Единственные

В итоге Никола тратит почти добрый час, прежде чем ему удается привести Милуша в чувство. — Да что такое, Милушенька?! — шепчет он, зацеловывая мокрое лицо, сжимая оледеневшие ладони, — Что тебя так расстраивает сейчас?! «Н-н-не знаю…», — думает тот, не в силах даже внятно ответить — ворох чувств пылает в груди, он действительно не знает, что с ним делать. И второй день свадьбы проходит для Милуша как в тумане — он и лиц толком не различает, а голова тяжело, изнуряюще гудит. Но при всех омега стремится держаться как может — пусть и покрасневшие глаза выдают утренние слезы, за столом он их не роняет, даже находя силы на улыбки. «Только вышел замуж, а уже его позорю…их позорю…» — вяло думает Милуш, украдкой царапая тыльную сторону ладони ногтями, — «Игорь и раньше едва ли что-то хорошее обо мне думал, а уж теперь…» И когда они наконец возвращаются в теперь уже общую избу, усталость валит его с ног. Сразу рухнуть в постель не дает Никола — усадив на лавку, бережно смазывает ноющую метку, распускает косу, помогает стянуть многослойное свадебное облачение. — Устал, да? — ласково шепчет Никола, пока он забирается на взбитую постель. — А ты разве сам не устал? — усмехается Игорь, наблюдающий за омегами со стороны. Все это вызывало смешанные чувства — по пальцам одной руки он мог пересчитать разы, когда видел своего мужа столь мягким, преисполненным нежности и заботы. Но и представить себя на месте Милуша тоже тяжело — едва ли омега может и должен так опекать альфу, и было еще страннее. «Да… Мы все устали…» — Никола, подоткнув одеяло, коротко поджимает губы, — «И он тоже…» К нему приходит, в общем-то, очевидное осознание — все последние дни он был сосредоточен исключительно на свадьбе и Милуше, находясь со своим мужем постольку поскольку. Убедившись, что омега удобно утроился, он целует его в щеку, отходя к сидящему за столом Игорю. — Что тогда, что сейчас жених из тебя хоть куда, — мягко протягивает Никола, плавно опускаясь к мужчине на колени. — Льстишь мне? — хмыкает Игорь, укладывая руки на его спину и прижимая к себе. — Ничуть, — «Если я Милуша все время ласкать буду на его глазах, то и к нему…помягче стоит быть», — опустив голову на плечо Игоря, размышляет Никола почти что сугубо прагматически. Какое-то время они молча сидят, прильнув друг к другу, отпуская накопившую усталость и напряжение. — Скажи… — протягивает альфа, продолжая плавно поглаживать его по голове, — а тебе до Милуша омеги нравились? «Бывает же… Вон, Вячеслав всю жизнь с Ратмиром бок о бок был, ни с одним омегой его не видели… Да только он альфа, и царевич в придачу, сам волен свою судьбу решать», — думает Игорь, кося взгляд на нахмурившееся в задумчивости лицо, — «А вот он…» — Нет, — искренне отзывается Никола, — а от чего ты спрашиваешь? — «И у Милуша вчера тоже спросил… Все исподволь, коли так любопытно — прямо бы и спросил, как угораздило!» — Просто, — улыбнувшись и подхватив его за бедра, Игорь поднимается на ноги, — пойдем спать, глаза уже слипаются… Милуш, что тем временем уже видит десятый сон, сиротливо свернулся клубком в самом углу постели у стены, оставив паре привольное количество места. «Нравились ли мне раньше омеги…да мне никто никогда толком и не нравился, ни омеги, ни альфы», — Никола не может удержаться от короткого, тихого смешка, постепенно погружаясь в задумчивость, — «К нему я со временем прикипел, а вот Милуш… Милуш да. Хотя…» …Они договорились встретиться на околице, он ждет уже добрый десяток минут, но Василиса все нет и нет. И Никола уже начинает волноваться — вдруг что-то случилось? Или родители не отпустили? Но, сбегав к нужному двору, там своего друга он не находит, поэтому решает попробовать пойти в лес — вдруг они каким-то чудным образом разминулись? И правда выходит, что разминулись — Василиса Никола действительно находит, да только вот не его одного. — А чего ты… — неуверенно произносит он, косясь на стайку ребят, окружающую омегу, и даже не договаривает свой вопрос до конца, — Мы же вместе собирались пойти… — Не хочу с тобой водиться больше, — спустя паузу произносит Василис, задрав голову, — Лапти у тебя дырявые. — И грязный вечно ходишь, как замарашка! — поддакивает стоящий за его спиной. — Нечего вообще тебе свой длинный нос к нам совать! — хмыкает другой маленький омега, — Иди куда шел! Николу с головы до ног обдает горячей волной, становится стыдно и злостно, и, сжав кулаки, он наблюдает за тем, как с улюлюканием и гомоном стайка ребят, сострив гримасы, убегает от него, оборачиваясь и указывая пальцем. «Лапти дырявые…» — растерянно думает он, бредя обратно к деревне, — «Конечно, ему-то новые-то брат сплел!». Его прогрызает горький стыд за собственный вид, отвращение к тому, что Василису и смотреть на него, такого замарашку, неприятно. Конечно, все это понятно — сам Василис дюже красив, с темными, как смоль, кудрями и распахнутыми карими глазами, да и семья его живет в большой, крепкой избе, не то что Николова — пока младше были, такое не замечалось, были не разлей вода, а сейчас стало бросаться в глаза. Ночью он даже тихонько плачет, свернувшись клубком на полатях, так, чтобы не разбудить никого из семьи — в люльке спят двое младших, папа с ними намучался и сам едва глаз смыкает. Отец же, крепко сморенный брагой, храпит на печи. На следующий день, набрав березовой коры и спрятавшись под крышей покосившегося хлева, Никола латает свои лапти, переделывая работу несколько раз, пока не получается хоть что-то сколько-нибудь приличное. Он знает, что лыко сначала надо замочить, но нетерпение жжет пальцы, и даже покалывающие занозы не останавливают его. Он стирает и латает свой сарафан, вышивая на месте заплатки корявый орнамент. Но, когда в надежде позвать на прогулку, Никола проходит мимо Василиса, тот окинув его взглядом с головы до ног, вновь отворачивается, и маленький омега понимает, что нет, одними обновленными лаптями да заштопанной, выстиранной одеждой, дело не обойдется. — Никола! — и окромя того, его окликает недовольный отец, — Подь суды! Ты гусей кормил?! — Иду, — мрачно произносит Никола, не желая нарываться на очередную трепку — рука у отца была тяжелая, луну назад он забыл хвороста принести, так синяк со спины две седмицы не сходил. А Василис действительно больше не хочет с ним водиться — гуляет только с другими, с ними же и на реку ходит, и по деревне бегает. «Купаются…и играют…» — мрачно думает Никола, в один день украдкой наблюдая за плещущимися в реке из кустов ивы, — «А меня не зовут…». Злостная горечь множится, поднимаясь по горлу, отзываясь пощипывающей колкостью в глазах. Ива раскидистая, его совсем не видно, да и все увлечены игрой. И он делает несколько шагов, резко выходя из скрывающих его веток и толкая Василиса в спину. Движение сильное, прицельное, он знает, что речушка их коварна — мелкая, мягко-илистая у берега, а дальше каменная дном, с крутым, опасным течением. Василис, всплеснув руками, заваливаясь перед, и течение почти сразу подхватывает его, утягивая вглубь. Поднимается крик и гомон, Василиса пытаются вытянуть, а Никола, стоя по колено в воде, лишь молча наблюдает за происходящим. — У тебя сарафан дырявый теперь, — склонив голову, с улыбкой произносит он, когда Василис, отплевывая воду, наконец выбирается к берегу, — и лицо в тине. — Ты утопить нас хотел! — а тот дрожит, мокрые дорожки стекают по лицу, путаясь со слезами, — Мы… Я тятеньке все расскажу! — Рассказывай, — равнодушно роняет Никола, не выдавая лицом кольнувшего сердце страха — вполне могли и на колени на горох в угол поставить, и розгами высечь, — Плакса, — цедит он сквозь зубы, проходя мимо дрожащего Василиса, ощущая в сердце помимо удовлетворенного злорадства прогорклую горечь… С того дня он особо ни с кем дружбу и не водил — так, постольку-поскольку, да и дел в семье было много, не до игр и прибауток, но нет-нет, да заглядывался на проходящего мимо омегу, что с ним и взглядом не встречался. «И чего вспомнил вообще», — мотнув головой, морщится Никола, — «Ребенком был тогда, так… Глупости и суета детские … Конечно, что детям зажиточных с босяком водиться было…» Вздохнув, он поворачивается на бок, мягко укладывает руки на талию Милуша, притягивая ближе и утыкаясь носом в пахнущую липой косу, спустя пару мгновений ощущая такое же объятие за своей спиной. «Теперь втроем будем…», — вяло думает Никола, погружаясь в сон и наконец осознавая усталость последних бессонных дней и от того едва чувствуя поцелуй альфы на своей шее, — «Притремся… В порядке все будет…». Настает утро, а вместе с ним и неизбежная неловкость складывающегося заново быта. Но Игорь ведет себя так, словно и вовсе ее не замечает, в действительности не испытывая сильных тревог от перемен; Никола, наоборот, непривычно суетлив и говорлив в попытках сгладить шероховатости; а Милуш затихает, погружаясь в себя и стараясь не сделать или не сказать лишнего. «Так…странно…», — он сглатывает поднявшуюся в горле горечь проходя мимо родной избы, в которой уже начинала хозяйничать другая семья, — «Ничего, мне просто надо привыкнуть…». — Не донимают тебя расспросами дружки? — вопрошает его Игорь спустя несколько дней, когда совместные трапезы становятся чуть менее неловкими хотя бы от того, что постепенно входят в привычку. — Да…в смысле нет, немного, — Милуш заминается. На самом деле, донимали ни столько расспросами, сколько протяжёнными любопытствующими взглядами, от которых он сбегал, опуская глаза в пол и стремясь переменить тему. Разве что его неизменный недруг Федор не постеснялся бросить прямолинейное и едкое: — И как тебе третьим в постели лежится? На это Милуш не ответил ничего, уже зная, что все равно в этом препинании победителем ему не выйти — только лишь расстроится больше, обличая свои слабости. — Но ведь и правда, нет никого на нашем дворе, кто бы взял второго мужа… — теперь произносит он, стараясь скрыть хотя бы часть своих терзаний. «И кто бы пошел вторым мужем…» — мысленно добавляет Милуш, перебирая косу пальцами, — «И в правду ведь, лежу третьим…» — Так не возьми я тебя замуж, того и гляди, Никола отравил бы меня, чтобы как и ты, вдовствовать в свою волю, — шутливо хмыкает альфа. — Игорь! — обернувшись через плечо, почти что шипит в ответ Никола, что до того молча перебирал содержимое сундуков. — Шучу, — Игорь улыбается, подмигивая смутившемуся еще сильнее Милушу, — хотя в каждой шутке… Ладно-ладно, — поднявшись с лавки, он подходит к Николе, обнимая и мягко целуя, — не делай такое лицо только, словно действительно стравишь! — Вот будешь так шутить — действительно стравлю, — грозно, но беззлобно фыркает тот, провожая уходящего в гридницу мужа тычком пальцем под ребра. — А чего это он? — вопрошает Милуш, когда омега садится рядом с ним на лавку. И хотя Игорь ни словом, ни делом, не высказывал ему и толики пренебрежения, он все равно ощущал разделяющее их расстояние. Альфа относился к нему тепло, но явно не как к мужу: если ему и доставалась ласка, то самого невинного характера — все тот же поцелуй в лоб или темя, да осторожное прикосновение к плечу или руке. Спать Милуш продолжал неизменно с краю, обнимаемый только руками Николы. — Да ничего, — отмахивается тот: «Вот один раз с пьяных глаз ляпнул ему, припоминает теперь, когда надо и не надо!» — Он на самом деле языком горазд молоть, ты если что, к сердцу близко не бери и не обижайся! — Ладно… — покладисто кивает Милуш, не решаясь расспрашивать дальше, — там стирки набралось, — он бросает взгляд в угол избы, за плечо Николы, — я постараюсь сегодня пораньше уйти, чтобы управиться. — Не надо, — Никола резко качает головой, подхватывая ладони Милуша в свои: «Ему еще только руки морозить…» — Река холодная уже, я сам. Хочешь — едой займись лучше, Игорь есть горазд, на него не наготовишь, — ворчит он, мягко поглаживая ладони в своих руках, — Раньше, пока кухня царская в тереме была, я с нее часто успевал прихватить, а теперь уж так не выйдет… — Хорошо, — с кроткой улыбкой отвечает Милуш, укладывая голову на костлявое плечо: «Приятно, когда есть о ком заботиться… Не то что в пустую избу возвращаться, да и стряпня моя вроде Игорю по нраву…». В этом он не ошибался, да и в целом, особых недостатков в обретении еще одного супруга Игорь не находил. Однако то до сих пор волновало других. — И как с двумя омегами живется? — в какой-то момент насупившись, вопрошает его содружинник, один из тех, чьи ухаживания Милуш успел отвергнуть. — Так же как с одним, только с двумя, — не отвлекаясь от дела в своих руках, неопределенно отвечает Игорь, не собираясь кормить чужое любопытство. — А говорят, что пока тебя не было, Никола с Милушем и так загуливал… — сощурившись, спустя паузу добавляет собеседник. — Может и так, — беззлобно отзывается Игорь, разводя губ в многозначительной улыбке, — да мало ли что говорят. — Мало ли то говорят… — отойдя в сторону, в полголоса раздраженно цыкает альфа, — Одного блядоватого к другому блядоватому взял… Досадливо выдохнув, Игорь откладывает в сторону точильный камень, поднимаясь с лавки — драку затевать было неохота, да что оставалось делать, особенно когда этот разговор привлек живое внимание остальных дружинников. — Извинись, — твердо произносит он, уложив ладонь на плечо альфы. — С какой стати? — хмыкает тот, приподнимая бровь, и дергая плечом в попытке сбросить ладонь, — За правду не извиняются. «Не хочет по-хорошему», — вздохнув, Игорь, крепче сжимает руку, не давая вырваться, а другая, сжатая в кулак, уже направляется в челюсть противнику. И, хотя он и успевает получить ответный удар по лицу, скрутить и повалить Михея на пол получается достаточно быстро. В ссору никто не вмешивается, прочие находящиеся в гриднице лишь наблюдают, разумно полагая это делом двоих — тем паче, что на кону не только омежья честь, но и устойчивость положения нового воеводы. — Извинись, я сказал тебе, — невозмутимо произносит Игорь, продолжая заламывать руку противника. Тот, сжав зубы, пыхтит, пытаясь вырваться, да он больно надежно держит, прижимая к полу, — Ты всякое обо мне думать можешь, да и говорить тоже, только не забывай и мне в лицо это высказать. Но коли я где услышу, что ты о Милуше или Николе слово недоброе молвишь — на себя пеняй, я честь своих мужей пятнать не позволю, мечом защищу, — и одним резким, выразительным движением он тянет руку, угрожая противнику вывихом, что лишит возможности держать оружие в течение месяца, а может и больше, — И не посмотрю, что мы содружинники, понял, Михей? — Понял, — выругавшись сквозь зубы, цедит тот, — Прости! Глупость я сказал! — Так-то лучше, — улыбнувшись, Игорь, напоследок выразительно, до хруста костей надавив на плечо, отпускает альфу. Михей, хоть и оскаливает зубы, но на ноги поднимается молча. Схлестнуться в серьезной битве с Игорем не хотелось, тем паче по такому, собственно говоря, и не имеющего к нему прямого отношения поводу. «Хорошо бы, чтобы они не узнали», — думает Игорь, выходя из гридницы, — «Только волноваться попусту будут, а Никола еще злобу затаит как обычно…». Но, разумеется, удержать воду в решете не удается, и к вечеру оба его мужа в курсе произошедшей стычки. — Ой! — Милуш, всплеснув руками, тянется к его опухшему носу, — Болит? — Нет, — улыбается Игорь. — Ничего, припомним ему еще, — Николовы губы сжимаются в тонкую нить, — будет знать, как рот разевать! — Да что ж, я за своих омег не заступлюсь? — хмыкает Игорь, — Да и не большое дело, подумаешь, нос вывихнул, так, мелочи! «Его омеги…», — и от услышанного сердце Милуша замирает, вспыхнув трепетом и тревогой, — «Это ведь из-за меня все теперь так…». — Не расстраивайся, — поймав огорченное выражение лица, Игорь мягко касается его ладони, — мало ли дураков. — Ага… — тихо отзывается он, опуская очи долу. «Да только в дураках ли дело…», — с тоской думает Милуш, — «И вправду что странно у нас все… Да разве могло быть иначе?» Ведь несмотря на ходящие по двору слухи, быт их семьи был далек от буйства чувственности, и совместные на троих утра и вечера в их семье были теперь до смешного целомудренными, ровно, как и ночи. Это приводит к тому, что Игорь, выведав удачный момент, подхватывает Николу за локоть по среди двора. — Мужей у меня теперь двое, а живу так, словно нет ни одного, — шепчет он на ухо омеге, многозначительно приподнимает брови. «И то верно», — тот коротко поджимает губы, и, подхватив ладонь альфы, утягивает его в сторону сарая, который по прикидке, должен пустовать. Захлопнув за собой дверь на засов, он толкает Игоря в сторону сбитого стога сена. В этом есть и что-то острое, возбуждающее — будто они не давно сжившиеся с друг другом законные супруги, а украдкой встречающийся молодняк. — Не устаешь ты? — хмыкает Игорь, стягивая рубаху, и в ответ омега недоуменно приподнимает бровь, поэтому он продолжает, — с нами обоими миловаться? — Да ну тебя! — фыркнув, Никола задирая сарафан и одаривая альфу раздраженным взглядом исподлобья. И все же, не признавать проблему было глупо — представить, что Игорь начнет ласкать его при втором муже было весьма непросто. Позже, когда Никола обнимает Милуша, тот, едва заметно принюхавшись, ощущает свежий аромат осоки. — Эй, — подхватив подбородок, он задирает поникшее лицо к себе, — ты чего там подумал? — Ничего. — Врешь, — поджимает губы Никола. «Мешаю я им…», — Милуш опускает очи долу, давя тихий, робкий вздох, рвущейся из груди, — «Третий лишний… Супруги, а жмутся теперь где-то по углам…надо, наверное, попозже вечером приходить, пусть у них будет время…для друг друга». «Обещал ему, что не пожалеет он об этом всем», — вздыхает Никола, прижимая возлюбленного к себе, — «Как бы уже не пожалел…да разве плохо мы живем? Мирно, спокойно пусть и…неловко это все порой! Я уж постараюсь, что ни один из них обиженным не остался!». — А ты сам… — сглотнув, протягивает он, ощущая как слова со скрипом покидают горло, — Хочешь побыть с ним? — Не знаю, — в итоге отвечает Милуш, тихо вздыхая: «Он хороший альфа…если и быть, то да, с ним, и он мой муж… Только вот захочет ли он меня сам?», — Ведь придется, рано или поздно… — он поднимает робкий взгляд на обнимающего его, — разве нет? «Придется — плохое слово», — хмурится Никола, — «Игорь точно не заставит его, да и не думаю, что он того боится…» — Только тогда, когда ты захочешь, — ласково произносит он, касаясь приоткрытых губ легким поцелуем. А Милуш и не знал, хочет ли он, и чего именно. С одной стороны, он ощущал потребность понравиться Игорю, но в том едва ли было омежье кокетство — скорее нежелание быть еще большой обузой для альфы, что связался с ним брачными узами из любви к другому. И одновременно — с каждым днем его кроткий взор подмечал то одно, то другое достоинство Игоря — тот был легок характером, не цеплялся к мелочам, всегда находил повод для шутки, и самое главное, не требовал от него того большего, на которое он пока не был способен. И постепенно рядом с неизменно мающим сердце стеснением и стыдом прорастали и другие чувства. Как после долгой, затяжной зимы весной сквозь наледь пробивались первые травы, так же и в Милуше поселялись ощущения защищенности и покоя. «Хорошо, что мы можем быть вместе…», — думает он, усадив Николу перед собой и бережно расчесывая его волосы. Тот, не любящий прихорашивания и омежий уход, смиряется, расслабляясь под его прикосновениями, и от того готов терпеть и долгие расчесывания, и умасливания. — И не лень тебе возиться, — для острастки бурчит он. — Не лень, — улыбнувшись, Милуш наклоняется к щеке Николы, оставляя мягкий поцелуй, — мне нравится тебя прихорашивать. — Да было бы что прихорашивать, две мышиные волосины, — фыркает Никола, тем не менее не отказывая себе в удовольствии развернуть лицо и превратить легкое касание в полноценный поцелуй. — Ничего не мышиные, — но тут за спиной раздается голос Игоря, — а уж в руках Милуша вообще красота стала! «Ой», — заалев щеками, Милуш отстраняется от лица возлюбленного, от волнения выпуская почти заплетенную косу, что тут же норовит распуститься, — «Не заметил, что он вошел!». Игорь же, какое-то время наблюдает за омегами, и, поймав многозначительный взгляд Николы через зеркало, понимающе кивает, выходя из избы. «Не такая уж это и безумная идея была…», — удовлетворённо думает он, оглядывая двор, — «А то первые дни казалось, что Милуш так и будет по углам жаться да молчать, но нет… Хорошо им вдвоем, от того и втроем не хуже…» К первым заморозкам на царском дворе поднимается переполох, особенно в омежьей его части — приезжает большая, широкая ярмарка, и всякий от мала до велика намеривается ее посетить. В честь этого события Игорь отводит Милуша в сторону, вверяя в его руки кожаный кошель с монетами. — Ох, — заглянув в него, омега тут же тушуется, — этого же много! — Достаточно, — улыбается Игорь, — у Николы побольше, но у него и на хозяйство. Обязательно купи себе обновку к зиме. И проследи чтобы Никола купил что-то, что ему по душе — он, если ты себе не возьмешь, о себе и подавно не подумает! Ладно? — Ладно, — улыбнувшись, Милуш едва заметно кивает, опуская голову и ощущая, как грудь щекочет ласковое тепло. Даже если Игорь и не пылал страстью в его сторону, чувствовать ровную, надежную заботу альфы о себе было весьма приятно. Ярмарка действительно пышная и широкая, впрочем, другие к царскому двору и не являлись. Омеги долго бродят меж рядов, всматриваясь в разнообразие товаров — здесь и пушнина, и украшения, и ткани, и самая разная утварь, и засахаренные в меду фрукты, вяленное мясо, пучки редких трав. — А ты что будешь брать? — словно невзначай вопрошает Милуш. — Да мне и не надо ничего, — отмахивается рукой Никола. Его голова была полна расчетами — сколько взять пряностей, могут ли они позволить себе лишние запасы, и можно ли потратиться на мелочи не обязательные, но милые сердцу. «Вот, как Игорь и говорил…», — подмечает Милуш, улыбнувшись. — Тогда и мне незачем, — пожимает он плечами, отнимая ладони от выложенных рядами тканей. — Как это незачем?! — тут же встрепенувшись, Никола приподнимает бровь, — Зима же будет! Сапожки тебе нужны, платки, да и гребень новый лишним не будет, прошлый же Игорь на печке оставил, и он подпалился! «А ему разве это все не нужно?», — с легкой тоской думает Милуш, — «Игорь ведь не жалеет серебра, а он едва ли себе что покупает! Сундуки полупустые!» — Мне платок понравился пуховый, — протягивает он, касаясь тонко и причудливо связанных нитей, — но возьму, только если ты себе тоже что- выберешь, а то неправильно так, нечестно… В ответ на эту реплику Никола показательно цыкает, закатывая глаза, но его обычно мягкий и уступчивый возлюбленный не собирается отступать. — Ты что, стесняешься? — поджав губы, он подхватывает ладони Милуша: «Вот, как Игорь и предсказывал…конечно, он скромный слишком!» — Нет, — улыбается тот в ответ, — я просто хочу, чтобы ты тоже что-то себе купил, — и, преодолевая смущение, он поднимается на цыпочки, украдкой клюя поцелуем сжатые в недовольстве уста, — Может, тоже платок? Вдвоем будем ходить, на гуляниях красиво будет смотреться! — Платок не хочу, — бурчит Никола, — и так уже есть. В итоге Милуш берет дело в свои руки, и Никола, пусть и знатно поворчав, выходит с ярмарки с новой вышитой шерстяной юбкой, которая весьма удачно садится на его худые, не дородные бедра, подчеркивая длину ног, и сапожками на каблучке, в пару тем, что взял сам Милуш. — Что, купили обновочки? — с улыбкой вопрошает Игорь, завидев омег на пороге избы с кульками и тюками. — Да, — Милуш просияв, благодарно кивает, — спасибо! «Ну хоть теперь у него есть ласковый омега», — внутренне хмыкает Никола, ловя в лице мужа удовлетворение, — «Не было бы счастья, да несчастье помогло…». Летит время, постепенно наступают и первые снега, а вместе с ними — предвестники его столь редкой течки. Это время всегда для Николы непростое, приносившее недюжинный дискомфорт. Живот начинало неприятно, болезненно тянуть, соски опухали, и даже прикосновение ткани к телу раздражало, как и всякий яркий запах. Обычно строгий, но справедливый и ровный в эмоциях Никола сталкивался с тем, что контролировать себя становилось трудно, почти невозможно — знающие об том служилые предпочитали в этот период обходить его стороной, дабы не нарваться на выговор или лишнюю работу. И как Никола не старался удерживать внутри свое раздражение, оно все равно неизбежно выливалось на головы самых близких. — Ты дров принес? — цедит он сквозь зубы в одно из утр, когда стекла уже покрываются кристалликами изморози, — Я же просил! — Так вон же они, — спокойно отзывается Игорь, кивая на печь, возле которой лежала аккуратно сложенная стопка поленьев. — Ага, — поджимает губы Никола, — Мог так много не приносить из сарая, говорил же, что с них грязь и кора сыпется! — Ничего, я подмету, — мягко отзывается Милуш, — а так с запасом будет, я же много топл… — А я тебя спрашивал про то? — резко обернувшись на него и сверкнув глазами, цедит Никола, от чего Милуш тушуется, опуская очи долу. На мгновение повисает тишина. Шумно выдохнув, Никола переводит взгляд с одного лица на другое, а затем, резким, рваным движением стягивает с крючка тулуп, да так резко, что тот рвется по шву. — Ты не обращай внимание, — буднично, едва слышно шепчет Игорь, что от вспышки омеги и бровью не ведет, — течка у него скоро, он всегда перед тем за неделю как кошка раздраженная ходит, ко всем придирается. — А… — растерянно отзывается Милуш, провожая хлопающего дверь омегу взглядом: «И правда что, разозлился на пустом месте… Не из-за дров же! Надо будет зашить ему тулуп…», — Мне надо…уйти куда-то будет?.. Точнее, точно надо! — торопливо добавляет он, сам делая вывод о невозможности остаться с парой — вспыхнувшие в сознании картины заставляет густо покраснеть. — Думаю да, — спустя паузу отзывается Игорь: «Как бы то ни было, течку я хочу провести с ним один… И так теперь только в бане и обжимаемся», — Но то недолго, обычно редко дольше пары дней у него течка длится… Но и подмораживает уже, негоже тебе в бане эти ночи ночевать! — С Нурсулом останусь, он сейчас ночью плохо спит, царь с ним не всегда остается, — быстро отзывается Милуш, стесняясь доставлять какое-либо неудобство, — Или к кому-то из служилых напрошусь, не переживай! После он встречает Николу на улице, и вид у него почти что виноватый. — Прости, я не хотел… — и он заминается, силясь описать свое поведение, — так резко тебе ответить. — Ничего, — легко отзывается Милуш, мягко улыбаясь, — все в порядке. — Все равно, прости, — нахмурившись, Никола вовлекает его в объятие, утыкаясь в плечо: «Не хватало еще обидеть на пустом месте! И так порой сядет у оконца с веретеном, и гадай, о чем думает…». Он всеми силами стремится не срываться на Милуше, и от того всю бездну его бесплодного раздражения принимает на себя Игорь. Теперь альфа все делает не так — не так и не то говорит, не так ест, и буквально не так дышит. «Он…такой терпеливый», — думает Милуш, молча протягивая иголку сквозь натянутую на пяльцах ткань, пока Никола в очередной раз разражается претензиями к мужу. И хотя омега явно всеми силами стремился не направлять свое бесплодное раздражение в его сторону, он и сам старался лишний раз не нарываться, на опыте узнав, что попытки сгладить напряжение отчего-то только делают хуже, — «Совсем не злится на него! А ведь он сам вчера просил тот сундук переставить от стены к печке, а теперь словно забыл про это!». В какой-то момент, поднявшись с места, Игорь молча подходит к Николе, и, прежде чем тот успевает опомниться и что-то предпринять, подхватывает его за бедро, легким движением закидывая на плечо. — Полно тебе, — хмыкает альфа, отвешивая мягкий шлепок по ягодицам мужа, — скоро от недовольств своих позеленеешь. — Отпусти меня! — возмущенно шипит Никола, начиная стучать ладонями по спине, пытаться вывернуться из цепкой хватки. — Вот если успокоишься — отпущу, — теперь его бедрам достается игривый прикус сквозь ткань одежды. — Я и был спокоен!!! Аргх! Отпусти! — Никола, сцепив зубы, яростно колотит руками и ногами, — Отпусти я сказал!!! Ах ты! Да отпусти, леший тебя дери! Игорь!!! — а дальше из его уст доносится брань такого толка, что заставляет Милуша ахнуть, покраснев. «Ох!», — он замирает, наблюдая за тем, как альфа, не обращая внимания на брань, кружит Николу вокруг себя, иной раз останавливаясь чтобы хлопнуть по ягодицам. И в какой-то момент, устав бесноваться, омега обмякает, и тогда его наконец ставят на ноги. — Успокоился? — с улыбкой протягивает Игорь, чмокая кончик острого носа коротким поцелуем. Успокоившимся омегу назвать сложно — Никола пышет яростью, ноздри его раздуваются от гнева, а черты лица искажаются в гримасе, которую едва ли можно назвать привлекательной. Оскалившись, он хватает Игоря за рубаху, и, притянув к своему лицу, громко клацает зубами — и Милушу даже на мгновение кажется, что Никола сейчас вцепится в лицо альфы, укусив за нос. Но, шумного выдохнув, он отталкивает мужчину от себя, и вновь выругавшись сквозь зубы, с громким хлопком двери покидает избу. — Такой он злобный иногда, — с нежным восхищением протягивает Игорь, провожая уходящего взглядом, — Хоть меч в руки давай! Милуш же, смущенный увиденной сценой, невольно крепче сжимает пяльцы — в ответ на яростное буйство Николы, что отливает ярко-кислыми нотами крыжовника, он ощущает отчетливо расцветающую сочностью осоку. «Скоро начнется у него уже…совсем скоро», — резюмирует он, опуская глаза на вышивку из летних полевых цветов, — «Так ярко я еще не чувствовал его запаха… И Игоря тоже…». Потому он не теряет времени даром — тщательно убирает избу, выбивает подушки и одеяла на морозе, достает из сундуков свежие простыни, застилая ими лежанку на печи. Успевает даже заготовить побольше еды, и, прихватив часть своих вещей, отправляется ночевать в господскую избу. — А я думал вы все-таки втроем будете, — хмыкает Нурсул, завидев его на пороге — просто так тебя он замуж брал что ли? «Куда уж втроем…непотребство какое!», — густо покраснев, Милуш ничего не отвечает, отводя глаза в сторону. «А когда моя течка будет… Никола тоже уйдет?», — продолжает размышлять он, изо всех сил стремясь игнорировать насмешливый взгляд своего господина, — «Наверное…это правильно? Ох, я так давно с альфой не был…а с Игорем и до сих пор…». Эти рассуждения уводят его в темную чащу — он уже достаточно привык к Игорю, чтобы мысли о его прикосновениях не вызывали панического желания сжаться в точку. Отступивший страх открывал место для иных чувств, но Милуш в них смотреть опасается, стесняясь даже не думать о возникающем любопытстве, все еще мысля Игоря скорее мужем Николы, чем своим. Два дня он проводит вместе с Нурсулом и младшим царевичем, тем самым даря кормильцу время для отдыха. Никола закономерным образом на дворе не показывается, да и Игорь выходит лишь на короткие минуты, бегло заглядывая к дружине и после возвращаясь в избу. Милуш за это время все чаще мысленно обращается к оставленной им паре, ощущая тонкое, трепетное волнение, и в итоге, когда Игорь сам подходит к нему на дворе, он едва ли может скрыть это чувство на лице. — Все в порядке у тебя? — мягко вопрошает альфа, — Не обижал никто за эти дни, Нурсул не сильно замотал? — Нет, — Милуш коротко мотает головой. — Хорошо, — улыбнувшись, Игорь касается его темени мягким поцелуем: «Такой он… скромный, все сделал для нас и ушел тихонько! И хоть слово сказал бы!», — Как выкроишь минутку — зайди домой. «Домой…», — и это слово обнимает чем-то теплым, мягко щекочущим. Казалось, никогда он не привыкнет к этой избе и своему положению в ней, а вот уже и переступить ее порог ощущается весьма желанным. Минутку Милуш выкраивает быстро, сам удивляясь тому, как удается отложить, такие, казалось бы, важные и срочные дела. «Спит, наверное…», — думает он, тихо отворяя дверь и встречаясь с тишиной. В нос сразу ударяет терпкое смешение запахов, явственно выдающие последние случившиеся в избе события. Пройдя к печи, Милуш даже не сразу замечает в горе смятых одеял тонкую фигуру омеги. Скинув с ног валенки, а с плеч — овечий полушубок, Милуш забирается на постель. Осторожно стянув край одеяла, он встречается с обнаженной спиной. Но, прежде чем он успевает предпринять что-либо еще, Никола резко поворачивается, и, подхватив его за запястье, роняет в подушки, притягивая к себе. — Вот ты и попался, — хмыкает он, нависая сверху и разве что не облизываясь. На самом деле, он действительно успел задремать, но скрип половиц разбудил его. — Игорь же в любой момент придет… — испуганно восклицает Милуш, — Ты чего! — Не придет, — почти что мурчит Никола, утыкаясь в его шею, — а если придет, тоже не страшно… — его руки оглаживают талию, норовя подсобрать тяжелые зимние одежды, добраться до пахнущего свежим холодом тела, — я так по тебе соскучился… — У тебя течка что ли не закончилась? — зажмурившись, Милуш ощущает, как от прикосновения юрких рук в животе разливается тепло. От Николы, помимо глубокого и терпкого аромата крыжовника, отчетливо пахнет альфой, это вызывает смущение, и одновременно — поднимает волну стыдливого, отливающего чем-то тревожным возбуждения. Этот же запах впитался в одеяла и простыни, окружая его терпким, щекочущим кожу облаком. — Да закончилась она — фыркает Никола, и в тоне его проскальзывают недовольные ноты, — я что, просто по тебе соскучиться не могу, а? Ты сам вообще по мне скучаешь?! «Такой он…будто еще немного злой…», — Милуш косит опасливый взгляд на нависшего сверху омегу. — Конечно, скучаю, — он робко укладывает ладони на его лицо, мягко поглаживая, — Не ярись… «Да могу я разве на тебя яриться», — вздыхает Никола, касаясь шеи омеги поцелуем, — «На всех на свете могу, кроме как на тебя…». — Давай разденем тебя, — шепчет он, стягивая с омеги тяжелую зимнюю юбку и отбрасывая ее на пол. Ему хочется почувствовать Милуша кожей к коже, телом к телу. Нервный, тревожный для него период течки обычно кончался тяжелым, грузным состоянием духа, пустотой, которая неизбежно приходила с осознанием бесплодности его чрева. И сейчас пускать это ощущение к сердцу совсем не хотелось, и поэтому Никола алкал мягкого, родного тепла, что способно обнять и согреть. — Меня там Нурсул ждет, — протягивает в ответ Милуш, впрочем, не сильно отбиваясь от раздевающих его рук — блуждающие вокруг запахи щекотали ноздри, разжигая смутное, стыдящее желание. — Подождет, — хмыкает Никола, задирая нижнюю рубаху и накрывая голодным поцелуем ореол малинового сосца. Тихо выдохнув, Милуш прикрывает глаза, откидываясь на подушку и окончательно сдаваясь в жадные и уверенные в своем праве руки. Поцелуи Николы блуждают по его груди, спускаются по животу, но приподнявшись на локтях, он подхватывает его ладони, притягивая к себе. — Давай вместе друг друга поласкаем, — потупив глаза, шепчет Милуш, получая в ответ удовлетворённый кивок. Перевернувшись на бок, они переплетаются ногами, уста сливаются с устами в нежных, тягучих поцелуях, пах потирается о пах, дразня взаимное возбуждение. Обычно жадный, пылкий в ласках Никола уже достаточно измотан днями течки, и от того взаимные прикосновения медленны и мягки. Прикрыв глаза, Милуш мягко целует его шею, покрытую следами от прикосновений альфы, скользит губами по лицу, а он, проскользнув ладонь меж прижатых к друг другу животов, неспешно оглаживая сочащуюся влагой плоть. Сладкая судорога сводит их бедра почти одновременно, уткнувшись в мягкое плечо, Никола вытягивается на смятой лежанке, смыкая свободную ладонь на талии Милуша, а его тихий, протяжный стон пускает по дрожащему истомой телу мурашки. — Полежи еще со мной, — шепчет Никола, не желая разрывать объятие. — Конечно, — мягко отзывается омега, потираясь кончиком носа о нос. Никола, утомленный днями течки, засыпает почти сразу, а Милуш пусть и намеривается вернуться делам, да тело, согретое и расслабленное удовольствием, растекается по лежанке. Белесые ресницы подрагивают, смыкаясь, и он сам не замечает, как погружается в дрему, которая переходит в сон. И просыпается он только спустя несколько часов, спросонья даже не сразу понимая, где находится. «Ой, уснул с ним, а там Нурсул наверное хватился меня уже…», — приподнявшись на локте, Милуш оглядывается, замечая, что на улице уже успело стемнеть, а избу освещает зажжённая на столе лучина, — «Или нет? Темно…». — Он теперь долго проспит, до завтрашнего вечера скорее всего, — отзывается альфа. «Ой…надо же стол накрыть ему, да и вообще…», — вспыхнув щеками, Милуш одергивает рубаху, радуясь, что не уснул обнаженным, в отличии от Николы, — «Ох, так он нас еще не видел!». Осторожно поднявшись с лежанки, он поправляет Николе одеяло, и, потупив глаза, поднимает отброшенную на пол одежду, аккуратно складывая ее на лавку, после возвращаясь к печи, чтобы подкинуть дров. За ним внимательно следуют карие глаза, и от того смущение омеги только множится — он накидывает на плечи платок, прибирая разметавшиеся по спине волосы. «Ладно, он же и так все знает», — нагнувшись к полу, Милуш подхватывает несколько дров, отправляя их в печь, — «И ведь сам позвал…». Но как он себя не успокаивает, сердце все равно заходится волнением, будто его за руку поймали на чем-то дурном и неправильном. Он специально садится на самый край лавки, да только альфа, коротко хмыкнув, сам подсаживается рядом. «Липа и крыжовник…», — думает Игорь, проскальзывая кончиком носа по шее Милуша, неосмотрительно приоткрытой перекинутой на другое плечо косой, — «Кисло-сладкое…». Омега же замирает, вытянувшись в струну- на мгновение ему чудится, будто он маленький мышонок, загнанный сытым, добродушным котом в угол, и от этого сердце пропускает удар. «Когда смущается, всегда язык проглатывает», — мысленно усмехается Игорь, продолжая мягко касаться пылающей шеи, на которой успело остаться малиновое пятно от слишком пылкого поцелуя Николы, — «Даже подразнить его хочется немного…робкого такого, вид, как у нашкодившего мальчишки… Будто не знаю я, чем они тут занимались…». Но все же, уловив поднимающееся в омеге волнение, он мягко отстраняется. — Ты поздно приходишь теперь, и на дворе весь день туда-сюда бегаешь, замучал тебя Нурсул, — буднично произносит он, — раньше так не было. — Д-да… — Милуш вздрагивает, краснея, — Нурсул, кажется, снова понес, от того капризный стал… И зиму ему тяжело нашу переносить, холодно, еще и в избе, а не в тереме. — А, вон оно что, — улыбается Игорь, — Тогда понятно. То, что понес, хорошо, царь будет рад, да и Олег братьев ждет… — Ага… — Спасибо, что наготовил столько всего, — обхватив плечи Милуша, он оставляет на его виске ласковый поцелуй, — Никола и не ест ничего в эти дни, а у меня аппетит просыпается будь здоров. Милуш, по природе любящий быть полезным и нужным, скоромно опускает ресницы вниз, ощущая разливающееся в груди тепло. — Теперь он не будет таким раздражённым? — вопрошает он, переводя взгляд на спящего на печи Николу. — Разве что, еще пару дней, но так, немного, — взор Игоря так же останавливается на свернувшемся клубком омеге. Спать они ложатся по обе стороны от Николы, и Милуш, и так привыкший быть с краю, странным образом ощущает витающую в воздухе перемену. «Наверное мы правда очень странная…но все же семья?», — думает он, ложась на бок и укладывая ладонь на грудь крепко спящего Николы. Игорь, поймав его взгляд, мягко улыбается, накрывая его руку своей и переплетая пальцы: «Теперь тут и им тоже пахнет…», — альфа едва заметно втягивает воздух, разбирая на составные части сложный аромат, в котором свежесть травы смешивается с мягкой сладостью липы и кислой сочностью крыжовника. В эту ночь им спится особенно крепко и спокойно, несмотря на расходящуюся за окном метель.