно случиться или стыда за собственную несостоятельность, — Я в порядке! «Да, дела…», — Игорь удерживает рвущийся из груди тягостный вздох, — «Всякое конечно бывало, но, чтобы в моих руках омега присутствия духа от страха лишался… Да поздно уже, все, дали свои клятвы!». Витающий в воздухе запах липы выдает страх, и это чувство едва ли возбуждающе. Поднявшись на ноги, он находит на столе кувшин и чарку, наливая на дно медовуху, и разбавляя сверху водой. Протянув напиток Милушу, он выразительно кивает, а тот, поколебавшись мгновение, послушно делает глоток, морщась от обжигающего горло чувства. Убедившись, что омега допил чарку до дна, Игорь мягко забирает ее из ледяных рук, и, отставив в сторону, садится рядом. — Милуш. — А? — едва слышно отзывается омега, чей взгляд смотрит словно сквозь. Он уже забрался куда-то вглубь самого себя, оставляя на поверхности лишь часть сознания. Мир отступает, покрываясь тонкой пленкой, сквозь которой и грядущие прикосновения должны были притупиться, позволив ему покорно опуститься на брачное ложе, а альфе — делать с его телом все, что положено и все, что тот пожелает. — Я не буду тебя силой брать. Да и не силой тоже, пока сам не захочешь. — Но…мы же… — вздрогнув, робко возражает Милуш, бледнея: «Разве мы не должны?.. Браги даже дал мне…разве не для?..». — Да, мужья. И думаю, живя в одной избе мы рано или поздно и до этого дела дойдем, но, не сегодня. Я знаю, что ты альф боишься, Никола рассказал. Поэтому привыкнем к друг другу, и там видно будет. А метку я тебе с утра поставлю, ты за ночь как раз немного к запаху привыкнешь моему. Чего ты? — вопрошает он спустя паузу, когда Милуш так и не отзывается на его реплику. — Ничего, — тот опускает увлажнившийся взгляд, — спасибо. Едва заметно вздохнув, Игорь протягивает руку, едва ощутимо поглаживая горящую кожу бледной щеки. — Давай-ка лучше спать ляжем, утро вечера мудренее. Скосив взгляд на ладонь альфы, Милуш коротко кивает. Забравшись на лежанку, он стыдливо отворачивается к стене, не решаясь и взгляда бросить на обнажающегося до нижней рубахи мужа. «Красивый он конечно…но все ж, не понимаю, что Николушка в нем нашел такого…робкий, как самая хилая травинка на поле, и слова не молвит толком...», — устроившись рядом размышляет Игорь, так же испытывая облегчение от того, что их ждет ночь сна, а не пылких ласк, — «Странно конечно так с чужим омегой лежать… Да теперь не чужой он и мне. Ну ничего, свыкнемся… Главное, Николе спокойно будет… А там видно будет…». — Устал за сегодня, да? — Да, — едва слышно отзывается Милуш, — все смотрели… — Ага. Но на свадьбе всегда так, — Игорь, погрузившись в свои мысли, мерно поглаживает новоявленного мужа по плечу, — А как так вышло, что вы с Николой сошлись так крепко? — добавляет он спустя протяженную паузу. «Как вышло?..», — вопрос отдается эхом в мыслях Милуша, царапая застенки души. Как вышло, что он, не чураясь всех известных ему последствий, сблизился со своим другом так, как не имел на то никакого права? Или как так вышло, что он смел ночевать в этой избе, на этом самом ложе, зная, что у его возлюбленного есть муж? Или как вышло, что он стал так мил Николе, что тот такого нашел в нем, глупом, как цыпленок, робком и приметном лишь своей красотой? — Ладно, не смущайся, — Игорь чуть крепче сжимает его плечо, не осознавая глубину бездны, в которую нечаянно подтолкнул омегу своим любопытством, — не хочешь — не рассказывай. Я бы у Николы спросил, да знаю, каким он меня взглядом в ответ одарит… На это Милуш не отвечает ничего. «Что я наделал вообще… Что я…как я буду теперь…», — все в нем замирает, сжимаясь в холоде и бессилии, в тихой, но накрывающей с головой панике, и тело словно проваливается в бездонную яму, — «Ох…». Но расплакаться себе Милуш не позволяет, как и лишний раз вздохнуть. Игорь же просто обнимает сжавшегося омегу, мягко поглаживая покрывшиеся мурашками плечи. «Н-да, не думал, что он настолько альф боится…», — и мелкую дрожь в замершем теле Игорь интерпретирует в своем ключе. — Не переживай так, Милуш, — тихо шепчет он, мягко касаясь губами виска, — Все в порядке будет. «Да что будет-то…», — мысленно отзывается омега, не решаясь ничего произнести в страхе откровенно разрыдаться. Чувств внутри слишком много, они пульсируют, расходясь яркими кругами, отливаясь то болью, то горечью, то паникой. Усилившийся запах осоки обволакивает, но возбуждения Милуш в нем не чувствует — скорее ровное покровительство, и от этого горло сжимается, словно он подавился воздухом. — Спи сейчас просто, — Игорь мягко касается его щеки, осторожно поглаживая, — Утро вечера мудренее в любом случае. Милуш же и звука в ответ не издает, боясь, что даже слишком глубокий вдох прорвет плотину чувств в груди: «Что…что я наделал-то…», — он зажмуривается, почти до крови прикусывая губы, — «А теперь уже поздно!..». Но и оплетенный сильными руками, засыпает Милуш достаточно быстро — слишком много тревог и волнений преследовало и в этот, и во все грядущие дни. Сон его на удивление крепок, но тяжел — в нем мелькают размытыми пятнами черты, что не складываются в лица, звучат голоса, что не то куда-то зовут, не то требует что-то. И спит Милуш долго, просыпаясь от щекочущего веки света. Поморщившись, он сворачивается клубком, осознавая, что лежит на постели в одиночестве. «Ох…не разбудил меня даже, а уже который час!», — потянувшись, омега невольно касается шеи, тут же одергивая руку, — «Если я после первой ночи без метки выйду — люди засмеют, нельзя так…», — сев на постели, Милуш, и так одетый в рубаху, притягивает к себе одеяло. Отчего-то по утру ему становится втройне стыдно за все случившееся и не случившееся накануне. Но и нахлынувшее вчера отчаяние, чувство, что он совершил ошибку на грани непоправимой, отходит, как волна успокоившейся воды после шторма. Солнце светит сквозь намытые ставни, свет мягко стелется по избе, несмотря на покалывающее в груди волнение, Милуш больше не чувствует себя испуганным. — Выспался? — с улыбкой вопрошает Игорь, что уже сидит за столом. — Да, — кротко отзывается Милуш: «Даже не разбудил меня накрыть ему…ой, а я тоже хорош! Спал до полудня!». — Голодный? — Да…не хочется пока, — тихо отвечает он. — Ты и вчера за пиром едва ли крошку в рот положил, — Игорь качает головой, — не дело это. — Я…я когда волнуюсь… — Милуш едва заметно улыбается уголками губ, — аппетита нет. — Так ты у нас исхудаешь, — хмыкает альфа, отправляя в рот ломоть свежего хлеба с взбитым маслом, — пойдут слухи, что заморили мы тебя ради второй козы! В ответ Милуш нервно прыснув, прикрывает губы ладонями. Но ему не нужно ничего говорить, чтобы Игорь понял хотя бы одну причину его волнения. Утерев ладони полотенцем, он поднимается с места, в два спокойных шага оказываясь рядом: «Да, надо разобраться с этим, так или иначе…». — Не бойся, я аккуратно, — Игорь плавно стягивает в сторону горловину свободной ночной рубахи, обнажая молочную бледность покатых плеч. «Теплые у него руки…большие такие, а трогает мягко…», — подмечает омега, ощутив, как по рукам побежали щекочущие мурашки. — Готов? — и тихий шепот у самого уха заставляет Милуша вздрогнуть всем телом. Милуш кивает, зажмурившись и вцепившись пальцами в лежанку. Обняв одной рукой за талию, а другую крепко уложив на плечо, Игорь наклоняется к его шее. Несколько секунд растягиваются в вязкую бесконечность, и прежде чем вонзить клыки в шею, Игорь мягко целует кожу. Для Милуша это прикосновение — будто дразнящий удар розгами. И за ним, растерявшийся и пронзенный стыдом до самых костей, он даже не сразу осознает вспышку короткой, но резкой боли. Все кончается — проходящийся по месту укуса язык слизывает капли крови, пуская по телу глубокую дрожь. Вытянувшийся было в струну Милуш обмякает, откидываясь на спину альфы, что продолжает крепко держать его. Перед глазами на мгновение темнеет, но это помутнение отходит быстро. — Живой? — вопрошает Игорь, мягко разворачивая омегу к себе и заглядывая в его лицо. — Ага, — кивает Милуш, касаясь кровящего на шее укуса: «В целом…почти так же, как с Антоном тогда, не больнее». — Вот и хорошо, — с улыбкой отзывается Игорь, поднимаясь на ноги и подхватывая руку омеги, — а теперь пошли-ка все-таки ты поешь хоть что-то, даром что ли Никола нам столько всего оставил… Ответив новоявленному мужу кроткой улыбкой, Милуш послушно поднимается с постели, следуя к столу. Правда, еда аппетита все еще не вызывает — поэтому он занимает свои руки тем, что прочесывает пальцами волосы, наспех заплетая мягкую косу. — Надо твои вещи из избы перенести, да? — Ага, — опустив очи долу, отвечает Милуш, — там немного… — Принесу к вечеру, а то на нее уже Михеево семейство зарится, — беззлобно усмехается альфа, — конечно, им уже тесновато, ведь… Его отвлекает скрип — сначала аккуратно приоткрыв дверь и заглянув, на пороге появляется Никола, но, завидев пару не в постели, юрко проскальзывает внутрь. «Метка есть, но…как-то слабо от него осокой пахнет», — подмечает он, цепким взглядом оглядывая избу и сидящих за столом, — «Да и вообще…». — Как ты? — вопрошает он, подходя к столу. — Ты про Милуша или про меня? — улыбается Игорь с притворным недовольством. — А ты плохо разве? — хмыкает в ответ Никола, разворачиваясь к нему, — Там на второй день уже накрыли. — Выпроваживаешь? — приподнимает бровь он. — Мы тоже скоро придем, — Никола укладывает ладонь на плечо альфы, мимолетно поглаживая — сейчас, в порядок только приведем себя и придем! Игорь отвечает легкой усмешкой, и, не дав отстранится, притягивает его к себе, касаясь губами губ. «Так странно», — Милуш, замерев, смотрит на пару, но спустя несколько мгновений вздрагивает, отведя глаза в сторону, — «Так странно, что он и мой муж тоже…». По телу прокатывается горячая волна, сжимаясь в животе в тревогу, отливающую щекочущим волнением. Одарив альфу желаемым поцелуем, Никола, выудив из сундуков свежую одежду, вверяет ее в его руки. И пока Игорь облачается, Милуш стыдливо опускает глаза в пол. А после, одарив и его очередным целомудренным поцелуем в лоб, альфа выходит из избы, оставляя их наедине. — Как ты? — вторит свой вопрос Никола, обернувшись лицо к Милушу и подхватив его руки в свои. Он этой ночью, в отличии от новобрачной пары, глаза почти не сомкнул, погружаясь лишь в тревожную, прерывистую дрему. Крутясь с одного бока на другом в предбаннике, он пытался понять, в чем же корень его неспокойствия — в тревоге ли за нежного, ранимого Милуша, в опасениях за мужа, или в том, что все может пройти куда проще и легче, чем он себе воображает? «Ладно, наверняка они как-то разобрались», — поутру он растирает красные, щиплющие бессонницей глаза, ощущая вместе с тем странный прилив сил и энергии, — «А мне нужно спокойным быть, как бы дело не пошло! Милуш точно волнуется, нервничает! Если я еще буду сопли разводить и тревоги, лучше не будет!». И главный вывод Никола уже сделал — беглый взгляд в сторону почти что свежей, едва ли смятой движениями тел постели, отсутствие смешение запахов, явственно указывали ему, что супругами в полном смысле альфа и омега пока не стали. «Да…ну, ничего страшного», — отгоняя от себя облегчение, выдыхает Никола, — «Он вдовец, невинность проверять не нужно, а уж что у нас в избе происходит — только наше теперь дело!» — Ничего не было, — тихо шепчет Милуш, едва ли осознавая, что его голос предательски вздрагивает, — Потому что я все испортил. Даже в обморок упал, как… И то напряжение, что было вместе с ним весь прошлый день и ночь, наконец находит свой выход. — Но это и понятно, ведь он…он ведь не хочет меня даже, не л-л-любит же, — Милуш тихо всхлипывает, и замерзшие в груди слезы наполняют глаза горячей влагой, — спросил только, как мы с тобой…как вообще так получилось… А с утра просто метку поставил. Вот и все… «Вот придурь, а», — Никола с досадой цыкает, и все же, какая-то его часть испытывает облегчение, — «Ну кто в брачную ночь о таком спрашивает! Как бы то ни было, надо было ума иметь!». — Ну, Милушенька, — он утягивает омегу в свое объятие, осыпая исказившееся в слезах лицо поцелуями, — не плачь, родной, не плачь! Все хорошо будет, хорошо! Да, непривычно, странно все это по первой, но ничего! Ты еще на обряде переволновался ведь! Болит? — сочувственно вопрошает Никола, касаясь еще кровящей метки кончиком пальца. «Такая же, как у меня …», — и низ живота скручивает тревожным трепетом, — «Теперь у нас с ним общая метка…». — Немного, — всхлипнув, Милуш утыкается в его шею, точно ребенок, ищущий утешение в руках старшего. — Ничего, быстро приживется, — Никола целует его темя, поглаживает по спине, — Я мазь у лекаря взял, помажем тебе вечером! И через пару дней уже заживет! — У-у-угу, — едва слышно отзывается Милуш: «Еще и к людям выходить сейчас…все смотреть будут! Ох, вот бы просто остаться здесь!». Всхлипнув, он еще крепче прислоняется к Николе, ощущая как стоящие в глазах слез отдают горечью в горле — натянутые канатами нервы отпускает, хочется капризничать и канючить, но усилием воли он сдерживает себя, полагая, что и так получает утешение больше положенного. «Н-н-не хочу н-н-никуда идти», — Милуш тихо всхлипывает, — «Н-н-н-е хочу н-н-икого видеть…». Никола, усевшись на лавку поудобнее, откидывается спиной на стену, почти что укладывая омегу себе на грудь. — Скоро будет зима, спокойное, домашнее время, — продолжает шептать он, — вы узнаете друг друга лучше, привыкнете… Он не хотел испугать тебя, принуждать, и ничего страшного в том, что ты разволновался вчера! Ну, полно тебе, любимый, — он зацеловывает мокрое лицо, и соль слез сейчас слаще всякого меда, — мы вместе теперь, не надо бояться, что разлучат, что узнают, али косо глянут… «Вот и все», — прикрыв глаза, Никола прижимает омегу к себе, поглаживая примятые со сна волосы, — «Все самое сложное закончилось…».