Твоя кровь

Неделя, прошедшая после того самого разговора в библиотеке, пролетела для Гарри в каком-то странном полузабытом ритме, лишенном привычного гнета тревоги. Если бы кто-то месяц назад сказал ему, что он будет с нетерпением ждать случайных встреч с Драко Малфоем, Гарри, вероятно, посоветовал бы этому человеку проверить голову у мадам Помфри. Однако реальность оказалась куда более запутанной и непредсказуемой, чем любые пророчества Трелони, и Гарри с удивлением обнаружил, что его мысли все чаще возвращаются к их тайному соглашению. Их отношения претерпели метаморфозу, которую Гарри до сих пор не мог до конца осознать. Это больше не была открытая война с летящими в спину проклятиями, но и обычной дружбой это назвать было трудно — скорее, их общение напоминало хрупкий лед, который с каждым днем, вопреки законам природы, становился все толще и надежнее под ногами. Со временем Драко почти полностью перестал огрызаться. Его колючие комментарии, которые раньше били наотмашь, сменились какой-то сонной и ленивой снисходительностью, а в последний их разговор он даже (Гарри готов был поклясться своей «Молнией») искренне поддержал беседу. Это выглядело невероятно вымученно: Малфой сидел, неестественно выпрямив спину, и тщательно подбирал каждое слово, словно шел босиком по разбитому стеклу, боясь порезать свою гордость. Но сам факт того, что он не развернулся и не ушел, не отмалчивался, а пытался выдавить из себя нечто осмысленное, вызывал у Гарри тихий победный восторг. Они начали пересекаться почти каждый день, и эти встречи стали для Гарри своеобразным ритуалом. Иногда они сталкивались в пустых, пропахших сыростью коридорах между уроками, иногда в тихих закутках библиотеки, где пыль танцевала в редких лучах зимнего солнца, а пару раз даже на тренировочном поле, когда слизеринская команда заканчивала занятия, и Драко, отделившись от толпы своих, намеренно задерживался около раздевалок. Гарри, ведомый каким-то неуемным, почти детским любопытством и горячим желанием окончательно растопить эту многолетнюю ледяную стену, взял на себя роль радиоприемника. Он рассказывал Малфою обо всем подряд, наполняя их встречи потоком повседневной ерунды, которая раньше казалась слишком мелкой и незначительной для обсуждения с кем-то кроме Рона и Гермионы. Он восторженно вещал о том, как Рон в очередной раз перепутал ударение в заклинании на Чарах и превратил собственные уши в гигантские капустные листы, которые хлопали при каждом его движении. Он жаловался на Гермиону, которая в преддверии бала и экзаменов превратилась в фурию, заставляя его переписывать эссе по пять раз, пока пергамент не начинал рваться от яростного нажима пера. Гарри говорил и говорил, заполняя тишину между ними. Малфой в основном слушал. Он стоял, прислонившись к холодной каменной стене или сидя на краю дубового стола, скрестив руки на груди, и смотрел на Гарри своим фирменным непроницаемым взглядом. Но теперь в этом взгляде не было того обжигающего яда, который раньше заставлял Гарри хвататься за палочку. Драко изредка подавал признаки жизни: он кивал в такт словам, скептически вскидывал бровь или ронял короткое и ленивое: «Поттер, твоя тупость когда-нибудь тебя погубит». И Гарри видел, чувствовал всем своим нутром, что Драко действительно слушает. Это не было притворством ради безопасности или частью сделки — это было похоже на то, как человек, долгие годы запертый в темном, холодном подвале, медленно и болезненно привыкает к яркому, теплому свету дня. Самым запоминающимся и, пожалуй, шокирующим моментом этой недели стал случай вчера вечером в полумраке коридора у Больничного крыла. Воздух там был пропитан запахом лекарственных настоек и чистоты, и эхо их шагов звучало по-особенному гулко. Воодушевленный Гарри рассказывал о том, как Пивз сегодня утром шугал миссис Норрис возле пустых рыцарских доспехов на четвертом этаже. Он в красках, размахивая руками, описывал, как Филч бегал вокруг, багровея от ярости, размахивая старой шваброй и выкрикивая какие-то замысловатые ругательства на латыни, которые тот, очевидно, подслушал под дверью кабинета Снейпа. — И тут Филч, в порыве праведного гнева, спотыкается об собственный длинный подол, — Гарри чуть не присел от смеха, показывая это в лицах, — и влетает лицом прямо в раскрытое забрало рыцарского шлема с таким звоном, будто ударили в колокол. А Пивз зависает под потолком и орет на весь замок: «Сэр Обсос, ваше забрало слишком низко пало, пора бы и честь знать!». Малфой внезапно замер. Из его груди вырвался странный, резкий звук, похожий на сдавленный сухой смешок, который тот попытался прикрыть кашлем. Его губы, обычно плотно сжатые в тонкую линию, дрогнули, и на мгновение — всего на одну мимолетную долю секунды — на его бледном лице промелькнула слабая, но абсолютно живая и настоящая улыбка. Он тут же взял себя в руки, с подчеркнутой строгостью пригладил воротник мантии и вернул себе маску ледяного безразличия, но Гарри был уверен на все сто процентов: Малфой просто из последних сил сдержался, чтобы не расхохотаться в голос. В его серых глазах на этот короткий миг полностью исчез холод, сменившись чем-то теплым, искренним и до боли человеческим. Гарри шел после той встречи в сторону гриффиндорской башни, чувствуя во всем теле странную окрыляющую легкость. Он начал всерьез подозревать, что Малфой под всеми этими бесконечными слоями аристократической спеси на самом деле не такой уж и невыносимый. За этой тщательно выстроенной броней скрывался кто-то, кто тоже любил глупые шутки и кто, возможно, втайне от всех тоже чувствовал себя бесконечно одиноким. Гарри понимал, что их «дружба» все еще остается опасной тайной, скрытой от посторонних глаз и защищенной стенами пустых классов, но внутри него крепла непоколебимая уверенность: он не ошибся. Он не ошибся тогда в подземельях, когда вместо того, чтобы ударить, протянул Драко руку. Это было больше, чем союз против турнира или Темного Лорда. Будет ли Малфой продолжать вести себя так же? Гарри не знал наверняка. Но одно он понимал отчетливо — он больше не видел в Драко врага, которого нужно победить. Он видел в нем человека, которого стоило спасать не потому, что так требовали обстоятельства, а потому, что Гарри этого по-настоящему, всем сердцем захотел.

***

Настал тот самый день, когда воздух в Хогвартсе, казалось, был наэлектризован до самого предела. Школа гудела, словно потревоженный улей, искрясь от предвкушения, нервного смеха и приторно-сладкого аромата сотен флаконов с лаком для волос и магическими духами. Спальня мальчиков в башне Гриффиндора превратилась в некое подобие театральной гримерки, где царил упорядоченный хаос: повсюду на кроватях валялись накрахмаленные воротнички, блестящие запонки, щетки для чистки одежды и обрывки ярких праздничных лент. Эта суета была почти осязаемой на вкус, наполненной топотом ног и бесконечными спорами. В самом углу, у подножия своей кровати, Невилл Лонгботтом, совершенно отрешившись от мира и зажмурившись от колоссальной сосредоточенности, самозабвенно репетировал вальс сам с собой. Он двигался по неровному кругу, нелепо прижимая к груди воображаемую партнершу, его губы шевелились, беззвучно отсчитывая ритм: «Раз-два-три, раз-два-три…». Время от времени он с глухим стуком спотыкался о собственные ботинки, испуганно вскидывал голову и начинал свой танец заново. Симус и Дин, уже облаченные в парадные мантии, стояли у окна и громко спорили, стоит ли использовать заклинание для блеска волос, периодически подтрунивая над Невиллом, но тот пребывал в своем собственном мире грез и па. Гарри стоял перед высоким зеркалом, в десятый раз пытаясь совладать со своей праздничной мантией. Она была простой, глубокого бутылочно-зеленого цвета, который красиво подчеркивал его глаза, но в этот вечер даже такая скромная вещь казалась ему чересчур официальной и тяжелой. Рядом с ним Рон с тихим, полным экзистенциального ужаса стоном боролся со своим «наследством» — парадным костюмом, который, судя по количеству пожелтевших кружев и выцветшему от времени бархату, помнил еще времена первых директоров школы. — Гарри, ну почему, почему у меня все в этих нелепых, дурацких оборках? — простонал Рон, с силой дергая за край рукава, украшенный какой-то подозрительной бахромой. — Я выгляжу не как участник бала, а как престарелая тетушка Мюриэль, решившая тряхнуть стариной на свадьбе! Посмотри на этот воротник! Он не просто колется, он меня буквально душит, и, клянусь Мерлином, от него пахнет нафталином, пылью и… это что, дохлая моль? Рон, в порыве праведного гнева, схватил со столика старые ножницы и начал с истинным остервенением срезать самые вызывающие кружева на манжетах. Его лицо раскраснелось, лоб покрылся испариной, а рыжие волосы торчали в разные стороны в еще более диком беспорядке, чем обычно. Гарри смотрел на друга, и внутри него, вопреки всему напряжению последних недель, поднималась волна искреннего тепла. Эта сцена была настолько домашней, такой привычной и гриффиндорской, что на мгновение он совершенно забыл о давлении турнира, о странной сделке с Малфоем и о том, что через какой-то час ему придется возглавить танцевальное шествие перед лицом всего замка. — Слушай, Рон, — Гарри максимально понизил голос, чтобы их интимный разговор не стал достоянием всей спальни, и принялся старательно поправлять галстук, делая вид, что этот процесс требует его чуткого внимания. — Я давно хотел спросить, но все не решался… Вы же с Гермионой наконец поговорили? Ну, после того кошмарного вечера в гостиной? Рон мгновенно замер, занеся ножницы над очередным клоком кружева. Его пальцы на секунду крепко сжали старый протертый бархат, а взгляд уперся в ковер под ногами. Тишина, повисшая между ними, длилась всего несколько мгновений. — Да, — наконец выдохнул он, и его напряженные плечи заметно опустились. — Поговорили. Это было пару дней назад, в библиотеке. Она сидела за своим любимым столом и выглядела такой… ну, ты знаешь Гермиону. Я просто подошел и извинился перед ней, Гарри. Прямо так и сказал: «Прости, я вел себя как последний идиот, кретин и полный придурок». Ну, ты же знаешь, как это у меня бывает… Рон поднял голову и посмотрел Гарри прямо в глаза. — Я просто сорвался тогда, понимаешь? — признался он тихим, непривычно честным голосом, в котором слышалось облегчение. — Все эти разговоры про Виктора Крама, про чемпионов, про величие… Я вдруг почувствовал себя абсолютно лишним. Будто вы двое уходите куда-то далеко вперед, у вас пары, у вас важные дела, у вас турнир, а я… я просто запасной игрок, который сидит на скамейке и ждет, когда о нем вспомнят. Я до ужаса боялся стать изгоем. Наверное, поэтому я и набросился на нее, как цепной пес. Глупо и по-детски, да? Гарри понимающе кивнул, чувствуя, как внутри все резонирует с признанием друга. Он слишком хорошо знал это сосущее чувство — когда страх оказаться ненужным и забытым превращается в слепую, неоправданную агрессию против тех, кого любишь больше всего. — Но знаешь, я сейчас даже искренне рад, что все сложилось именно так, — Рон вдруг слабо, но по-настоящему улыбнулся, продолжая методично обрезать торчащие нитки на рукаве. — Полумна… она была так по-доброму рада, когда я ее позвал. Знаешь, она ведь даже не удивилась моему приглашению, просто посмотрела своими огромными глазами и сказала: «Конечно, Рональд, это прекрасная идея». Мы с ней хорошие друзья, она совершенно не давит на меня, и с ней мне не нужно изображать из себя какого-то героя или чемпиона. Мне с ней легко. Так что все сложилось как нельзя лучше. А Гермиона… она меня выслушала и простила. Сказала, что «мужское эго — это самая хрупкая и нестабильная субстанция в магическом мире», и в наказание заставила меня прочитать целую главу о психологии подросткового поведения. Но, кажется, теперь мы в полном расчете. Гарри почувствовал, как с его души окончательно свалился огромный, давящий камень. Видеть Рона таким спокойным, умиротворенным и снова «своим» было лучшим подарком, который он мог получить перед началом этого безумного праздника. — Я действительно очень рад за вас, Рон. Серьезно, без шуток, — Гарри крепко хлопнул друга по плечу, совершенно игнорируя тот факт, что под его ладонью жалобно захрустели ветхие подплечники парадной мантии. — Спасибо, приятель, — Рон выпрямился, окинул свое отражение в зеркале последним критическим взглядом и решительно махнул рукой на оставшиеся оборки. — Ладно, с кружевным кошмаром покончено. Теперь я выгляжу как человек, которого просто слегка пожевал и выплюнул гиппогриф, а не как жертва ограбления антикварной лавки в прошлом веке. Ну что, пошли? А то Невилл, судя по его виду, сейчас протрет дыру в каменном полу своими бесконечными па. Они вместе вышли из спальни, мгновенно погружаясь в шумный и бурлящий поток гриффиндорской гостиной. Гарри чувствовал, как волнение внутри нарастает с каждой секундой, но теперь это было другое волнение — приятное, полное жизни и предвкушения. Гарри и Рон начали свой торжественный, но немного неловкий спуск по широкой мраморной лестнице, ведущей из центрального холла прямо в гудящий вестибюль. Шум, доносившийся из распахнутых дверей Большого зала, теперь напоминал не просто гул, а мощный океанский прилив, в котором смешивались звуки настраиваемых скрипок, звон сотен хрустальных бокалов и восторженные возгласы студентов. Воздух здесь был заметно теплее, он был пропитан магией, ароматом свежей хвои и какими-то экзотическими цветами, которых Гарри никогда раньше не видел. Повсюду мимо них проносились яркие вспышки шелка, атласа и бархата, мелькали парадные мантии всех цветов радуги, но все это пестрое великолепие мгновенно отошло на второй план, едва они достигли нижней площадки. Там, в самом центре вестибюля, у подножия лестницы, стояла профессор Макгонагалл. Она выглядела величественно и строго в своей парадной мантии из тяжелой шотландки, украшенной чертополохом, а на ее остроконечной шляпе красовалось пышное перо. Профессор с присущей ей энергией собирала вокруг себя чемпионов Турнира Трех Волшебников и их партнеров, готовя их к торжественному шествию, которое должно было открыть вечер. Гарри бегло оглядел толпу, чувствуя, как ладони снова начинают потеть. Седрик Диггори, выглядевший безупречно в своем черном парадном костюме, что-то весело обсуждал с сияющей Чжоу Чанг, чье платье из нежного шелка напоминало лунный свет. Флер Делакур, окутанная облаком мантии цвета зимнего неба, едва заметно кивнула Роджеру Дэвису, который выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок от счастья. И тут взгляд Гарри наткнулся на девушку, стоявшую чуть в стороне от основной группы, прямо по правую руку от профессора Макгонагалл. Это была Гермиона. Но это была не та Гермиона Грейнджер, которую Гарри привык видеть ежедневно на протяжении четырех лет. В его голове не укладывалось, как эта элегантная, сияющая девушка могла быть той самой заучкой, которая вечно пряталась за горой пыльных фолиантов в библиотеке и нещадно критиковала их за растрепанный вид. На ней было платье из легкой, почти невесомой, многослойной ткани теплого розового цвета. Оно не просто сидело на ней — оно словно жило своей жизнью, переливаясь и струясь при каждом ее движении, как лепестки экзотического цветка под порывом ветра. Ее густые волосы, которые обычно жили собственной непокорной жизнью, были искусно уложены в сложную, высокую прическу, открывающую тонкую шею и изящные плечи. Лицо ее светилось, а на губах играла мягкая, торжествующая и в то же время очень нежная улыбка. — Ого… — только и смог выдавить Гарри, чувствуя, как его челюсть медленно, но верно стремится вниз, а глаза округляются от неподдельного шока. — Она… Рон, она просто невероятная. Поттер невольно, почти механически, перевел взгляд на друга, стоявшего справа от него, и то, что он увидел, заставило Гарри на мгновение забыть о собственном волнении. Рон Уизли представлял собой зрелище эпического масштаба. Он выглядел так, будто в него только что одновременно попало заклинание «Петрификус Тоталус» и «Конфундус». Его рот был не просто приоткрыт — он буквально застыл в безмолвном «о», а глаза, казалось, вообще перестали моргать, вперившись в это розовое видение у подножия лестницы. Вся та напускная бравада, все те разговоры о спокойствии, которыми Рон пытался прикрыться в спальне, испарились, не оставив и следа. Его уши, шея и щеки стремительно заливались густым пунцово-красным румянцем, который на фоне его огненно-рыжих волос смотрелся не просто ярко, а почти опасно. Гарри с изумлением заметил, что Рон смотрит на Гермиону совершенно по-другому. В этом взгляде больше не было привычного дружеского подтрунивания или ворчливого недовольства. В нем читалось чистое, первобытное, неразбавленное восхищение, смешанное с глубочайшей растерянностью. Рон словно впервые за все время их знакомства осознал, что их подруга — это красивая девушка. И эта простая истина, очевидно, поразила его сознание сильнее, чем прямой удар бладжера в висок. Гарри не выдержал и широко улыбнулся. Внутри него разлилось теплое и озорное чувство — видеть друга в таком состоянии было высшей наградой за все их недавние ссоры. Он подошел к Рону вплотную и, возвращая того из астрала к реальности, со всей силы хлопнул его по плечу, отчего Рон даже немного подпрыгнул. — Эй, приятель, дышать не забывай, — негромко, заговорщицки шепнул Гарри, весело подмигивая. — Она действительно чудесная, правда? Давай, не стой здесь как столб, скоро все начнется. Увидимся позже в зале, мне пора занимать позицию на передовой. Рон даже не нашел в себе сил ответить — он лишь издал какой-то неопределенный, хриплый гортанный звук, так и не сумев оторвать взгляд от Гермионы. Гарри, больше не желая задерживаться и рисковать гневом Макгонагалл, буквально бегом спустился по последним ступеням лестницы, чувствуя необычайную легкость в ногах. Он ловко лавировал между нарядными гостями, извиняясь на ходу, пока не оказался на свободном пространстве рядом с профессором и Гермионой. Вблизи подруга казалась еще более эфемерной и хрупкой; от нее исходил тонкий, едва уловимый аромат каких-то свежих цветов и ванили. Гарри почувствовал, как его собственное волнение на мгновение отступило, вытесненное искренним восхищением. — Гермиона, — тихо произнес он, и в его голосе проскользнула нотка благоговения, — я серьезно, ты выглядишь просто… потрясающе. Я даже не знал, что ты можешь быть такой. То есть, я всегда знал, что ты замечательная, но сегодня ты просто невероятна. Гермиона густо покраснела, и этот румянец был под стать ее розовому платью. Она закусила губу, пытаясь скрыть смущенную улыбку, и поправила выбившуюся прядь волос, которая тут же идеально легла на место. — Спасибо, Гарри, — прошептала она, и ее глаза подозрительно заблестели от удовольствия. — Ты тоже выглядишь очень… торжественно. Зеленый тебе очень идет, подчеркивает цвет глаз. Их разговор прервал сухой требовательный голос профессора Макгонагалл. Она подошла к ним вплотную, шелестя своей тяжелой мантией, и выразительно посмотрела на Гарри поверх своих прямоугольных очков. — Наконец-то, мистер Поттер, — произнесла она, и, хотя ее тон был строгим, в уголках глаз затаилось некое подобие одобрения. — Вы явились самым последним из чемпионов, я уже была готова посылать за вами поисковый отряд. Надеюсь, причина была уважительной. Гарри виновато улыбнулся, не зная, стоит ли упоминать состояние Рона на лестнице. Макгонагалл тем временем обернулась ко всем присутствующим парам, привлекая их внимание величественным жестом руки. — Внимание, чемпионы! — ее голос зазвучал звонко, перекрывая гул голосов за дверями. — Слушайте меня внимательно. Через пять минут эти двери распахнутся, и вы войдете в зал. Помните: вы — лицо своих школ. Держите спины прямо, улыбайтесь и не забывайте, что на вас смотрит весь магический мир. Вы начнете танец первыми, как только зазвучит музыка. Не волнуйтесь, вы все прекрасно репетировали. Будьте достойны этой чести. Она сделала паузу, окинув каждую пару внимательным взглядом, словно проверяя, нет ли на ком-то случайно прилипшей соринки. — Теперь, прошу вас, встаньте по парам друг за другом. Седрик, вы первый. Флер, за ними. Виктор — следом. И вы, мистер Поттер, замыкаете процессию. Желаю вам всем удачи и… постарайтесь получить удовольствие. Это все-таки праздник. С этими словами профессор Макгонагалл кивнула им и, резко развернувшись, скрылась за тяжелыми створками дверей Большого зала. Гарри и Гермиона встали в конец очереди. Гарри чувствовал, как его сердце начинает выстукивать бешеный ритм о ребра. Он посмотрел на свою правую руку, которая заметно подрагивала. — Гермиона, — прошептал он, склонившись к ее уху, — я сейчас провалюсь сквозь землю. Ты уверена, что я не наступлю тебе на ноги? Я до сих пор путаюсь в ногах, когда музыка ускоряется. Гермиона мягко, но уверенно взяла его за руку, и ее ладонь оказалась неожиданно теплой. Она слегка сжала его пальцы, передавая ему свое спокойствие. — Гарри, посмотри на меня, — она дождалась, когда он поймает ее взгляд. — Просто забудь о толпе. Смотри только на меня. Я буду вести, если понадобится. Мы репетировали это в гостиной сотню раз, ты справишься. Главное — не смотри в пол, иначе точно споткнешься. — Легко сказать «не смотри», — нервно усмехнулся Гарри. — Там же сотни людей. А Рон… ты видела его лицо? По-моему, он даже забыл, как дышать, когда увидел тебя. Гермиона на мгновение отвела взгляд, и на ее губах промелькнула странная, торжествующая и в то же время грустная улыбка. — Видела, — тихо ответила она. — Надеюсь, это послужит ему уроком на будущее. Но сейчас не думай о Роне. Думай о музыке. Как только мы войдем, представь, что мы просто тренируемся после уроков, хорошо? Я не дам тебе упасть, обещаю. Гарри глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в коленях. Он почувствовал, как за дверями музыка на мгновение стихла, а затем раздался громкий и торжественный голос Дамблдора. Двери начали медленно открываться, пропуская в вестибюль снопы ослепительного белого света и звуки восторженных аплодисментов. — Пора, — выдохнула Гермиона, крепче сжимая его локоть. Гарри выпрямил спину, поднял подбородок и сделал первый шаг. В его голове набатом стучала только одна мысль: только бы не упасть. Но рука Гермионы на его плече казалась единственным якорем в этом бушующем море света и звуков. Зал был абсолютно неузнаваем. Стены, обычно сложенные из теплого золотистого камня, теперь были сплошь покрыты мерцающим серебристым инеем, который переливался под светом тысяч парящих в воздухе свечей, словно миллионы крошечных алмазов. Потолок, как и всегда, отражал звездное небо, но сегодня магические звезды казались неестественно крупными и яркими, напоминая россыпь чистейших бриллиантов на темно-синем бархате. Вместо привычных длинных факультетских столов повсюду были расставлены сотни маленьких круглых столиков, накрытых белоснежными скатертями и освещенных изнутри мягким, уютным магическим сиянием. Огромные ели, расставленные по углам и вдоль стен, были украшены нетающим снегом и настоящими живыми феями, которые порхали между густыми ветвями, оставляя за собой тонкие искрящиеся шлейфы золотистой пыльцы. Когда пары чемпионов вышли на середину абсолютно пустого, зеркально начищенного танцпола, Гарри ощутил на себе взгляды сотен людей, от которых хотело немедленно скрыться. Однако теплая и уверенная ладонь Гермионы на плече действовала лучше любого успокоительного зелья. Оркестр взял первый аккорд вальса — торжественный, тягучий и невероятно красивый, заполнивший собой каждый уголок огромного пространства. Гарри начал движение. В первые секунды его ноги казались налитыми свинцом, а собственные ботинки — огромными и неповоротливыми, но Гермиона вела его так уверенно и в то же время мягко, что он почти мгновенно поймал нужный ритм. Они закружились. Весь мир мгновенно превратился в размытое, светящееся пятно из белого камня, голубых мантий, золотых искр и лиц. Гарри изо всех сил старался не смотреть вниз, на свои ноги, помня наставление Гермионы, и вместо этого сфокусировал все свое внимание на ее лице. Она искренне, открыто и немного торжествующе улыбалась, а ее многослойное розовое платье при каждом быстром повороте взлетало вверх, едва касаясь его колен, словно облако лепестков. Музыка становилась все громче и быстрее, она подхватывала их, словно делая невесомыми, и несла по залу. Гарри внезапно, с удивлением для самого себя, осознал, что он не просто механически переставляет ноги, а действительно танцует. Вся накопившаяся тревога последних дней отступила на задний план, сменившись странным и пьянящим чувством свободы. Ему казалось, что в этом огромном сияющем зале они находятся под защитой какой-то древней, очень доброй и сильной магии, которая не позволит им оступиться. Постепенно другие пары — преподаватели и ученики — начали присоединяться к ним, и вскоре весь зал превратился в бурлящее, живое море вальсирующих людей. Краем глаза Гарри видел мелькание бороды Дамблдора и строгую мантию Макгонагалл. Когда финальный, долгий аккорд вальса наконец затих, утонув в оглушительном громе аплодисментов, Гарри остановился, тяжело и часто дыша. Голова его немного кружилась от скорости и обилия света. Он, как и положено по этикету, низко поклонился Гермионе, благодаря ее за танец, и в этот самый момент, медленно выпрямляясь, его взгляд невольно, словно ведомый чужой волей, скользнул по плотной толпе зрителей, стоявших вдоль стен. Там, в тени одной из массивных ледяных колонн, которая искрилась холодным синим светом, стоял Драко Малфой. На нем была безупречно сшитая парадная мантия из дорогой черной ткани с высоким воротником-стойкой и серебряной отделкой, которая делала его фигуру еще более статной. Рядом с ним, вцепившись мертвой хваткой в его локоть, стояла Панси Паркинсон в вызывающе розовом платье, перегруженном рюшами и бантами, но Малфой, казалось, совершенно не замечал ее присутствия. Его взгляд, холодный, пронзительный и острый, как стальной клинок, был прикован прямо к Гарри и только к нему. В этом серебристом блеске глаз на этот раз не было ни привычной язвительной насмешки, ни открытой злобы, ни презрения. Малфой смотрел на него как-то странно — очень серьезно и внимательно, так, словно он оценивал каждое движение Гарри или видел в этом танце некий скрытый смысл, недоступный остальным. На мгновение шум голосов, музыка, смех и звон посуды словно приглушились, и Гарри, вопреки всей праздничной суете, отчетливо почувствовал, как между ними вновь натянулась та самая невидимая нить. Малфой едва заметно, практически неуловимо для постороннего глаза, склонил голову набок, молчаливо признавая сегодняшний триумф Гарри, и этот короткий жест отозвался в груди Поттера странным и тревожным уколом, который заставил его сердце пропустить удар. Музыка вальса постепенно стихала, растворяясь в воздухе Большого зала, но для Гарри звуки окружающего мира начали отдаляться, словно он внезапно оказался под толщей воды. Шум аплодисментов, звон хрустальных бокалов и радостные возгласы студентов превратились в невнятный глухой гул. Его личное пространство сузилось до размеров одного-единственного взгляда, который, вопреки всякой логике, был прикован к фигуре в тени ледяной колонны. Малфой не просто стоял там — он доминировал над пространством, даже не пошевелив пальцем. В этом сияющем, выбеленном инеем зале он казался сосредоточием почти осязаемой темноты. На нем была парадная мантия из тяжелого матового черного шелка, которая при каждом его мимолетном движении давала глубокий, но едва заметный отлив воронова крыла. Крой был безупречным: острые линии плеч, плотно облегающий грудь лиф и высокий, вызывающе строгий воротник-стойка, застегнутый на ряд крошечных серебряных пуговиц. Этот воротник заставлял Драко держать голову с той самой привычной Малфою хищной грацией, но сегодня в ней было нечто большее. Светлая кожа его шеи, едва видневшаяся над краем черной ткани, казалась почти белоснежной, а линия челюсти — пугающе острой. Гарри чувствовал, как его взгляд, словно по какому-то запретному маршруту, скользит по Малфою. Он замечал детали, которые не должен был замечать: то, как платиновые пряди волос, не уложенные гелем, мягко ложились на лоб, смягчая его обычно резкие черты лица; то, как тонкие пальцы Драко сжимали бокал, и костяшки его рук белели от едва сдерживаемого напряжения. Во всей его фигуре была какая-то интимная, почти греховная элегантность. Это не был просто враг или союзник — в этот момент Малфой казался единственным живым и настоящим существом во всем замке. Воздух между ними задрожал. Гарри чувствовал, как по его коже пробегают искры, очень похожие на те, что возникают при соприкосновении двух мощных заклинаний. Это было то самое чувство, когда вопреки здравой логике все вокруг перестает существовать. Гарри не просто смотрел — он впитывал этот образ, ощущая странную тяжесть внизу живота и лихорадочный ритм сердца, который выстукивал в его висках имя этого человека. Он пялился открыто, жадно, забыв о приличиях, забыв о том, что он стоит посреди зала под руку с другой девушкой. Прошли секунды, показавшаяся вечностью. Малфой, до этого момента сохранявший маску ледяного безразличия, медленно, с какой-то тягучей грацией перевел взгляд. Его серые глаза, похожие на расплавленное серебро, встретились с глазами Гарри. Драко не отвел взгляда. Напротив, он словно принял этот вызов. Его зрачки расширились, поглощая радужку, и на его лице появилось то самое вопросительное выражение — смесь вызова, дразнящей провокации и чего-то еще, чего Гарри не мог и не смел назвать. Он чуть склонил голову, и это движение было настолько интимным, словно он коснулся Гарри рукой. В этом взгляде читалось: «Ну же, Поттер. Ты ведь не можешь перестать смотреть?». Жар, до этого момента тлевший внутри Гарри, внезапно вспыхнул ослепительным пламенем. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, обжигая кожу. Это было не просто смущение — это была паника человека, чью самую сокровенную, постыдную тайну только что выставили на всеобщее обозрение. Гарри резко, до боли зажмурился, пытаясь разорвать эту невидимую удушающую петлю. Перед глазами заплясали красные пятна. Он судорожно выдохнул, чувствуя, как его собственные ладони стали влажными, и резко отвернулся, едва не пошатнувшись. Гермиона, стоявшая все это время рядом с ним, была слишком проницательна, чтобы ничего не заметить. Она почувствовала, как рука Гарри под ее пальцами начала мелко дрожать, а его дыхание стало рваным и тяжелым, словно он только что пробежал милю. Она проследила за его взглядом, увидела застывшего у колонны Малфоя и то напряжение, которое буквально искрилось в воздухе между ними. В ее глазах промелькнула целая гамма чувств: шок, мгновенное осознание и глубокое, сочувственное беспокойство. Однако Гермиона не сказала ни слова. Она проявила великое милосердие, на которое способна только настоящая подруга. Она не стала спрашивать, что это было. Она не стала осуждать или требовать объяснений. Гермиона лишь чуть крепче сжала его локоть, возвращая Гарри в реальность, и аккуратно увела их в сторону. Музыка в Большом зале сменилась на более ритмичную, и пространство вокруг заполнилось смехом, шорохом сотен подолов и звоном кубков, но для Гарри все это происходило словно в другой реальности. Он стоял у одной из стен зала, чувствуя себя абсолютно дезориентированным, словно после сильного удара чем-то тяжелым по голове. В ушах до сих пор стоял гул собственного пульса, а перед глазами, куда бы он ни посмотрел, застыло бледное лицо Малфоя и его невыносимо пронзительный взгляд. Гарри не понимал, что с ним происходит. Это не было обычным раздражением или привычной злостью на слизеринца. Это было нечто новое, пугающее. Чувство, которое выбило почву у него из-под ног и заставило забыть, где он находится. Он застыл в настоящем ступоре, механически поправляя рукав мантии, пока его мысли лихорадочно крутились вокруг только что произошедшего кошмара. — Привет, Гарри. Привет, Гермиона. Вы очень красиво танцевали, — раздался рядом тихий певучий голос. Гарри даже не шелохнулся. Он смотрел в пространство перед собой, не видя ничего, кроме призрака чужой ухмылки. Весь мир для него сейчас сузился до той точки напряжения, которая возникла между ним и Малфоем. Он не заметил ни подошедших друзей, ни того, как Гермиона несколько раз обеспокоенно позвала его по имени. Лишь когда Гермиона, потеряв терпение, довольно ощутимо пихнула его локтем в плечо, Гарри вздрогнул и наконец «вернулся» в реальность. Он моргнул, поправил очки и обнаружил, что прямо перед ними стоят Рон и Полумна. — О… Привет, Полумна. Извини, я немного… задумался, — выдавил Гарри, стараясь придать голосу хотя бы подобие естественности. Он перевел взгляд на спутницу Рона и на мгновение забыл о своем смятении. Полумна Лавгуд выглядела по-настоящему необычно, даже по меркам Святочного бала. На ней было платье из странной, переливающейся ткани, которая напоминала поверхность мыльного пузыря или внутреннюю сторону морской ракушки. При каждом ее движении наряд менял цвет от нежно-серебристого до бледно-лавандового и жемчужно-зеленого. На плечах у нее покоились нити живых, слабо светящихся магических искр, а в ушах вместо привычных редисок покачивались изящные серебряные звезды, которые, казалось, тихо звенели в такт музыке. Она выглядела как видение из другого мира — хрупкое, эфирное и абсолютно безмятежное. — Ты великолепно выглядишь, Полумна, — искренне сказал Гарри, чувствуя, как восхищение ее образом немного приглушает его внутренний хаос. — Это платье… очень тебе идет. Полумна мечтательно улыбнулась, ее огромные глаза блеснули в свете свечей. — Спасибо, Гарри. Папа сказал, что оно похоже на мои мысли. Хотя Рональд говорит, что в нем я похожа на очень дорогую рыбу, но он сказал это добрым голосом. Гарри невольно посмотрел на Рона. Тот стоял рядом, облаченный в свою обрезанную от кружев мантию, и нервничал так сильно, будто стоял перед министром магии. Он старательно избегал смотреть Гермионе в глаза, но его взгляд то и дело соскальзывал на ее розовое платье, после чего уши Рона вспыхивали новым оттенком алого. — Да… э-э… привет, — выдавил из себя Рон, наконец рискнув мельком взглянуть на Гермиону. — Ты… ну… в общем, ты выглядишь нормально. То есть… хорошо. Очень хорошо. Наверное. Гермиона лишь едва заметно приподняла бровь, но в уголках ее губ затаилась тень улыбки. Видеть Рона, потерявшего дар речи от ее красоты, было для нее лучшей компенсацией за все обиды. Рон, почувствовав, что пауза затягивается и становится невыносимо неловкой, поспешил перевести тему. Он начал активно жестикулировать, чуть не задев проходящую мимо профессора Трелони. — Слушайте, а вы с Гарри… вы отлично станцевали! — выпалил он, обращаясь сразу к обоим, но по-прежнему глядя куда-то в район плеча Гермионы. — Я смотрел возле дверей. Ну, то есть мы с Полумной смотрели. Выглядело очень профессионально. Гарри, я даже не знал, что ты умеешь так кружиться и не падать. Серьезно, это было… впечатляюще. Музыка продолжала пульсировать под сводами Большого зала, становясь все более тягучей и обволакивающей. Гарри кивал в ответ на слова Рона, что-то вежливо отвечал Полумне, но его все его мысли были явно не с ними. Его внимание, словно намагниченная стрелка компаса, неумолимо отклонялось в сторону, туда, где за спинами Рона и Полумны, в гуще танцующих пар, мелькал знакомый силуэт. Там, среди вихря разноцветных мантий, двигался Драко Малфой. Гарри снова не мог оторвать взгляд. Это было пугающее состояние — он видел мир словно через узкую щель, в которой существовал только один человек. Малфой танцевал с Панси Паркинсон, и это зрелище было наполнено болезненным диссонансом. Панси в своем вызывающе розовом наряде казалась лишь неуклюжим пятном, досадным дополнением к безупречной черноте мантии Драко. Сам же Малфой двигался с такой же выверенной грацией, которую Гарри заметил еще в самом начале вечера. Его движения были точными, аристократичными и пугающе плавными. При каждом повороте тяжелый шелк его мантии взметался, ловя отблески ледяных свечей, и Гарри не мог оторвать глаз от того, как свет скользит по его платиновым волосам и острой линии челюсти. В этом моменте было нечто глубоко интимное и в то же время агрессивное. Гарри чувствовал, как внутри него вновь разгорается то самое лихорадочное пламя, которое он ощутил во время их первого зрительного контакта. Это было физическое притяжение, не поддающееся никаким объяснениям — смесь старой вражды, новой, непонятной зависимости и того самого непонятного чувства, которое заставляло его сердце биться о ребра с такой силой, что становилось трудно дышать. Малфой не смотрел на Панси; его лицо оставалось бесстрастным, почти каменным, но в этой холодности Гарри видел скрытое напряжение, которое, казалось, вибрировало в самом воздухе вокруг слизеринца. Мир вокруг Гарри перестал существовать. Он не слышал, как Рон смеется над чьей-то шуткой, не замечал, как Полумна увлеченно рассказывает о «танцующих тенях». Он видел только черную спину, бледные руки на плечах Панси и тот ледяной блеск, который Малфой излучал всем своим существом. В голове Гарри билась только одна мысль, навязчивая и громкая: «Я должен подойти. Я не могу просто стоять здесь и смотреть». Внезапно музыкальная тема сменилась коротким затишьем. Малфой и Паркинсон остановились. Драко что-то коротко и сухо бросил своей партнерше, едва заметно высвобождая руку из ее хватки. На его лице промелькнуло выражение усталости и скуки. Он кивнул ей, развернулся и начал быстро пробираться сквозь толпу в сторону одного из боковых выходов, ведущих к заснеженным садам. В этот момент внутри Гарри что-то пробудилось. Инстинкт охотника, или, возможно, то самое необъяснимое влечение, которое он больше не мог сдерживать, взяло верх над рассудком. Он понял, что не может упустить свой шанс. — Извините… мне нужно… я скоро вернусь! — выпалил Гарри, перебивая Рона на полуслове. — Гермиона, ты лучшая! Его голос прозвучал слишком резко, слишком громко для обычной дружеской беседы. Не дожидаясь ответа и даже не глядя на реакцию друзей, Гарри сорвался с места. Он буквально продирался сквозь толпу, не заботясь о том, чьи мантии он задевает и кому наступает на ноги. Его волновала только удаляющаяся черная фигура. Друзья остались стоять в полном замешательстве. Рон так и замер с открытым ртом, глядя на пустеющее место, где только что стоял его лучший друг. — Что это с ним? — ошарашенно выдавил Рон, переводя взгляд на Гермиону. Гермиона не ответила. Она молча смотрела вслед Гарри, и в ее глазах отражалась сложная смесь тревоги, печали и того самого пугающего понимания, которое она так старательно скрывала последние полчаса. Она видела, в какую сторону побежал Гарри, и видела, за кем именно он следует. Ее пальцы непроизвольно сжали складку розового платья, но она продолжала хранить молчание. Полумна же проводила Гарри своим привычным мечтательным взглядом. — Кажется, Гарри нашел свой собственный след из искр, — тихо проговорила она, наклонив голову набок. Но Гарри уже не слышал их. Он вылетел из круга света Большого зала, преследуя тень человека, который за одну неделю стал для него важнее, чем все турниры и пророчества мира. Каждый его шаг по холодному полу эхом отдавался в пустеющем коридоре, сближая его с Драко и с той правдой, которую он так отчаянно пытался игнорировать. Гарри двигался сквозь толпу, словно тень, стараясь слиться с ярким калейдоскопом праздничных мантий. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Не упусти его». Он видел, как черная фигура Малфоя скользнула к длинному столу, уставленному серебряными чашами и изысканными закусками. Там, в относительном отдалении от танцующих, было чуть тише, однако воздух все еще казался слишком плотным. Драко стоял у массивной серебряной чаши с пуншем, которая мерцала в холодном свете ледяных свечей. Он выглядел отстраненным в своем безупречном черном облачении. С безукоризненным изяществом он взял длинный половник с резной ручкой и принялся неспешно наполнять свой кубок. Каждое его движение было выверено до миллиметра — ни капли мимо, ни одного лишнего жеста. Гарри приблизился, чувствуя, как расстояние между ними сокращается, и это приносило почти физическую боль от напряжения. Он встал рядом, нарочно не глядя на Малфоя, и потянулся к соседней чаше. Его руки слегка подрагивали, когда он взялся за прохладное серебро. Чтобы не выдать своего волнения, он сделал вид, что крайне сосредоточен на процессе наливания напитка, хотя на самом деле он едва понимал, что делает. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Гарри чувствовал исходящий от Малфоя тонкий аромат дорогого парфюма — смесь морозного воздуха, сандала и чего-то древесного. Он стоял настолько близко, что Гарри мог расслышать ровное и спокойное дыхание Драко. В этот момент весь мир за пределами их двоих окончательно перестал существовать. Не было ни Большого зала, ни Турнира, ни друзей — только крошечное расстояние между черным шелком и зеленой мантией. — Квиддичное поле. Через десять минут, — прошептал Гарри, едва шевеля губами. Его голос был тихим, почти неразличимым за шумом зала, но в этом шепоте была такая концентрация воли, что он прозвучал громче любого заклинания. Гарри не повернул головы, не дал ни единого знака, который мог бы заметить случайный свидетель. Он лишь на секунду замер, чувствуя, как Малфой рядом с ним едва заметно вздрогнул. Это было мимолетное движение, которое уловил бы только тот, кто следил за каждым его вздохом. Не давая Драко времени на ответ, не позволяя себе встретиться с ним взглядом и тем самым потерять решимость, Гарри поспешно наполнил свой стакан до краев. Красная жидкость плеснула на пальцы, но он этого даже не заметил. Он поставил полный, дрожащий кубок обратно на стол, даже не пригубив его. Гарри резко развернулся на пятках и, не оглядываясь, направился к выходу из зала. Он почти бежал, лавируя между гостями, чувствуя, как его мантия развевается за спиной. Малфой остался стоять у стола, по-прежнему сжимая в руке серебряный кубок. Он застыл, словно ледяная статуя, глядя прямо перед собой в мерцающую поверхность пунша. На его лице отразилось абсолютное недоумение, которое он не успел скрыть за привычной маской высокомерия. Его брови едва заметно сошлись к переносице, а пальцы крепче сжали металл. Гарри вылетел из дверного проема замка словно за ним гналась свора дементоров. Раскаленный воздух Большого зала, пропитанный ароматами тяжелых духов и магических свечей, мгновенно сменился резким колючим холодом декабрьской ночи. Морозный ветер ударил в лицо, заставляя легкие болезненно сжаться, но Поттер даже не замедлил шаг. Он почти бежал по заснеженной тропинке, ведущей вниз к стадиону, и полы его праздничной мантии яростно хлопали по ногам, собирая на ткань налипающие хлопья снега. Он был одет совершенно не по погоде: тонкая мантия и легкие ботинки были предназначены для паркета и вальса, а не для прогулок по сугробам, но Гарри этого просто не замечал. Внутри него все еще полыхал тот самый лихорадочный пожар, который разжег в нем тот странный взгляд Малфоя. Каждое движение было продиктовано чистым адреналином. Кровь шумела в ушах громче, чем затихающие звуки музыки за его спиной. Свежий обжигающий воздух начал постепенно приводить его мысли в относительный порядок. Хаос, царивший в голове последние полчаса, начал кристаллизоваться в некое подобие спокойствия. Гарри нужно было пространство. Ему нужно было место, где он чувствовал бы, что все снова под контролем. Небо над Хогвартсом было затянуто низкими, тяжелыми тучами, из которых медленно и лениво опускался мелкий невесомый снег. В тусклом свете далеких окон замка снежинки казались крошечными искрами, застывающими на лету. Гарри добрался до высокого ограждения квиддичного поля, которое в этот час выглядело как пустой амфитеатр. Трибуны возвышались над землей немыми гигантами, а кольца терялись в ночной мгле. Не заходя на само поле, Гарри свернул к техническому помещению — небольшому приземистому строению, где хранился инвентарь и школьные метлы для первых курсов. Дверь поддалась с жалобным скрипом, неохотно пропуская его в темноту. Гарри не зажигал свет. Его глаза, привыкшие к полумраку, быстро нашли стойку с метлами. Он не выбирал, а просто схватил две первые попавшиеся метлы. Эти старые деревяшки были далеки от его «Молнии», но сейчас это не имело значения. Сжимая древки в руках, он вернулся на поле. Снежный покров здесь был ровным и нетронутым, словно чистый лист пергамента. Гарри прошел к самому центру, туда, откуда обычно кидали квоффла, и, не заботясь о том, что его парадная мантия мгновенно промокнет и испортится, сел прямо на снег. Холод тут же просочился сквозь ткань, обжигая кожу, но это ощущение приносило странное облегчение, словно прикладывание льда к воспаленной ране. Он положил метлы рядом с собой и откинулся назад, опираясь на локти, а затем и вовсе лег на спину, устремив взгляд в бесконечное серое небо. Снежинки опускались на его очки, таяли на горячих щеках и запутывались в растрепанных волосах. Вокруг воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Гарри ждал. Он знал, что Малфой придет. Несмотря на все свое высокомерие, несмотря на риск быть пойманным или на нелепость ситуации, Драко не сможет игнорировать его вызов. Гарри смотрел наверх, пытаясь сосчитать падающие снежинки, и чувствовал, как внутри него, вопреки морозу, продолжает пульсировать горячее, почти невыносимое ожидание. Гарри не знал, почему он это делает. Он просто лежал на снегу посреди пустующего стадиона, чувствуя себя по-настоящему живым и впервые за долгое время. Десять минут медленно истекали, и каждый шорох ветра теперь казался ему шагами человека в черной шелковой мантии. Поттер закрыл глаза на мгновение, позволяя холоду окончательно успокоить его сердце, прежде чем услышать звук шагов со стороны входа на поле. Гарри замер, перестав дышать. Там, где высокие трибуны расступались, пропуская тьму, возник силуэт. Сначала это была лишь сгустившаяся тень, но по мере того, как фигура приближалась, ее очертания становились все отчетливее. У Гарри перехватило дыхание, а в груди что-то болезненно и сладко сжалось. Это был Малфой. Он шел медленно, аккуратно ступая своими лакированными туфлями по свежему снегу. Его длинная черная мантия при каждом шаге слегка взметалась, и в тусклом, призрачном свете луны, пробивавшейся сквозь рваные облака, она казалась жидкой тьмой, текущей по девственно-белому снегу. Когда Драко подошел ближе и остановился в нескольких футах, Гарри, все еще полулежа, невольно залюбовался им, чувствуя, как его сознание вновь начинает затормаживаться, как это было в Большом зале. Но здесь, под открытым небом, эффект был во сто крат сильнее. Малфой выглядел не просто красиво — он казался существом из другой реальности, сотканным из лунного света и звездной пыли. Луна, вынырнувшая из-за туч, осветила его бледное фарфоровое лицо. В ее холодном сиянии кожа Драко казалась полупрозрачной, лишенной всяких изъянов, а острые скулы и линия челюсти были очерчены так четко, словно их высек гениальный скульптор. Платиновые волосы мягко спадали на лоб, ловя серебристые блики и создавая вокруг его головы подобие призрачного нимба. Мелкие невесомые снежинки, словно тоже завороженные, медленно опускались на его плечи, запутывались в ресницах и таяли на его губах, которые сейчас были плотно сжаты, выдавая внутреннее напряжение. Его глаза, похожие на два омута расплавленного серебра, смотрели на Гарри сверху вниз. В них отражалось все небо: и холодные звезды, и бездонная чернота ночи. В этот момент Малфой был похож на застывшего ледяного принца, на прекрасное и опасное видение, которое могло рассыпаться в прах от одного неосторожного вздоха. Он стоял на фоне бесконечного снежного поля, и этот контраст угольно-черного шелка его праздничного наряда на фоне ослепительной белизны зимы создавал картину такой пронзительной красоты, что у Гарри защемило в сердце. Снежинка опустилась прямо на кончик носа Драко, и он едва заметно вздрогнул. Гарри почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он никогда раньше не видел ничего более совершенного и одновременно более хрупкого, чем этот слизеринец, стоящий посреди ночного квиддичного поля. Тишина, окутавшая их, была нарушена не свистом ветра, а резким, полным привычного сарказма голосом Малфоя, который, впрочем, прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Драко все еще стоял неподвижно, глядя сверху вниз на Поттера, который сидел на снегу, напоминая сбитого с толку садового гнома. — Поттер, скажи мне честно, ты окончательно лишился рассудка? — Драко приподнял бровь, и в его взгляде смешались недоумение и плохо скрываемая насмешка. — Конец декабря. Минусовая температура. А ты решил устроить сеанс единения с природой, сидя на промерзшей земле в одних парадных брюках. Ты хоть понимаешь, как нелепо это выглядит со стороны? Гарри почувствовал, как его щеки, и без того раскрасневшиеся от мороза, вспыхнули еще сильнее. Он неловко усмехнулся, осознавая, насколько странной была эта сцена: чемпион Турнира Трех Волшебников в дорогой зеленой мантии, промокшей от снега, сидит посреди стадиона и смотрит на звезды. — Может быть, — пробормотал Гарри, пытаясь звучать как можно более невозмутимо. — Но здесь, по крайней мере, не так душно, как в зале. Он рывком поднялся на ноги, отряхивая налипший снег с колен и задней части мантии. Снег осыпался с глухим шорохом, оставляя на ткани темные влажные пятна. Гарри сделал шаг к Малфою, нарушая безопасное расстояние, которое Драко так старательно пытался сохранить. Поттер наклонился, поднял одну из старых школьных метел и, не говоря ни слова, протянул ее слизеринцу. Драко опустил взгляд на «Чистомет», словно Гарри предлагал ему не метлу, а ядовитую змею. Его рука дрогнула, но он не спешил брать метлу. — И что это значит? — подозрительно уточнил Малфой, переводя взгляд с метлы на лицо Гарри. — Ты вытащил меня из теплого замка, заставил тащиться через сугробы в этих туфлях… только ради того, чтобы полетать на этих антикварных дровах? Поттер, ты серьезно? — Именно для этого, — подтвердил Гарри. Его глаза за стеклами очков азартно блеснули. Малфой издал короткий, сухой смешок, в котором слышалось явное раздражение, смешанное с обреченностью. Он сделал шаг назад, качая головой из стороны в сторону. — У тебя точно что-то не в порядке с головой, Поттер. Тебе пора лечиться, и желательно в закрытом отделении святого Мунго. Нас могут увидеть из окон башен. Ты представляешь, какой скандал поднимется, если нас застанут здесь вместе в таком виде? — Оу, так дело в этом? — Гарри насмешливо склонил голову набок. — Тебе просто слабо? Или ты уже замерз, бедняжка? Я и забыл, что аристократы сделаны из сахара и тают при первом же снегопаде. Если ты боишься простудиться или упасть с этой «старушки», то так и скажи. Я пойму. Иди обратно к своей Паркинсон, она тебя отогреет. Слова Гарри ударили точно в цель. Малфой замер, его лицо на мгновение окаменело, а в серых глазах вспыхнуло то самое яростное пламя, которое Гарри так любил разжигать. Страх быть пойманным мгновенно отступил перед задетым самолюбием лучшего ловца Слизерина. — Еще чего, — прошипел Драко, выхватывая метлу из рук Гарри с такой силой, что их пальцы на мгновение соприкоснулись, обжигая друг друга холодом. — Мне слабо? Ты бредишь, Поттер. Я летал в бурю, когда ты еще только учился не падать с табуретки. Он резко, почти картинно перекинул ногу через метлу, устраиваясь поудобнее. Его черная мантия эффектно окутала его, словно крылья огромного ворона. Драко взглянул на Гарри свысока, и на его губах заиграла знакомая высокомерная ухмылка. — Спорим, я долечу до тех ворот быстрее, чем ты успеешь произнести «Квиддич»? — бросил он, кивая в сторону противоположного края поля. Не дожидаясь сигнала, Малфой с силой оттолкнулся от земли. Снежная пыль взметнулась фонтаном, окутывая Гарри серебристым облаком. Слизеринец взлетел вертикально вверх, разрезая морозный воздух своим телом, и мгновенно превратился в быструю черную тень на фоне луны. Гарри почувствовал, как в его груди разливается чувство восторга. Он победил в этом маленьком споре, и теперь все остальное не имело значения. Он быстро вскочил на свою метлу и с широкой улыбкой рванул следом за Драко. Ветер тут же ударил в грудь, выбивая из головы последние мысли о бале, и только смех Гарри, подхваченный ночным холодом, эхом разнесся над пустыми трибунами. Воздух мгновенно превратился в режущий ледяной поток из холода и снежинок, едва Гарри оторвался от земли. Старая метла под ним завибрировала, издавая натужный скрип, но Поттеру было плевать на состояние школьного инвентаря. Все его сознание теперь было сосредоточено на черном силуэте, который стремительно удалялся в сторону колец, разрезая ночное небо с пугающей скоростью. Полет Малфоя был воплощением чистой эстетики. На фоне огромной холодной луны, которая на мгновение полностью освободилась от туч, Драко казался призраком, вырвавшимся из старинных легенд. Его парадная мантия не просто хлопала на ветру — она раздувалась за его спиной, словно крылья или плащ самой Смерти. Снежинки, летящие навстречу, вспыхивали в лунном свете, окружая его сверкающим ореолом, а платиновые волосы, окончательно растрепавшиеся, сияли ярче любых звезд. Драко сидел на метле, почти полностью наклонив корпус вперед. В его движениях не было ничего лишнего — только отточенная годами тренировок аристократическая грация, которая превращала обычный полет в некое подобие танца. Гарри чувствовал, как ледяной ветер вышибает слезы из глаз, заставляя их мгновенно застывать на ресницах. Его парадная мантия тяжелела от налипающего снега, но адреналин, бурлящий в венах, грел лучше любого согревающего заклинания. Он видел, как Малфой впереди закладывает крутой вираж, проносясь в опасной близости от высоких трибун. Тень Малфоя на мгновение накрыла заснеженные сиденья, и Гарри повторил его маневр, ощущая, как кончики его пальцев, вцепившиеся в дерево, немеют от холода. Это не было похоже на официальный матч по квиддичу. Здесь не было бладжеров, не было кричащей толпы и счета на табло. Малфой внезапно обернулся через плечо, и Гарри даже на таком расстоянии увидел его торжествующую ухмылку. Слизеринец резко ушел в пике, устремляясь вниз к самому основанию колец. Гарри, не раздумывая, бросился за ним. Ветер свистел в ушах оглушительным стоном, а земля неслась навстречу, угрожая разбить их обоих о белое полотно снега. В последний момент, когда до столкновения оставались считанные футы, Малфой выровнял метлу, подняв целую тучу снежной пыли, которая накрыла их обоих искрящимся облаком. Они пронеслись над землей, почти соприкасаясь плечами. Гарри чувствовал жар, исходящий от тела Драко, слышал его прерывистое лихорадочное дыхание, которое белым паром вырывалось из легких. Они взмыли вверх, описывая гигантскую петлю вокруг центральной башни стадиона. Весь мир внизу казался чем-то нереальным, маленьким и незначительным. Здесь, в пространстве между луной и снегом, законы земной жизни больше не действовали. Малфой замедлился, позволяя Гарри поравняться с ним. Они летели бок о бок, их метлы жалобно стонали, но удерживали ловцов в воздухе. Гарри посмотрел в сторону. На обычно бледном лице Малфоя теперь красовались покрасневшие щеки. Снежинки таяли на его разгоряченной коже, оставляя влажные дорожки. Он выглядел свободным и счастливым. И Гарри, глядя на него, чувствовал то же самое. Они сделали еще один круг, немного замедлившись, словно не желая, чтобы этот момент заканчивался. Снег повалил сильнее, превращая поле в белую пустоту, где существовали только две точки — черная и зеленая. Они приземлились одновременно, почти синхронно спрыгнув с метел, когда те еще находились в нескольких футах от земли. Силы внезапно покинули их обоих, словно адреналин, поддерживавший их в воздухе и заставлявший забывать о холоде, мгновенно испарился, столкнувшись с реальностью. Не сговариваясь, не произнося ни слова, они повалились прямо на пушистый нетронутый снег в самом центре поля. Гарри раскинул руки в стороны, жадно хватая ртом обжигающий морозный воздух, который теперь казался ему самым вкусным напитком в мире. Его грудь ходила ходуном, а сердце, казалось, пыталось выскочить из груди, выстукивая бешеный, лихорадочный ритм прямо в ушах. Несмотря на пронизывающий ветер, ему было невыносимо жарко: пот катился по вискам, пропитывая спутанные волосы, и смешивался с тающими на лету снежинками. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал Малфой. Его тяжелое дыхание густым белым паром вырывалось в ночное небо и смешивалось с дыханием Гарри в одно общее медленно тающее облако. Сцена была сюрреалистичной и пугающе красивой. Над ними раскинулся бездонный, иссиня-черный купол неба, подсвеченный холодным серебром почти полной луны. Снег продолжал падать, укрывая их, словно тонким одеялом. Снежинки опускались на разгоряченные, влажные лица, мгновенно превращаясь в крошечные капли воды, которые блестели в лунном свете, словно рассыпанный по коже жемчуг. — Малфой, — негромко произнес Гарри, глядя в бесконечное звездное небо и чувствуя, как мир вокруг продолжает медленно вращаться. — Паркинсон не устроит тебе истерику? Ты ведь оставил ее одну в самый разгар бала, прямо посреди зала. Драко издал короткий смешок, который больше походил на стон усталости. Он не повернул головы, продолжая гипнотизировать взглядом медленно падающие из темноты снежинки. — Панси переживет, Поттер, — его голос звучал намного тише, чем обычно. — У нее исключительный талант находить себе зрителей и утешителей в кратчайшие сроки. А вот ты… как твоя драгоценная Грейнджер? Она не превратит тебя в какую-нибудь слизистую жабу за то, что ты бросил ее? Или в Гриффиндоре теперь считается нормой такое вопиющее пренебрежение к дамам на праздниках? Гарри слабо улыбнулся, чувствуя, как холод снега начинает наконец пробираться сквозь слои одежды, остужая его пылающую кожу. — Нет, Гермиона не такая, — уверенно и тихо ответил он, прикрыв глаза. — Она все поймет. Малфой многозначительно и коротко хмыкнул, и они снова замолчали. На мгновение Гарри показалось, что само время остановилось, заперев их в этом ледяном мерцающем пузыре, где не существует ни Волан-де-Морта, ни факультетов, ни имени «Гарри Поттер». Снег постепенно заметал их неподвижные тела, и Гарри поймал себя на мысли, что если бы они пролежали так еще час, то превратились бы в два белых безмолвных холмика, навсегда слившись с этим полем. Ему было все равно. — Нам пора возвращаться, Поттер. Если мы задержимся еще хоть на минуту, кто-нибудь обязательно что-нибудь заподозрит. У Макгонагалл сверхъестественное чутье на подобные авантюры, а мне совершенно не улыбается провести остаток праздничных каникул на отработках. Малфой рывком поднялся на ноги. Он выглядел помятым, его безупречная прическа была окончательно уничтожена ветром, а дорогая мантия намокла и покрылась пятнами. Он постоял секунду, глядя на Гарри, который все еще лежал на снегу, не в силах пошевелиться от нахлынувшей внезапной слабости и странного нежелания возвращаться в реальный мир. Затем, к полному и абсолютному изумлению Поттера, Малфой сделал шаг вперед и протянул ему руку. Его ладонь, ослепительно бледная в холодном свете луны, казалась сотканной из белого кружева. Гарри замер на мгновение, не веря своим глазам, глядя на эту протянутую руку. Гарри протянул свою руку в ответ. Его замерзшие пальцы сомкнулись на ледяной ладони Драко. Малфой с неожиданной, резкой силой дернул его вверх, помогая подняться со снега. Их глаза встретились в упор, и в эту секунду у Гарри снова, как при взлете, перехватило дыхание. Малфой резко отпустил руку Гарри и отступил на два шага назад, мгновенно восстанавливая дистанцию. — Нам лучше вернуться отдельно, — отрывисто сказал он, отводя взгляд и старательно поправляя высокий воротник мантии. — Я пойду первым. Дай мне минут пять или десять, прежде чем входить в замок. И наложи на себя согревающее. Драко развернулся и быстро зашагал прочь, его туфли глубоко и ритмично проваливались в свежий снег, оставляя за собой неровную темную цепочку следов. Гарри стоял неподвижно, прижимая к себе старую школьную метлу, и смотрел вслед. Черный силуэт Малфоя постепенно растворялся в ночной мгле, сливаясь с тенями трибун. Он уже почти полностью скрылся в ночной мгле, но внезапно замер на месте. Драко не обернулся полностью, лишь слегка, почти незаметно повернул голову вполоборота так, что его профиль четко обрисовался на фоне снега. — Неплохо полетали, Поттер, — негромко, но предельно отчетливо произнес он. В этих словах не было ни грамма издевки или сарказма. После этого Малфой окончательно скрылся за аркой, оставив Гарри одного посреди заснеженного стадиона. Поттер стоял неподвижно еще долго, вдыхая ледяной воздух и чувствуя, как снег продолжает падать на его онемевшие от холода плечи. Он знал, что завтра утром все вернется на круги своя, но этот сумасшедший полет и эти десять минут молчания на снегу уже невозможно было вычеркнуть из головы. Он выждал положенные пять минут, глядя на пустую тропинку, и только потом медленно направился к замку.