Единственные

Вечер в их избе тяжел и печален — в окоченелой тишине с трудом подбираются слова, пространство давит пустой. — Прав был Никола, — в конце концов срывается Милуш, всхлипывая и утыкаясь в грудь мужа, — Надо корову брать было вторую… Коровы теперь у них не было — ведь едва отойдя от запершегося в бане Николы, он решительным шагом бросился к альфе. — Надо жертву Богам принести! — упав на грудь Игоря, шепчет он, — заколоть нашу Беляночку, приготовить, раздать людям! Так они и поступили, потратив на дело целый день. Сочувственные, а порой и испуганные взгляды, которыми Милуша встречали на пороге члены общины и двора, причиняли почти что физическую боль, делая постигшую их беду еще более реальной и ощутимой. Но хуже были слова, что доносились в спину едва слышным шепотом — …Да, дела… Ну ничего, вдвоем будут, не пропадут… «Он бы…сказал, что мы дураки», — с отчаянием думает Милуш, вздрагивая плечами, — «Что оба расклеились, что не…не справляемся без него, и прав был бы!» — Ничего, — шепчет Игорь, целуя пшеничную макушку, — купим новую. — Шубы продадим? — подняв глаза, Милуш издает надломленный смешок. — Надо будет, продадим, — блеклой улыбкой отзывается альфа, прижимая к себе дрожащее от слез тело: «Все продадим, лишь бы здоров был… Дело наживное…». Утро ничуть не легче — принеся к бане свежую воду, лекарство и трапезу, они обнаруживают, что Никола заперся, да так, что навалившийся на косяк Игорь не смог отворить. На стук и зовущие его голоса омега так же не отзывался, поселяя в родных предчувствия худшего. — Он же…он же не мог? — шепчет Милуш, сглатывая в пересохшем горле. «Он…если бы меня не было, он бы не позволил ему запереться, ухаживал бы!», — прикусив губу, думает он, укладывая ладони на живот и всматриваясь в замершее лицо Игоря, что буравил взглядом ручку запертой двери. Растерянность и тревогу альфы можно было почти пальцами щупать — и сердце отзывалось на нее, умножая и без того глухую боль. — Я уйду к Нурсулу, — решительно произносит Милуш, — или просто в служилые избы, найду, где побыть. Вытащи его оттуда! Так он точно не выздоровеет, вон, даже не открывает нам! В беспамятстве лежит наверняка, как снадобье примет, как воды напьется?! — А кто же о тебе позаботится, цыпленок? — вздохнув, Игорь обхватывает округлое лицо ладонями, заглядывая в глаза: «Не думаю, что рады ему где-то сейчас будут, народ боится, и так обходит нас стороной…». — Сам позабочусь, — серьезным тоном отзывается Милуш, накрывая руки альфы своими, — а ты о нем позаботься, пока я не могу! «Что за выбор такой…», — с горечью думает Игорь, целуя молочные пальцы, — «Меж мужем и мужем, любимым и любимым…». — Тогда до того, как мы сами за тобой не кликнем — не смей носа к двору казать, — строго произносит он, касаясь лба омеги, — И никого другого не пускай, понял? Поднявшись на цыпочки, Милуш обхватывает его шею, и они долго стоят в объятии, крепко прижимаясь к друг другу, словно боясь, что злой рок оторвет и их друг от друга, не дав больше возможности коснуться. Наклонившись к пухлым губам, Игорь целует омегу. И после тот, серьезно кивнув, уходит со двора, несколько раз тревожно оглядываясь. «Да», — Игорь переводит взгляд от бани к сараю, ощущая, как тревога множится, заполняя все пространство груди, сковывая шею, — «Хорошо он заперся, откуда сил столько нашел! Тут только рубить, выламывать…» Никола же, что тем временем уже едва ли был в сознании, слабо мечась по сбитой лежанке. Еще ночью жар захватил его полностью, тело, ослабшее и пылающее, не слушалось, с трудом позволяя налить кружку воды, а сейчас уже не было сил даже царапать множественные пятна, что болезненно и отчаянно чесались. «Неужели… неужели я…их…не увижу больше…не увижу… Игорь… Милуш…маленький…ребенок…ребенок…», — горячие мысли путаются, едва складываясь в слабое подобие целостности, — «А если Милуш тоже…нет…», — сжав зубы, он сдерживает рвущийся из груди стон, и, собрав последние силы, подтягивается выше по пропитавшейся испариной и сукровицей лежанке, — «Глупый…а что я им…что говорил…почто…почто не слушал… Игоря… Игорь…». Никола мечется между сном и бредом, в котором один за одним ему приходят воспоминания, словно чья-то жестокая, или наоборот, милосердная рука сподобилась напомнить, как он прожил свою жизнь. … — Кто у тебя в семье? — деловито интересуется он. — Я да отец-омега. — И все? — он приподнимает бровь. — Да, — кивает Игорь, — пожар был, остальные погибли. «Н-да…то есть, один альфа, значит двор не крепкий, не богатый», — поджимает губы он, — «Хотя, выкуп за меня хороший дал… С другой стороны — меньше народу обхаживать придется». — Ясно, — сухо отзывается Никола. Когда они переступают порог избы, то их встречает пожилой омега, чьи поредевшие волосы уже покрыл покров седины. — Что ж, здравствуй, Никола, — худые и теплые руки касаются его ладоней, а после поднимаются к лицу, осторожно ощупывая, — сыном теперь мне будешь. «Слепой», — осознает он, коротко поморщившись, — «Лишние хлопоты… Хотя, как-то же он жил до этого, наверняка знает, как себя обслуживать…». Игорь смотрит на него ласково, подбадривающе, украдкой укладывая ладонь на поясницу и поглаживая, но то вызывает лишь раздражение и неловкость… «Правы были…прав… Дурной…дурной брак…только разве что…чтобы они вместе…были… Ох…», — он тяжело дышит, не в силах протянуть обессиливших рук к кувшину с водой — «Боги…больно как…умирать не хочу…», — Никола смыкает обессиленную ладонь на груди, расцарапывая очередное пятно, пропитавшее рубашку сукровицей, — «Не хочу…жить хочу… Почему так…болит…». …— Пьет он, да? — стремясь сдержать ярость в голосе вопрошает он. — Немного, — спустя выразительную паузу отзывается омега, — бывает. Но он хороший, не буянит никогда, руку не подымет… Ты только… Но Никола свекра не дослушивает — круто развернувшись, выходит из избы. С головой накрывает обида, бессильная злость на грани ярости — после всех лет наконец затеплилась надежда, что будет иначе, не как в родном доме, что не придется терпеть тычки и побои, горький перегар, позорится перед народом. А выходит — все впустую, лишь сменил шило на мыло. Оказавшись на улице, он в два прыгучих шага подходит к сараю, вымещая ярость на сбитых тюках сена, а затем садится, обхватив колени руками и сидит долгие минуты, стремясь унять дрожь в груди. Размытый взгляд, блуждающая улыбка на губах, руки, что пытались забраться под юбку, и запах браги, что обдает волной — все это заставляет передернуться в отвращении, болезненном и глубоком. «Ладно…», — сплюнув на землю, он поднимается на ноги, — «Поглядим, будет ли правда руку подымать, а там…подумаем. Отец без синяков ходит, но то отец…» . Тяжело дышащее тело переворачивается с боку на бок, сжимается, мечется в жаре, по вискам Николы стекает испарина, а пересохшие, растрескавшиеся губы с трудом втягивают в сжатую грудь воздух. … Светлая коса мелькает перед глазами, обернувшийся на него омега смотрит не то немного испугано, не то наоборот, лукаво и игриво. — Милуш! — он протягивает руки, стремясь ускориться, поймать кончик волос, и ему почти удается. Еще несколько прыгучих шагов, и он смыкает руки на мягкой талии, утыкается носом в пахнущую сладкой липой шею. — Поймал, — шепчет он, утягивая омегу к земле и нависая сверху. — Ты быстрее бегаешь… — смеется Милуш, касаясь его лица, — не то, что я… В тот момент, когда дверь бани выламывают, Никола уже окончательно потерял присутствие сознания. Замерев, Игорь смотрит на распластавшегося по полу омегу. Всего за одну ночь хворь растеклась по всем рукам, затронула лицо и шею, выглядывала на лодыжке, выдавая присутствие на всем теле. «Я…я ничего не сделаю…», — оторопело думает он, скользя от одного черного пятна к другому, испытывая мучительное смешение страха и отчаяния, — «Он…он… Правы были…ох, хорошо, что Милуш ушел!». Одна часть его требует тут же уйти прочь из бани, бежать от страшной заразы, а другая алчет коснуться любимого, прижать к себе худое тело. Разрываемый этими чувствами, он издает глухой стон, больше похожий крик раненного животного. «На руки…на руки бы его взять…ведь дышит еще!», — Игорь делает шаг к бессознательному телу, вокруг которого беспорядочно валяются отвары и мази, которые омега из последних сил пытался нанести сам на себя. Береги Милуша — звенит в голове строгий голос, и, кажется, он видит не бледное, осунувшееся лицо, покрытое язвами недуга, а то, что запечатлено в сердце нетленным образом — строгое, тонкое, то, что иным казалось дурным и неказистым, а ему — самым ладным во всем белом свете. Долгие минуты Игорь стоит на месте окаменевшим, омертвевшим в сердце истуканом. И некому запечатлеть пляску бездны на его лице, что преломляет черты почти до неузнаваемости. Наконец, отступив на шаг, он бледной тенью выходит из бани, тихо прикрывая за собой то, что осталось от выломанной двери. Ноги сами несут его в гридницу, к полке, содержимое которой еще пару дней назад он нашел силы отринуть. «Никола…», — первый глоток он делает прямо из горла, даже не доходя до избы, не замечая взволнованных окликов и тревожных взглядов, — «Колокольчик мой звонкий…», — и забытый вкус обжигает глотку и грудь, но Игорь то едва чувствует, — «Как я…как же… как так теперь…без тебя как… Как не уберег…не сохранил…обещал ведь беречь, клялся…», — сердце, болезненно кровящее, сдавливает в груди, — «Лучше в тот же миг…да только…», — сев на лавку и налив еще одну чарку, он залпом опрокидывает ее, и, поморщившись, утирает рот тыльной стороной руки, — «Нет, не могу…взял на себя…омегу, ребенка… Перед Богами отвечаю за обоих…». Брага растекается по крови, путая мысли, и в голове, один за одним, всплывают воспоминания, посвященные единственному омеге. … — Выспался? — притворно невинным тоном протягивает Никола, завидев его на пороге. — Ага… Пробуждение у него было не из приятных — раскрыв глаза, он обнаружил себя не в родной избе, а в нечищенном хлеву, прямо у свиней, облитый ко всему прочему помоями. «Неужто…он туда меня оттащил?», — думает он, всматриваясь в такую узкую, и, казалось бы, хрупкую спину, — «Не помню ничего…ведь ребята всегда до избы провожают, не мог я сам в хлеве оказаться!». — Завязывай с брагой, Игорь, — холодно добавляет омега, — а то в следующий раз проснешься еще в более неприятном месте. И помойся нормально, — он оборачивается через плечо, окидывая его колким взглядом с головы до ног, — от тебя воняет. В избу к вечеру он возвращается уже в подобающем виде — чистый, опрятный, и с букетом полевых цветов в руках. — Прости, Николушка, — шепчет он на ухо, обнимая омегу, разделывающего твердую репу, со спины. — Свое прости при себе оставь, — резко развернувшись, цедит сквозь зубы тот, — и прочие слова медовые, — и нож с кривой ручкой, которым Никола резал тугой корнеплод, оказывается у него под подбородком, — с них толку как с грязи! — А с чего толк будет? — протягивает он, опуская глаза к лезвию, что опасно бродит вдоль его шеи. — С того, что ты в дружине за дело возьмешься. И с собутыльниками своими прекращай водиться, — задрав подбородок, цедит Никола, выразительно надавливая на бьющуюся жилу, — Занимают у тебя без счета, пользуются тем, что ты олух добродушный! А за спиной посмеиваются! Он не отвечает ничего — только темнеют карие глаза, и, осторожно отложив цветы на стол, он резко подается вперед, подхватывая Николу под бедра и прижимая к себе. Охнув, тот заваливается на грудь, ощущая, как в живот упирается окрепшее во всей полноте возбуждение. Нож с глухим стуком падает на пол, а Игорь, впивается в тонкие губы, сминая ягодицы, прислоняя к стенке печи… Чарка опустошается за чаркой, следующую бутылку Игорь пьет просто из горла, и вкуса не чувствуя, выливая в себя брагу будто воду после жаркого дня. «Отец тогда тоже…так быстро ушел…», — перед глазами постепенно начинает мутить, и очертания предметов расплываются в мягкой дымке, — «Папа… за три седмицы сгорел…но хоть проститься успел…а тут… Едва помирились…». … — Он был хорошим омегой, — Никола обхватывает его лицо, поднимая к себе, — ему и за Калиновым мостом тоже будет хорошо. И это скупое утешение, в совокупности с серьезным взглядом отдается в груди терпкой горечью. Коротко кивнув, он прислоняется к стоящему подле омеге, пряча надломленное горечью лицо в худощавом животе. Он слышит тихий вздох, тонкие руки обнимают его, поглаживая по голове, и, прикрыв глаза, он глубоко вздыхает кисло-сладкий запах крыжовника, служащий сейчас единственной усладой… С трудом поднявшись на некрепкие ноги, Игорь, шатаясь, вываливается из-за стола, подходя к стоящему у стены сундуку. Открыть его получается не с первого раза, и то, он ошибается, и, выругавшись сквозь зубы, обводит избу мутным взглядом, натыкаясь на аккуратно сложенные Милушем вещи для стирки. …Он снимает с головы цветочный венок, откладывая в сторону, распускает многие ленты, призванные добавить худым волосам густоты. Молодой муж сидит перед ним молчаливо и сосредоточенно, будто ожидая чего-то исподволь. Огладив напряженные плечи, он подхватывает острый подбородок, касаясь устами уст. Те размыкаются не сразу, словно преодолевая внутренне сопротивление, но все же поддаваясь ласке, скорее по долженствованию, нежели от желания. Он же касается мягко, скользит по тонким губам, прикусывает, проникая глубже в уста, совсем не торопясь задирать накрахмаленную юбку. — Долго еще лобызать будешь? — в конце концов вопрошает Никола, облизывая блестящие губы. — А что еще с тобой делать? — мягко смеется он, спускаясь поцелуями на шею. — А ты что, не знаешь, что с омегой делать? — насмешливо отзывается Никола, и только ледяные, как зимняя прорубь руки выдают за хлестким бахвальством действительное состояние… «Это я виноват…я…не уследил за ним…надо было не пускать его за мужиками, сами бы…разобрались… без него сожгли…надышался этим дымом…черным…и пятна черные…заболел, Колокольчик мой… Мой Колокольчик…», — прижав к себе смятую, грязную одежду, он глубоко вдыхает, силясь отыскать любый сердцу аромат крыжовника, но тот уже едва ощутимый в действительности, все равно вспыхивает в сознании, принося новую волну боли. Горе, заполонив все существо, отчаянная, глубинная паника, сестра горючего бессилия, и вздоха не дают сделать, понукая пить чарку за чаркой, чтобы поскорее настало милосердное беспамятство забытья. Когда спустя время Милуш, скрепя сердце отринув указ мужа, пробирается в избу, в надежде хотя бы одним глазком, хотя бы издали увидеть родных, его встречает тяжелая тишина. — Игорь… — робко шепчет Милуш, ощущая витающий воздухе запах браги, — Игорь?! Завалившийся на стол и уложив голову на локти, тот пребывает в беспамятстве. «Николы нет с ним! Почему он его не забрал?!», — Милуш бросается к лавке, начиная тормошить альфу за плечо. — Игорь! Да что же ты!!! — восклицает он, добиваясь от мужа разве что глухого, бессвязного мычания. «Пьяный…причем так, что совсем лыка не вяжет…», — с нарастающим отчаянием думает Милуш, пересчитывая пустые бутылки на столе, — «Он же никогда в рот и капли не берет, не то, что другие!» — Игорь! — он трясет отяжелевшее, бессознательное тело, — Что с Николой?! — голос Милуша резко садится, — Он что?.. Оглядевшись, он замечает разворошенный сундук со своей одеждой, и раскиданные по всему полу вещи, что до того тихо дожидались стирки в своем углу, а рядом альфой — смятый сарафан Николы. Отступив на шаг назад, Милуш укладывает одну ладонь на живот, что резко простреливает болью, а другую — на дрожащие уста, запечатывая разрывающий грудь стон. «Он…он же должен был начать ухаживать за ним…а он… А значит!», — он бросается прочь из избы, добегая до бани. Вокруг двери щепки, на земле валяется топор, и разлома едва ли доносятся какие-то звуки. «Ох…если войду, может быть опасно…маленькому», — щиплющая горечь собирается в уголках глаз, и Милуш быстро смаргивает ее, — «Но я должен!». Набрав в грудь воздух, он раздвигает то, что осталось от двери, переступая порог. Внутри темно, и обведя тревожным взглядом помещение, он находит лежащего на полу Николу. Лежанка сбита, вокруг сущий хаос, и самое страшное — омега не издает не звука. «Неужто охладел уже!», — по спине Милуша скатываются ледяные мурашки, а голову резко ведет. Оперевшись на стену, он прикрывает глаза, и сделав несколько глубоких вдохов, пытается шагнуть к Николе. В это минуту тот, глухо захрипев, поворачивается с боку на спину, открывая испещрённое пятнами лицо. «Жив!», — резко отступив назад, Милуш прикладывает ладони к груди, — «Жив!». Он замирает и прилив надежды тут же обращается волной жгучей, болезненной горечи — ясно, что недолго осталось Николе, чье тело тут и там покрывали смертельные пятна. Лицо Милуша искажается в отчаянии, сделав несколько шагов назад, он выходит из бани. «Не помогут тут мази и лекарские отвары…», — думает он, изнеможенно прислоняясь к стене и сползая вниз, — «Не помогут…и корову нашу не приняли в дар Боги, а может приняли, да мало…». Кружится голова и он прикрывает лицо руками, ощущая, как сознание мерцает на грани. Чувства накрывают с головой, отдаваясь во всем теле яркими вспышками, расширяющимися и сжимающимися, покалывающими сотнями ядовитых игл. «Никола… Николушка…», — Милуш тихо воет, — «Нет…не может быть так…еще два дня назад…вместе были, уста к устам…», — грудь его рвано, коротко вздымается, и с каждой секундой в грудь проникает все меньше воздуха, — «Почто это все нам!». Он сворачивается калачиком прямо на земле, часто дыша, царапая ногтями предплечья, и проходят долгие десятки минут, прежде чем его дыхание наконец выравнивается, а слезы начинают стекать беззвучно. Поднявшись на ноги, Милуш бессильно бредет к дому, в котором падает на лавку рядом с альфой. Невидящий, помраченный слезами взгляд натыкается на лежащий подле сарафан, и притянув его ближе, Милуш осознает, что это тот самый, что он когда-то вышил собственными руками. Всхлипнув, он прижимает смятую ткань к себе, пачкая слезами. «Вот она…была у меня семья…», — омега смыкает одну ладонь на животе, — «А что теперь останется… Без него!» — в эту мысль верить не хочется, она ощущается невозможной и одновременно — пугающей реальной, заставляющей тело сжаться в ледяных мурашках, — «Но… Нурсул… Нурсул же смог спасти Святослава!», — Милуш вытирает лицо дрожащими руками, — «Пошел…нашел… Может, тогда и я!.. Но нет времени, вдруг он до вечера уже…». Эта мысль придает ему сил, и, пронзенный импульсом, Милуш резко поднимается на ноги. Словно опасаясь, что храбрости не хватит надолго, он накрывает спящего альфу покрывалом, клюет в щеку коротким поцелуем, и, накрыв голову платком, выбегает из избы, прихватив с собой лишь нож за пояс. У самой кромки леса он замирает, оглядываясь назад, и, собравшись с духом, движется дальше. Поначалу все еще привычно, знакомо — вот сюда они ходят по грибы, а здесь собирают ягоды, но с каждым шагом Милуш все ближе к зыбкой границе, отделяющие одни земли от других. Постепенно становится холоднее, все меньше солнца проникает сквозь густую крону, тут и там доносится голоса зверей, шуршание чего-то неведомого за спиной. «Ох…как страшно!», — ощутив, что тело норовит замереть, Милуш зажмуривается, силой заставляя себя идти быстрее, не обращать внимание на колющие лицо и тело ветки, — «Что я удумал вообще!». Остановившись на мгновение, он сжимается, сердце бьется так, будто вот-вот прорвется из ребер. Набрав в грудь воздуха, Милуш прикусывает ладонь. Боль отрезвляет, и утерев вновь было навернувшиеся слезы, он делает шаг вперед, а затем еще и еще. Темный лес словно стремится обнажить его, дразнит, уводя глубже в свою чащу. Вот и коса его уже расплетена, а лента безвозвратно потерялась, подол юбки порвался и испачкался, а он продолжает идти, сам не понимая, что или кого стремится обнаружить. «Нурсул… Нурсул цветок искал, знал, как спасти…а я…», — и отошедшее было отчаяние вновь подкрадывается к сердцу, — «Что…что я вообще могу отдать…отдать… Кого позвать, кого молить… Темное дело задумал, страшное…», — дыхание его прерывисто и тяжело, и, сделав еще несколько шагов, Милуш в изнеможении обхватывает дерево, покрытое холодным мхом, — «Жизнь за жизнь, око за око…». — Не бойся, маленький, не бойся, — сглотнув в разом пересохнем горле, он гладит сжавшийся, отвердевший живот, — я… «Может быть…может быть…», — опустившись на колени, Милуш упирается глазами в землю, — «Всегда говорили, что красив…да что эта красота, не принесла счастья!». Собравшись с духом, он сгребает разметавшиеся, спутанные волосы, и, зажмурившись, резко проводит ножом, задевая и шею. На черную землю падают пшеничные локоны, окроплённые алыми каплями. Вокруг все та же гулкая темнота, перемежающаяся только ветром, качающим деревья, и Милуш не слышит ничего, кроме судорожного стука своего сердца. — А если…если этого недостаточно… — он опускает голову, упираясь лбом в холодную, промозглую землю, — прошу, только дайте…дайте дитя доносить, заберите в родах меня… — отчаянно шепчет он, — прошу вас! Пусть лучше он будет за меня и отцом, и мужем! Прошу!!! Ничто не звучит ему ответом — вокруг только тишина и темнота, и приподнявшись, Милуш в бессилии оглядывается, ощущая, как в виски начинает бить тупая боль, а тело становится ватным, подчиняясь блуждающей в крови панике. «Такой я…верно что цыпленок», — нервно всхлипнув, Милуш всматривается во тьму, силясь увидеть хоть что-то, кроме рядов темных деревьев, — «Волосы…хах…да что волосы», — его рука тянется к валяющемся на земле ножу, — «Отрастут…нужно…лицо порезать? Да…кровь…темные Боги любят кровь! Пусть будет и красота, и жизнь моя залогом!». Но в тот миг, когда лезвие проходится от угла лба к переносице, за его спиной раздается шуршание и выразительный, отчетливый хруст. Резко обернувшись, Милуш сталкивается с двумя зелеными огнями, и громко вскрикнув, падает на землю, пораженный страхом. Создание, что он испугался, широко усмехается, и, привлеченное запахом крови, шумно втягивает воздух, приближаясь ближе к бездыханному телу. А для Милуша в тот миг время течет иначе — беспамятство, что накрыло с головой в одно мгновение черным туманом, постепенно рассеивается. Он видит двух омег, стоящих подле друг друга, один, отяжелевший, передает другой корзинку, а та, что берет ее в руки — в накидке с широким капюшоном, скрывающим лицо. Это одновременно похоже на сон и нет — слишком уж отчетлив возникший образ, но и приблизится не выходит, лишь наблюдать издали… …Эта незнакомка попросила у него кров на ночь, а осталась почти на несколько лун. Он не задавал лишних вопросов, во многом от усталости и нежелания погружаться в то, на что повлиять был не в силах — лишь делил свой скупой стол, пользуясь тем, что муж был в ратном походе. Но теперь им настала пора прощаться. — Спасибо, не забуду твоего добра. Ребенок твой будет здоровым, — произносит женщина, укладывая руку на его прилично округлившийся живот, — и красивым. И его дети тоже! «Хах…куда ему», — омега отзывается слабой, едва заметной улыбкой, — «Не в кого красивым быть… Вот ее дети наверняка красивые, никогда не видел таких красивых, как она…». О своей внешности он иллюзий не имел. Красавцем его назвать сложно, с чего бы ребенку уродится красивым? Но, быть может, будь жизнь легче и милостивей, и волосы были бы длинней, не ломались сухой соломой почти у шеи, и кожа была бы не серого, блеклого цвета. Проходит время, и его дитя рождается в срок — и действительно здоровым, крепким. А потом становится ясно, что и красотой Боги его не обделили — волосы сияют точно золото, кожа бела, а глаза — слова глубокие чистые озера. — Как нагулянный, — вздыхает альфа, проходя рубанком по бревну и кося взгляд на играющего подле сына, — да только нет у нас в округе ни одного мужика, от которого родить можно было бы такого! — Твой это ребенок, — устало нахмурившись, отзывается его муж, — и мой. «Интересно…а его дети тоже ладные будет? Обещала ведь она, что будут здоровые и красивые дети… не просто так может пряталась, силу имела…», — размышляет омега, и Милуш словно слышит его мысли в своей голове. Картина расплывается, уходя в темноту и безвременье. Долго, коротко ли оно длится — да все равно заканчивается, и затрепетав, белесые ресницы медленно раскрываются. «Ох…уснул… Или?..», — виски болезненно, тяжело гудят, на долю мгновения Милуш даже забывает, где он и как сюда попал. Но память возвращается быстро, и, замерев, он поднимает глаза, вновь сталкиваясь с тем, что испугало его настолько, чтобы потерять дух. На ветке соседнего дерева, обвив ее в несколько раз длинным, толстым хвостом с блестящей чешуёй, покачивается существо, что выше торса выглядит как женщина. В ушах поблескивали и позвякивали серьги, золото украшало и запястье, лежало на пышной груди богатым монисто. Длинные волосы, вторящие хвосту цветом, лежат на спине, ровным, гладким полотном. «Змея!», — ахнув, он закрывает рот руками. В нос ударяет горьковатый запах, отливающий металлом, явственно выдающий в существе напротив альфу. Казалось бы, нужно бежать, но тело цепенеет, замирая, и Милуш не в силах сдвинутся ни на пядь. — Пришел крас-с-с-соту свою разменивать? — уложив ладонь на подбородок, протягивает женщина, едва заметно раскачиваясь на ветке и кивая на лежащие на земле волосы, — От ведьмачьего дара не отказ-з-зываются…опа-с-с-сно…разоз-з-злишь… Только лицо ис-с-спортил царапиной… — Ведьмачьего…дара? — шепчет Милуш, осмысливая сказанное. — Да, — улыбка ширится, и длинный хвост медленно движется, распутывая оплетающие ветку кольца, — что, с-с-с-ам не понял, что увидел? Думаешь, прос-с-с-сто так, такой к-ра-с-с-савец, — раздвоенный язык юрко облизывает тонкие широкие губы. «Выходит…выходит не отдать эту красоту…», — Милуш опускает глаза, испуганно смыкая руки на животе, — «Кто та женщина была?.. Ведьма? А тот омега…может прадед мой… Ох…» — и одна увиденная картина складывается с другой, заставляя вздрогнуть, — «Себя тогда…себя всего могу в залог отдать…да, глупый, кому красота моя нужна…», — глубинная горечь разливается по все телу, жаля ядом, — «Только…тогда в родах…». Опустив голову, он ощущает, как уголки глаз начинает щипать, а челюсть наливается тяжестью. «Как…как мало…как мало мы были вместе! Он же еще молодой!», — Милуш тихо всхлипывает, закрыв лицо руками и содрогаясь всем телом, — «Это нечестно! Он не должен умирать! П-п-почему так получилось… Никола этого не заслуживает! И почему… почему я ничего не могу сделать!», — горючие слезы текут по лицу, смешиваясь с испачкавшей его землей, — «Малодушный…надо видимо, не лицо, а горло резать…да не могу…», — и невозможный, раскалывающий надвое сердце и душу выбор заставляет его перейти на тихий, бессильный вой, — «Они бы… втроем остались…вырастили бы ребенка… Игорь без него не сможет, он так его любит…не сможем мы без него… Как я без него буду…зачем без него все это!». — Что плачешь? — будто бы скучающий тоном вопрошает змея, — За кого пришел прос-с-с-сить? — За л-л-обимого, — всхлипнув, спустя паузу отзывается Милуш. — Не за мужа, — ответом звучит хлесткая усмешка, следующая за красноречиво опущенными к животу глазами, — а за любимого? — Мы… — он замирает, запинаясь, — да, не за мужа, — спустя долгую паузу на тяжелом выдохе произносит-таки Милуш, не находя в себе силы объясняться перед пугающим его существом. — Интрес-с-с-с-но, — кольца длинного хвоста окончательно спускаются с дерева, — Кра-с-с-ивый ты, — и постепенно приближаются к сидящему на земле омеге, смыкаясь сначала широким кругом, издали, — не удивительно, что кроме мужа ес-с-с-сть любимый. «На Арусу похожа… Она…она…чего она хочет?», — Милуш невольно одергивает скомкавшийся сарафан, ощущая, как волосы на затылке встают дыбом. — А что с-с-с любимым? — протягивает змея. — Он…заболел, — выдавливает из себя Милуш, съеживаясь под пристальным взором что бродит по его телу, — Нашли свиней больных…они пятнами покрылись, темными, а теперь и он тоже…и в лихорадке лежит…весь в этих пятнах… — Черные пятна? — вопрошает змея, получив в ответ рваный кивок, — Кровят? Понятно, — звучит тихим шипением, а зеленые глаза продолжают смотреть неотрывно, будто забираются под кожу. «Сожрет наверное меня», — едва дыша, думает Милуш, опуская очи долу прочь от пожирающего взгляда, — «Или сначала…а потом сожрет», — и по всему его телу пробегают холодные мурашки, — «Навья тварь…сам виноват, глупый, забрался не пойми куда…а кому мои мольбы нужны… Трус, молю об отсрочке, а может только …» «Крас-с-сивый, с-с-сладкий…был бы чистый, не вонял бы альфой, забрала бы с-с-себе… Но уж-ж-же вс-с-се…нос-с-сит дитя…», — втянув воздух, она вслушивается в сложное сплетение ароматов, — «А лицо красивое…крас-с-сивое…и телом крепок… Хм…». — Могу помоч-ч-ч-ь, — спустя толику колебаний все-таки отзывается она. — Помочь? — едва шевеля губами вторит Милуш, кося глаза на землю и осознавая, что длинные кольца змеиного хвоста принимаются сужаться вокруг него. — Да, — змея улыбается, и торс, переходящий в хвост, в одно юркое движение оказывается у лица Милуша, — это вы от такого мрете, а нам, змеям, с-с-с-ущие пус-с-стяки. — А ч-т-то взамен? — обмерев, шепчет он. — Правильный вопрос-с-с-, крас-с-савец, — кончик хвоста оглаживает его плечи, приподнимая подбородок, — С-с-сына твоего хочу — и в ответ на резко метнувшиеся к животу ладони омеги змея лишь тихо, шипяще усмехается, — Нет, этого уже нет…у него уже с-с-судьба Богами с-с-сложена, потом еще один у тебя будет сс-с-ын, твой, да не твой, — и змеиный хвост опускает на живот, после вновь поднимаясь к лицу, — затем дочь, и вот потом третий сын… Третьего отдаш-ш-ш-шь нам. «Отдать…им?», — и без того замерший в оцепенении Милуш сжимается пуще прежнего, — «Да в чем же разница, первого или третьего! Меня, если хочется — пусть, но детей!» — Ну-ну, — кончик хвоста игриво оглаживает щеку, снимая с голубых глаз стекающие слезы, — Не с-с-сожрем же мы его… — А зачем еще? — «Мучать, издеваться!», — он нервно раскусывает губы, едва ли ощущая вкус металла и соли на своем лице. — Заму-ж-ж-ж, — вздыхает змея, лукаво сверкнув зелеными очами, — есть у меня брат, вот ему и сс-с-сосватать хочу. «Замуж? За змею?», — Милуш распахивает глаза, ощущая эту реплику издевкой, даже более болезненной чем предыдущие. — Ты с-с-слезы зря льешь, крас-с-савец. Сватают же омег в чужие семьи, иногда даже царс-с-с-ства, обычное дело…такая малос-с-сть. За крас-с-соту хочу твое дитя, — кончик хвоста едва ощутимо проходится вдоль его челюсти, задевая и губы, — Наш народ пущ-щ-ще вс-с-с-его крас-с-соту ценит, вот и вс-с-с-е. «За красоту…за ведьмой подаренной красоту… Дитя свое в навь сосватать, чудовищу в руки…», — Милуш пытается вдохнуть, но в спертую грудь едва ли проникает воздух, — «Но…но разве это лучше, чем смерть! Ох, да все равно, легче самому костьми лечь!». — Как же он будет… — отчаянно шепчет он. — Так же, как и ос-с-стальные, — и в тоне женщины пробегает легкая скука, оттененная мимолетным раздражением — слишком уж непонятливый омега, но за лицо готова была простить, — слышал ведь, что змеи крас-с-с-сивых омег с-жирают? То-то и оно…только не с-сжираем, это так, слухи…з-з-абираем, да. А в некоторый деревнях и с-с-сами отдают… Был когда-то договор…когда меньше рас-с-с-спрей было меж з-з-емлями… да кто вс-с-с-помнит… — Зачем вам…зачем вам наши омеги?! — бессильно восклицает Милуш. — У нас-с-с не рождается омег, — кончик хвоста ударяется о землю, слабо вибрируя — Так что ты не думай, что обижать будем… Будет в з-з-золоте…над малыми з-змеями кня-ж-жить… А у тебя любимый будет…живой, — и кольца змеиного хвоста смыкаются окончательно, сжимая покрывшиеся мурашками бедра, — Не такая уж-ж-ж большая плата. — А если…если откажу? — спустя долгую паузу наконец произносит Милуш, поднимая глаза к спокойному, чуть насмешливому лицу. — Умрет твой любимый, — равнодушно отзывается змея, пожимая плечами, и от того многочисленное золото, украшающее грудь и волосы, разливается мелодичным звоном, — А тебя…я-то отпущу, мы не едим омег, и любим ч-ч-чистых, — хмыкнув, она приподнимает тонкие брови, — А дальше смотри с-с-сам, как из лес-с-са выйти. «Отдать…отдать сына в змеиное царство…не рожденного даже…» — Милуш чувствует, как за ребрами болезненно, почти невыносимо ноет, — «Но…если Никола будет жить… Ох, да узнай он и Игорь, они меня не простят! Но как иначе?!» — горючие слезы вновь собираются в его глазах, — «Как мне иначе его спасти?! Если ни моя жизнь, ни моя красота не нужна Богам… Откуда она вообще знает…сколько детей у меня будет… Да кто их разберет, навьих…» — Твой брат… он…хороший? — спустя долгую паузу вопрошает он дрожащим голосом. — Хорош-ш-ш-ий, не переж-ж-живай, — хмыкает змея, сощуриваясь: «Тут уж кого с-с-считать хорошим», — и не принято у нас-с-с обижать омег… Омеги — с-с-с-окровища… — На крови дашь с-слово? — утерев глаза, вопрошает Милуш, — Или клятву своим Богам принесешь? — Конеч-ч-ч-но, — змея растягивает губы в улыбке, и, не дав своему собеседнику опомниться, резко подается вперед, клацая у самого омежьего лица вытянувшимися изо рта клыками. — З-зачем? — едва шевеля губами шепчет Милуш, касаясь прокушенной губы. — Вот тебе и кровь, с-с-скрепить клятву, — тонкий, узкий язык юрко облизывает алые капли, — Не бойс-с-ся, то и еще что бы ты з-з-был этот раз-з-зговор…до поры до времени… Но уговор наш с-с-с этой поры в с-с-силе! «Забыл! Зачем!», — Милуш пытается протянуть вперед руку в бессильной попытке остановить уже свершившееся, — «Я же так даже не предупрежу, не…». Он ощущает, как по всему телу разливается слабость, а перед глазами все плывет, и на следующем вдохе силы покидают его окончательно. «Пус-с-с-сть поспит», — думает змея, нависая на осевшем на землю телом, — «Кра-с-с-авец, и глупостей не наделает», — огладив бледную щеку пальцами, она, усмехнувшись, щелкает пальцами, всматриваясь в темноту горящими зеленым глазами. — Прогуляйтесс-с-с-с-ь, — протягивает она, подхватывая в руки подползших к ней тварей, — воз-з-мите волос-с-сы, по з-з-за-паху найдите нуж-ж-ный дом. … В бане стоит тишина, едва перемежающаяся хриплым, слабым дыхание. Никола, полностью погруженный в беспамятство, не слышит тихое шуршание, что постепенно приближается к нему от двери. Проскользнув по полу, две маленькие черные змейки подползают к оголенным ногам, обвивая худосочные лодыжки и, распахнув пасти, вонзают клыки, прокусывая плоть.