Любовь - культ человека

      Потолок – для демона наверху пол, и это даже забавно – тут до ужаса звукопроницаемый. Из потока мыслей, почти унесшего в сторону сна, Вокса выбивает голос, не прекращающий разноситься на втором этаже. Точно, любимый эфир в семь вечера.       Аластор самозабвенно рассказывает что-то своим слушателям. В голове рисуется четкая картинка, как он улыбается так, чтобы было слышно в голосе, поближе наклоняется к микрофону – использует ли ту самую трость? Невозможно далеко, в городе, расщепленный на волны голос вновь собирается в единое целое. Те, кому слышать, быть может, не очень хочется, вынужденно замирают возле репродукторов или приемников. А тут, в самом сердце сигнала, в радиовышке, раздаются лишь отголоски сквозь горизонтальную стену. Не очень справедливо.       Сонное сознание ворочается медленно, неохотно и с неповторимым флером глупой надежды на исполнение самых бредовых затей.       “Радио и видео, средства коммуникации, одни и те же электромагнитные волны” – говорил он Аластору.       “Часть мимики? Забавно, друг мой” – подшучивал Аластор на днях, наблюдая за тем, как у Вокса в процессе разговора две длинные, тонкие антенны на голове меняют свое положение, то восторженной стрелой вытягиваясь вверх, то обреченно-робко опускаясь вниз. Грешник на них до этого комментария внимания совсем не обращал.       Если есть антенны, значит для чего-то они нужны… Разве не похожими ловят радиосигналы? Если уж демоническое тело способно подчинить своей воле электрический ток, то почему нельзя перехватить хотя бы кусочек передачи?       Такое и вправду можно придумать только в сонной притупленности-обостренности мыслей. На почти ставшем родном диване он смотрит вверх, прямо туда, где слышится непрерывная болтовня в эфире. Антенны чувствительны до боли, и прикасаться к ним, тем более наклонять, страшно, но и с длинными когтями волей-неволей привыкаешь обращаться не хуже, чем с обычными пальцами.       Почти ощутимо по экрану пробегает мелкая рябь, а неизменный тихий гул электроники сменяется белым шумом, с потрескиванием и редкими странными щелчками глушит остальные мысли. Значит, все это было настолько легко. Не нужен даже доступ в святилище.       Неловкий поворот головы, и он ловит какой-то тихий, неразборчивый сигнал, похожий на морзянку. Еще несколько миллиметров в эфире пустота.       Потом в его сознание врывается Он. Четкий, невозможно яркий и объемный звук, засахаренным медом не без послевкусия дегтя разливающийся по всему телу. Вокс чуть не падает с дивана, но, поймав волну, уже не теряет. Не сразу разбирает, о чем именно говорит Аластор, потому что он просто здесь. Нечто из новостной сводки, и даже слова “район Каннибалов” не вызывают отвращения, которое могли бы спровоцировать в любой другой ситуации.       Вокс чувствует, как на лицо просится непрошеная счастливая улыбка. Даже если в первую секунду он поймал в чужом голосе мимолетное удивление, не могли же его заметить? Даже если радио демон засечет слушателя, у него нет веских причин протестовать.       Потому что голос Бога доступен всем, кто готов к нему прийти. Когда передача лишь у тебя раздается прямо в голове, ощущаешь свою избранность. Адская сущность ему позволила. А исключительность, особенность – штуки приятные.       Под медленно отдаляющийся, теряющий смысл и связность звонкий монолог Вокс наконец отключается.

***

      — Знаете, сегодня важный день для Вас, Винсент. Наши поздравления!       Он пожимает руку высокому худому брюнету в очках, и стоящий за его спиной рыжий мужчина с сигаретой тоже вежливо кивает, присоединяясь к словам товарища.       — Ну что вы! — он прижимает руку к груди, театрально склонившись в почтительном жесте. Хочется подвесить тела этих двоих на толстом кабеле и шагнуть на следующую ступень пищевой цепи. — Вы ведь продюсеры, что дали мне шанс. Это скорее ваш праздник.       Уверенная улыбка почти прилипла к лицу. Софиты ярким светом, как лаком, закрепляют ее. Он будет сиять ярче, чем софиты. Сверхновые звезды сжигают все, что попало в поле их гравитации.       Он со сцены смотрит на мелкий космический мусор, вращавшийся рядом.       “Мы любим тебя, Винсент” – две очаровательно тупые блондинки сжимают плакат. А он их нет. Богу не положено привязываться к верующим.       Доверьтесь мне, положитесь на меня, я стану вашим голосом.       Картина резко сменяется.       Блондинки, да и не только они, пронзительно визжат. Фанатик с пистолетом, похоже, скрылся, и догонять его никто не спешит. Тот факт, что гладкий, полированный пол сцены холодит спину – самая маленькая из проблем. Крошечный свинцовый кусочек разворотил, кажется, почти все внутренности. Не больно. Обидно. Приговоренного к смертной казни ведут на эшафот. Его висельной петлей становится лопающийся кабель, удерживающий телевизионный экран.       С омерзительным хлюпаньем лопается глаз, прошитый осколком стекла. В шее освобождается место, под истерзанную кожу врываются толстые провода, ползут по телу. Извиваются в тканях. Он падает под сцену, проваливается ниже. Дальше. Откидывается назад.       В темноту. Там не ярко ничуть.       Падает.       На мусорные мешки.       Вновь делает первый вдох серного воздуха.       Резко садится уже в темноте, на чем-то мягком.       Легкие разрываются, словно не привыкли к адской атмосфере уже давно. Голова гудит, взгляд мечется по окружающему пространству, пока до него не доходит – он в своей комнате.       Вокс дома.       А Винсент, Винсент, Винсент… Винсент – он. Он – Винсент.       Диван кажется открытым гробом. Он поднимается на подрагивающие ноги, не отдавая себе отчета в своих действиях подходит к незакрытому окну. Снаружи почти темно, даже не красный, а фиолетовый цвет захватил город. Ночь. Голова в прямом смысле гудит, гудит нещадно, словно вот-вот взорвется.       Опять воспоминания. Значит, такой была его смерть. Об этом думать страшно на подсознательном уровне. Он тянется к подоконнику, где Аластор когда-то давно успел-таки оставить пачку “нормальных сигарет”. Разряд голубого, искрящегося тока на мгновение рассеивает темноту. Никотин просто отказывается действовать. Дым лишь напоминает о рыжем мужчине из сна. Его с товарищем он вздернул исключительно ради собственного удовольствия. Обрезанной пленкой перед глазами стоит кадр. От себя не противно, не страшно. Только подрагивают пальцы. Был бы повод – повторил бы еще раз.       Винсент был ужасен, и он его часть. Личность. Прошлое, от которого нет ни нужды, ни желания бежать.       Каждая буква имени кувалдой бьет по мозгу. Только бы заглушить статику. Услышать нечто другое, даже столь же монотонное и тревожное.       Радио.       Он уверен, что Аластор как минимум не у микрофона. На втором этаже абсолютное, давящее безмолвие. Но пустота в эфире… она кажется спасением.       Тело уже запомнило положение антенн. Сухой щелчок. Мысли сливаются, растворяются, пропадают в потрескивании и шуршании белого шума. Вокс не слышит напряженно гудящей электроники, делает шаг назад, чувствует поясницей подоконник, сползает вниз, к прохладной стене и полу. Как только Аластор каждый раз сквозь него проваливается, если в конце прошлой жизни это было так ужасно…       Жаль, что тлеющая сигарета не обожжет пальцы и не приведёт в чувство. Он по привычке делает последнюю затяжку и все еще не решается затушить ее обо что-то кроме собственных когтей. Переживет.       От скрипа после минутной тишины пробивает мощным чувством дежавю.       — Я-то думаю, кто появился в эфире, — Аластор скрестил руки на груди и беспечно привалился плечом к дверному косяку – лишь хитро, настораживающе в полумраке поблескивают глаза. Ему как будто не в первой находить сожителя в подобном положении и состоянии. — Очаровательное ощущение от слушателя пустоты. В то же время напрягает. Знаешь, есть ощущение, что за тобой подглядывают.       Его монолог кажется продолжением психоделического бреда недавнего сна.       — Просто белый шум успокаивает.       А неторопливые шаги ощущаются гвоздями в крышку гроба. Черт, его тело ведь уже похоронили. Легкий и безразличный смешок на практике получается немного истерическим.       Аластор завершает марш по комнате и останавливается рядом, спиной к окну. Вокс думает, что он как раз там, где ему место – у ног радио демона.       — Знаешь, я имя свое вспомнил…       В продолжительном молчании сверху читается сложившаяся логическая цепочка. Демон уже точно проходил через это. На имени память не останавливается.       Аластор вдруг повторяет движение, которое точно не успел увидеть, скользит спиной вдоль стены и опускается на пол рядом, вытянув ногу вперед. Вокс ловит себя на порыве встать, потому что вся ситуация кажется глупой. Потом она кажется до ужаса интимной, и порыв обрывается.       — И как же тебя звали?       Радио демон не отрывает взгляда и выглядит неожиданно заинтересованным. Куда привычнее его видеть безразличным, словно общение – оказываемая услуга. У Вокса на секунду вновь отказывает память.       — Винсент, — наконец с первого для вертящаяся в сознании буква “В” сплелась в гармонию с остальными звуками. — Ну, по крайней мере так меня звали другие люди.       — Получается, теперь тебя называть Винсентом? — от Аластора это звучит совсем по-другому. Он перекатывает незнакомое имя на языке, пробуя на вкус. Кажется, оно не достойно звезды Мишлена. Вокс и сам обнаруживает, что переучить себя на другое мысленное обращение будет сложно. К тому же это имя было самым первым приобретением в Аду. Подарком, если так можно выразиться.       — Давай оставим Вокса. Лаконично и удобно.       Радио демон удивленно хмыкает, а потом его улыбка растягивается шире и словно слегка светится желтым. Как будто сейчас остальной Аластор растворится, подобно Чеширскому коту.       — Я тебя понял, Вокс.       Это имя звучит в чужом исполнении еще лучше. В темной комнате оно растворяется, как шипящие пузырьки в содовой. Ассоциации странные. Вокс около минуты бесцельно разглядывает собственные сплетенные в замок пальцы и приходит к выводу, что странно вообще все. Аластор также странно молчит. Он не двигается, не старается перетянуть внимание и ход разговора на себя. Он не уснул, не впал в подобие анабиоза, не превратился в мраморную статую – вот он, сбоку, живой и чуть теплый, хоть и не прикасается. Стоит слегка наклониться в бок, и дистанция вконец пропадет, но тогда и разрушится мгновение. К покровителю можно быть близко, но человечество извлекло урок из Вавилонской башни.       — А как тебя звали?       Опять вопросы, сформировавшиеся в параллельно текущем сознании, вылетают сами собой. В темноте скорее ощутимо, чем видно, как Аластор возвращается к осознанному существованию. У него слегка дергается ухо, не раздраженно, скорее по привычке.       — Так и звали. Я не брал псевдонимов.       Странное имя для Америки двадцатых готов, но люди вольны выбирать то, что нравится. Вот она – информация, очередная крупица, пиксель, формирующий полное изображение. Воксу нравится любой новый факт. Он чувствует, что наконец расслабляется. Стена не кажется такой холодной, в голове не гудит, в углах комнаты не прячутся изломанные тени. Разве что рядом с Аластором. Винсент становится частью личности, по-ночному эфемерной, сверкающей глазами разного цвета из отсека памяти.       — А ещё я ведь людей убивал, — шепчет новообретенное естество вслух. Сильны в голове установки, что за подобное в нормальном обществе должны осуждать.       — Интересное совпадение, друг мой! Я тоже, — Аластор рассказывает об этом как о факте, что учился в школе, любит кофе или имел родителей. Любого другого испугало бы мечтательное выражение, мелькнувшее на лице демона, но только не Вокса. Его поражает очередная найденная точка соприкосновения, манит превратить ее в прямую.       — У нас много общего, — усмехается он. Такие диалоги должны происходить в кино между двумя больными на голову ублюдками. Они не в кино, да и статус ублюдков Вокс готов отрицать. Это просто жизнь, такая, какой она сложилась. Не то чтобы это не было его осознанным выбором. Радио демон ожидает чего-то, и Вокс занимает роль рассказчика. Изливает в темноту комнаты то, как впервые задумался об устранении конкурента, как вел в танце с телом, из перерезанного горла которого капала кровь, как выводил из строя механизмы, выкручивал на максимум газ, вглядывался в глаза акулы и сам становился акулой шоу-бизнеса. Память услужливо подбрасывала детали по мере рассказа, и все наконец встает на свои места. Винсент Уиттман, человек с камерой, всегда направленной на самые кровавые сцены, Бог Развлечений, директор канала, предшественника которого поджарило молнией. Аластор местами посмеивался, местами вставлял комментарии. По большей части слушал, наклонившись поближе, почти прислонившись ухом к его голове.       — … знаешь, они удивительно долго задыхались! Особенно рыжий. Мне казалось, что его лишний вес быстро сделает свое дело, но оказалось совсем не так. Не знаю, я просто ненавижу рыжих. И того смазливого ублюдка из музыкального шоу, и девушку…       Он бы уже давно вскочил на ноги, жестикулировал бы, выводил иллюстрации к рассказу, наворачивая круги по комнате, если бы не так близко замерший радио демон. Не спугнуть бы.       — Я тебе тоже не нравлюсь? — тихий, тягучий вопрос с такой подковыркой, что Вокс давится серединой слова и не сразу понимает смысла. Красный оттенок чужой короткой стрижки все-таки ближе к рыжему по стандартной классификации. Перед глазами встает четко очерченный в теплом барном освещении профиль Аластора. Золотящиеся волоски. Он бы попал в самый центр охоты на ведьм.       — Ты шутишь? Нет конечно. Я даже не думал о таком.       Уже вьющиеся в панике от возможных других причин вопроса мысли не возвращаются в маниакальное возбуждение повествования. Вокс выдыхает и лишь сейчас чувствует, что тишина и темнота стали не колючей массой ощущений, а занавесом, скрывающим от любых наблюдателей.       — Я у тебя время сна не отбираю?       — Спасибо что напомнил, — Аластор хитро растягивает губы, как на зло восприняв вопрос за прямой намек. Умеет разочаровывать, если хочет. — Но это было забавно.       Радио демон, хоть и мог бы использовать трость, опирается на плечо Вокса, поднимаясь. Через ткань рубашки чувствуются плотные острые когти, едва не причиняющие боль. Прикосновение – не более чем секунда, но оно разбивается на сотни кадров, десятки деталей. Он приходит в себя лишь когда Аластор останавливается у двери.       — Как-нибудь продемонстрируешь свои танцы с трупами.       — Хах, если ты попросишь! — ответ вырывается до странного легко. Словно сейчас между ними нет границ и четкой субординации. Вокс встает с пола, неторопливо направляется к дивану, представляя, что попадает в шаги Аластора.       Он бы с ним потанцевал, и даже не с мертвым телом. После настолько интимных, невозможных в случае с этим существом взаимодействий, нельзя свести вероятность подобного к нулю. Поддержка, нахождение рядом в сложные моменты, интерес к жизни участника, помощь в самоанализе и его направление в нужное русло – алгоритм создания доверительных отношений между прихожанином и духовным наставником, даже если последний ничего не рассказывает о себе. Никаких деталей, способных служить для опознания в случае выхода участника из секты.