Любовь - культ человека

      — Закончим с этим делом и отпразднуем твое первое убийство.       Аластор хитро, удовлетворенно улыбается, замирая перед вывеской довольно презентабельного клуба. Он как довольный вербовщик, затащивший в кровожадную сатанинскую секту еще одного человека. Хотя, почему “как”?       — Не первое, — в очередной раз неловко поправляет Вокс. Если уж праздновать, то стоило это делать вчера, пока впечатление свежо и послевкусие адреналина, победы, контроля делает отвратительную хищную радость особенно приятной. Но нет, у Аластора наметилась встреча в джазовом клубе, и он совмещает приятное с полезным. Вокс, разумеется, сопровождает, потому что наполовину виновник торжества, а наполовину не имеет выбора. Не дает себе выбора.       — В Аду – первое. Если только ты никого не убил до того, как мы встретились.       Приходится признать поражение, безмолвно открывая перед радио демоном дверь. Это было неизбежно. Тот входит в помещение, вплывает на почти видимой волне – своей собственной. Кто-то из снующих мимо работников кивает, как старому знакомому. Вокс уверен – будь у них бокалы, они бы подняли тост за посетителя, который больше похож на хозяина заведения. Вокс входит чужой тенью, наблюдает, как Аластор что-то тихо говорит администратору, следует за ними двумя. Центр зала занимает сцена, на которой группа музыкантов пощипывает контрабасы, поддерживая солиста с саксофоном. Фортепиано по центру пустует. Они проходят половину столов, расположенных кругом, и наконец останавливаются. Аластор за руку здоровается с тем, кто уже сидит за столиком, а Воксу становится мерзко от одного взгляда на эту руку, и он ограничивается натянутой улыбкой.       Чревоугодие в самом отвратительном своем воплощении находится перед ними – персонаж, точно сошедший со страниц “Скотного двора” Оруэлла. Человек, в посмертии принявший облик ближе к свиному. Откормленный хряк, розовощекий, с вздернутым вверх плоским носом и заплывшими глазками-бусинками. Мясистое тело, едва влезающее в рубашку и жилет, что облепили обвисшие силуэты складок, вызывает желание отойти подальше и не проверять, через сколько оторвавшиеся пуговицы разлетятся в стороны с энергией пуль. Вместо того, чтобы отойти, Вокс по примеру радио демона опускается на стул. Круглый столик уже занят несколькими пустыми пивными бокалами и следами закуски.       — О, Аластор, мой друг! Ты заставил себя ждать, — в грудном голосе слышится четкий немецкий акцент. Вокс уважал немецкий народ хотя бы за трудолюбие и педантичность в национальном характере, но этот худший представитель нации еще долго будет всплывать при разговоре о Германии.       — Я вовремя, — Аластор настаивает мягко, но безоговорочно. Сгусток тени выползает из его рукава, обвивает кисть, капает вниз старомодными часами на цепочке. Ровно четыре часа. — Это ты, Ганс, опять теряешь счет времени.       — Имею право, — хрюкающий голос обнажает в себе железный стержень уязвленного самолюбия. Ганс закидывает ногу на ногу, толстыми пальцами достает сигару, не менее похожую на сардельку, и прикуривает. — Ты потрудился достать мне условия контракта?       Пренебрежительное отношение к Аластору вызывает желание ввязаться в конфликт здесь и сейчас, и Вокса останавливает только нежелание срывать чужую сделку. Спутник и сам цедит слова сквозь зубы, доставая из внутреннего кармана пиджака сложенный в несколько раз лист бумаги. Винсенту любопытно, что там написано и что будет происходить, но Вокс на данный момент знает свое место – сидеть и не отсвечивать. Он напоминает себе прилежного тихого ученика, но все равно скрещивает руки на груди и отклоняется к спинке стула, больше заинтересованный в сцене: как раз с резким звуком лопнула струна контрабаса, и очень уж уморительно его сосед – коротышка с огромными ушами летучей мыши – сокрушается по этому поводу.       Спустя несколько минут Ганс громко опускает на стол очередной опустевший бокал пива, хрюкает-хмыкает-посмеивается и второй раз жмет Аластору руку. Вокс успевает заметить кольцо на безымянном пальце, которое так врезалось с жировую прослойку, что навряд ли когда-нибудь снимется. Контракт золотится появившейся в нижнем углу подписью, но свин не выглядит расстроеным – значит, сделка не на душу.       — Спасибо за сотрудничество, — радио демон широко улыбается и разжимает пальцы, но собеседник не планирует отпускать. Он привстает со стула, наклоняется поближе и с хитрой ухмылкой начинает говорить. Вокс может только обрадоваться, что это не перед ним открывается мерзкое рыло.       — И тебе спасибо. Хорошего вечера, Аластор. Смотрю, ты наконец нашел себе компанию. Скажи потом, где его откопал, люблю таких – обычно не ждут, пока дела закончишь, сразу лезут…       Вокс чувствует, как кожу начинает покалывать статическим электричеством обиды и гнева. Он его за шлюху принимает или что? Становится ясно, что так сразу не понравилось в бегающих черных глазках – оценка, липкая, грязная.       — Ганс, рука, — с нажимом говорит радио демон, и немец все-таки освобождает чужую ладонь, посмеивается чему-то своему и разворачивается. Жир на боках трясётся подобно холодцу, пока он идет в сторону выхода. К такому и за деньги никто не подойдет.       — Тебе никогда не хотелось жареной свинины? — Вокс только сейчас замечает, что когти оставили четыре глубоких борозды на столешнице. Хорошо, что она деревянная – прекрасно гасит крохотные электрические дуги, пробегающие между пальцами.       Аластор выглядит удивительно спокойным, лишь тщательно обтирает руку о брючину и садится обратно на свое место. Молоденькая официантка, на контрасте с Гансом слишком миленькая в своей миниатюрности и профессионализме, торопливо забирает пустые бокалы. Радио демон что-то ей говорит, она кивает и удаляется. До Вокса доходит – пошлый намек, оставленный той свиньей, даже понят не был.       — Я дам тебе адрес, но позже. У нас, в конце концов, празднование, если ты забыл.       Через пару минут молчания и тихих джазовых ритмов на фоне все та же официантка приносит два бокала. По цвету – белое вино, по легкой пене – странное пиво. Вокс окидывает напиток взглядом и, был бы у него нос в привычном понимании, обязательно бы его сморщил.       — Я не говорил, что собираюсь стать трезвенником в Аду? Не уверен, что для моей электронной части алкоголь безвреден.       В этом городе все уже давно откинулись бы от цирроза или поплатились половиной своих малочисленных серых клеточек, если бы не безграничные возможности регенерации тела, что не позволяет сбежать из вечности с помощью повторной смерти. Радио демон тихо смеется, словно нашел сборник анекдотов на вечер.       — Теперь сказал. Бокал медовухи еще никому не вредил.       А, так вот что это, медовуха. Радио демону трудно сопротивляться, особенно если не очень-то и пытаешься, так что вниз по горлу прокатывается медовое послевкусие. Исключительно из уважения. Вокс вновь смотрит на сцену, понимая, что без пианиста музыкантам все-таки трудно приходится, замечает несколько фигур в полумраке за соседними столиками и не находит ничего интересного, замирая взглядом на тонких запястьях, выглядывающих из рукавов красного пиджака. Этот вид вызывает чувство обманчивого спокойствия, безобидности демона напротив, но также воскрешает воспоминание о чужих прикосновений к этим рукам.       — Что у тебя за дела были с той свиньей?       — С Гансом? Как вы там говорите… ничего личного, просто бизнес. Передал мне несколько зданий возле района Каннибалов за небольшую услугу. Живым он мне не очень нужен, если ты об этом.       Вокс слышит разрешение, и на лицо лезет довольная улыбка. Уже можно представить, как что-нибудь обмотается вокруг чужой шеи и прорежет еще одну линию складки под двумя подбородками. Перерезать глотку, повесить, отравить воздух газом… он просто перекрывал кислород тем, кто не нравится. От Аластора мечтательное выражение и острый блеск во взгляде не укрывается – выглядит очень довольным.       — Раз уж мы здесь по такому поводу, как раз хотел спросить: как ощущения? Ты упоминал, что уже убивал, но я польщен тем, что ты, даже без надобности, так охотно меня защитил в том переулке.       Он делает еще один глоток медовухи, опирается локтями на стол, кладет подбородок на переплетенные пальцы и внимательно вслушивается – ждет ответа. Вокс едва останавливает руку от все еще оставшейся привычки неловко проводить по волосам, лишь поправляет воротник рубашки, ища подходящие слова. Верхняя пуговица слишком сильно давит под кадыком. Значит, его мотив заметили… и отметили вниманием. Признали.       — Честно – я даже не думал, зачем это делал. Просто инстинктивно как-то получилось. Не хотелось, чтобы тот мерзкий чувак тебя трогал, он ниже твоего достоинства. Приятно, что ты мне доверил это и все такое…       Аластор склоняет голову набок и дергает ухом. Очевидно находит неловкие объяснения пополам с намеками на комплимент приятными. Ожидает продолжения шоу, и Вокс вынужден его дать, путаясь в словах и том, что хочет говорить, а что вырывается само.       — Нет, конечно же ты и сам мог справиться! Я бы в следующий раз с удовольствием понаблюдал, если ты не захочешь обратного. Аластор, твоя манера ведения боя, — он запинается. Рывок черной материи, занявший едва секунду, отвратительный хруст, фигура, контрастный центр поразительного спокойствия. — Просто потрясающая. Ты даже толком не сражаешься, просто… Ты потрясающий. Просто убиваешь людей так, словно это ничего не стоит. Зона отчуждения внутри смерча, слепой глаз акулы перед нападением.       Вокс ощущает статику, заменяющую осязание, в миллиметрах от собственного экрана – красный коготь показывает знак тишины, прерывая хвалебную тираду. Разумеется, не стоило перетягивать пространство и внимание на себя даже по такому случаю.       — Спасибо. Мне напоминают об этом время от времени, — божеству только так полагается принимать подношения и молитвы. Как должное, как обыденность, иначе какой авторитет у такого божества? Вокс даже не обижается, лишь готовится в свою очередь слушать. — В сотканном из хаоса мире я подчиняюсь собственному Хаосу. В этом суть того, что очаровывает окружающих.       Радио демон недостаточно пьян, чтобы списывать этот пафос на алкоголь, хотя в стакане медовухи вновь убавилось количество жидкости. Пафос в его случае был откровением, правдой, величием. Вокс говорит себе – легко списать на раздутое самомнение и преувеличения то, что не понимаешь по причине глубины и разных плоскостей восприятия. Из этого скрадывается очередной крохотный паззл – деталь в витраже загадки.       — Это не похоже на христианские заповеди. А как же “et facta est lux” и прочее? — Вокс сводит догадку в безобидную усмешку, вспоминая о том, как в первые дни знакомства Аластор цитировал Священное Писание. Последний откидывается на спинку стула, перекидывает ногу на ногу и словно невзначай попадает в луч света с теплой лампы на потолке. Волосы превращаются в рыжий нимб.       — Отвечу то же, что и тогда: не обязательно читать Библию, чтобы пользоваться цитатами. Это довольно выгодный способ расположить к себе и сыграть на знакомой теме… Моя вера – дело, касающееся исключительно меня. Я не отношусь ни к одной из признанных конфессий. Их устои поверхностны, незначительны, зациклены на одной теме, которую во избежание ее понимания редко называют своим именем. Нет смысла изобретать Пророков и заповеди, если настоящая сила сама подскажет, чего хочет от своих почитателей. Для твоего понимания, друг мой, считай, что я ближе к язычеству.       К горлу подступает вязкая горькая слюна, и Вокс с трудом сглатывает. Музыканты на сцене завершают композицию, едва потрескивает и мерцает гало вокруг чужой головы. Четко очерчиваются черные, точеные рога и уши, больше похожие на традиционный венец на голове дьявола. В начале разговора нутро терзало отторжение: у Бога не может быть собственного бога. Сейчас все встает на свои места. Только подобному мог присягнуть радио демон – неодушевленному, древнему, всеобъемлющему. Складываются силы, не похожие на дар других демонов, послушные тени, мрак, тяжелая подчиняющая аура. Секунды складываются в минуты, а слова из всего лексического запаса никак не подходят к ним.       — Прямо сейчас я готов поверить в то, что твоя религия единственно верная.       — Она и есть, — Аластор безразлично пожимает плечами, точно разговаривая о погоде с утра, подается вперед, освобождаясь от ореола света. — Но я не несу ее в массы – так о своих убеждениях говорят любые фанатики, и препираться с ними бесполезно. Как видишь, я готов принять собственное нахождение в библейском Аду, пока это интересно.       Пронзающий, намекающий взгляд зрачков, на мгновение вытянувшихся до вертикально выставленных тумблеров, сбивает с толка и одновременно греет. Это он интересен?       — Кстати, забавная штука, — умение быстро переключиться и продолжать развлекать разговором является, несомненно, талантом. Вокс вернется к своим мыслям потом. — Никогда не замечал тут каких-нибудь паникующих буддистов, которые рассчитывали на перерождение, а застряли в этой дыре, — тихий смешок вырывается из груди, когда собственное суждение доходит до критериев логичности и успешно его проходит. Действительно ведь забавно.       — Верно. Среди всех, кого доводилось здесь встречать, мне попадались христиане, атеисты, те, кому совсем плевать на религию. Когда-нибудь встретится богослов, с которым я обязательно подискутирую и построю пару теорий. Увы, большинство из них там, — радио демон поднимает взгляд в сторону предположительного рая, а потом возвращается к собеседнику, вопросительно поднимая бровь. Как будто Винсент при жизни мог изучать вопросы веры.       — Я скорее атеист. Ну, был им.       Вокс неловко одергивает манжеты рубашки, стараясь найти более уместный вариант продолжения. Не станет ведь он говорить, что уверовал лишь после попадания в бездуховную помойную яму, уверовал в точную, доступную и одновременно недостижимую философию, личность прекраснейшего демона. Это не служение рыцарей прекрасной даме, в трафарет которой они вписывали деву Марию. Это не смирение, не всепрощение, не искупление через страдания. Это не карма, не чистота, не перерождение. Оно могло бы быть крестовыми походами, сжиганиями на кострах, ритуальным убийством и самоубийством. Это Аластор.       Вокс прочищает горло и надеется, что его рассказ станет не бессвязным набором фактов, что он скрепится опытом телеведущего и проповедника в одном лице. Призывает на помощь память Винсента, оплачивает чужое откровение тем, что начинает открывать свой аспект истории: земную жизнь в десятилетия, когда на смену религии пришло стремление к успеху и скорость. У него перед глазами был не Свет, а освещение – яркие софиты. Радио демон вслушивается внимательно, словно информация правда важна, свежа, скрашивает вечность.       — …мне кажется, я в тот день тоже не угодил какому-то фанатику, — Вокс понимает, что дошел до неприглядного финала, когда перескакивает на день смерти. Не очень хотелось раскрывать культ собственной личности – кто знает, как это изменит чужое отношение. Аластор в ответ на резкое молчание переводит взгляд на стол и недолго рассеяно-пристально гипнотизирует нечто в текстурах древесины. Он никогда не давит – эфирное время заканчивается бесповоротно.       Подергивается едва заметно ухо, до этого слегка отклоненное вбок.       — Забавная история, — задумчиво, отстраненно тянет Аластор. — Простишь, если дам комментарии позже? Это просто невыносимо слушать.       Вокс готов мгновенно вскипеть в обиде и был бы совершенно прав, но потом понимает, что фраза относится не к нему. Радио демон поднимается на ноги и разворачивается к сцене – пианино по центру все также пустует и в случае с играющей композицией это кажется непростительным. Грешник не знает, будет ли его непредсказуемый спутник покидать клуб или хладнокровно убивать музыкантов, но следует за его широкими уверенными шагами к сцене. Лишь бы не второй вариант.       — Стоп, стоп, стоп! — Аластор хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание разномастных выступающих демонов, судя по виду не делающих перерывов между выступлениями. Трехрукий саксофонист, одноглазый котрабасист и несколько менее примечательных фигур. — Вы полвечера портите репутацию своего заведения, друзья мои! Позвольте присоединиться.       Радио демон невозмутимо шагает на сцену, словно он участник представления. Так плавно, как будто она высотой не в метр, а с обычную ступеньку лестницы – Вокс даже не замечает сути этого трюка. Аластор одергивает лацканы сюртука и направляется к фортепиано, над которым буквально по щелчку пальцев загорается прожектор. Воксу остается лишь успокоить нервного администратора, выбежавшего из-за стойки проверить, почему музыканты смолкли.       — Там все под контролем… я думаю.       Мужчина смотрит сначала на него, потом на сцену и тихо выдыхает, максимально незаметно вытирая явно от волнения взмокшие ладони о собственный пиджак.       — Ох, так это господин Аластор… Значит, да, все в порядке.       Поразительная невозмутимость, словно подобное не просто происходит с завидной регулярностью, но и входит в привилегии одного конкретного посетителя. Вокс уже успел заметить, что к радио демону отношение тут особое, но настолько явные подтверждения все еще сбивают с толку.       — И часто Аластор таким занимается? — уточняет он, не отводя взгляда от фигуры, опускающейся на стул перед инструментом с видом профессионального пианиста. — Вы не подумайте, я не выискиваю о нем информацию, я вроде как его друг, просто сюда с ним первый раз зашел.       И зачем он только начал оправдываться перед совершенно незнакомым грешником? Администратор с подозрением вскидывает на него бровь, но сухо отвечает, прежде чем развернуться:       — Он большой ценитель джаза, к тому же постоянный клиент нашего заведения. Ему многое можно позволить. Странно, что вы не в курсе этой черты вашего "друга" .       Вокс бы отстоял свое звание грешника, который многое знает о радио демоне, если бы не пропустил последнюю фразу мимо ушей. Аластор успел бросить короткую фразу неожиданным коллегам и коснулся клавиш. Музыканты повторяли прошлую композицию, но уже с завершенным набором инструментов.       Можно было бы отметить, как музыкальная гармония стала единым целым после того, как в витраж вставили последнее яркое стеклышко, но в моменте других инструментов не существовало – только фортепиано и Аластор, полуприкрывший глаза и расслаблено, обманчиво-отрешенно перебирающий ноты. Сфер, в которых он не был бы виртуозом, стало еще на одну меньше. Идеально остриженные, единым шлейфом двигающиеся в такт плавным покачиваниям волосы становятся проектором для очередных воспоминаний. Вокс почти физически ощущает вспышку перед глазами: ему восемь. Страна оправляется от экономического кризиса, а родители нашли своему ребенку преподавателя по фортепиано. Какие-то аристократичные замашки были у них, но можно понять – до момента, когда Винсент отбросил предметы, с которыми не планировал связать будущее, он был идеальным учеником. Почему не дать ему все возможное, даже приобщение к искусству? Его учитель никогда не отличался такой же грацией и прекрасными руками как у демона, сейчас играющего на сцене. Тот был явно неудачный плод музыкального образования, не нашедший нормальную работу. Но и этому вчерашнему студенту с неаккуратно отросшими длинными прядями выцветших волос можно сказать спасибо – сейчас почти чешутся пальцы от желания присоединиться к игре.       И нет, даже не из желания прекратить стоять посреди зала как придурок или получить частичку внимания, которым теперь окружена сцена. Наверное.       В воспоминания врывается мелодия из настоящего и синхронизируется с ними. Вокс вспоминает, как сам играл эту композицию. Он вскидывает голову и повинуется очень глупому порыву.       Он не столь грациозен и смел, как спутник – поднимается на сцену по трем ступеням сбоку от нее. Аластор даже не реагирует, когда Вокс встает сбоку от него, только кивает и чуть расширенными зрачками следит за собственными пальцами.       Даже под угрозой повторной смерти название произведения никак не вспомнить, но очень уж удобно было играть его с преподавателем в четыре руки.       Вокс опускает руки рядом и осторожно подхватывает мелодию, извлекая из фортепиано ноту за нотой – на его стороне они более низкие. Аластор шире улыбается в довольстве и легком удивлении.       — Не знал, что ты умеешь играть.       — Ты бросил меня одного. Кто из нас приверженец этикета? — объясняться не хочется, так что Вокс кидает шутливое обвинение и позволяет мышечной памяти Винсента делать свое дело, быстро окидывая взглядом зал, в котором треть столов все еще сосредоточена на происходящем здесь. Он ощущает не на себе, на Аласторе взгляды девушек и парней. Не такие, как всегда. Не страх – восхищение. Что-то клокочет в груди и желчно карабкается по пищеводу.       Ревность?       Вокс никогда не рассчитывал, что так низко упадет, но ему хочется к чертям украсть музыкальный инструмент и уйти туда, где они смогут играть вдвоем. Сильна память о сальных намеках и липком взгляде Ганса. Он демонстративно наклоняется к радио демону поближе, шепчет:       — Я впечатлен. Тут даже персонал не против твоих выходок, давай потребуем плату за выступление в конце вечера?       Радио демон его полусерьезные шутки столь же демонстративно пропускает мимо ушей, потому что композиция подходит к концу.       — Ты помнишь еще что-нибудь из джаза?       Стыдно признаваться, но что еще остается делать? Вокс признается, что и эту мелодию собрал лишь чудом из обрывков детских воспоминаний.       — Уходить так быстро будет невежливо… — в задумчивости бормочет радио демон и машет музыкантам, чтобы те не останавливались. Похоже, их репертуар он знает наизусть.       А потом Вокс перестает думать и, должно быть, дышать, потому что на его кисти ложатся чужие ладони и осторожно направляют к клавишам. Через мгновение он понимает, что делать. Через минуту ощущает себя идеальным орудием в руках радио демона, по малейшему давлению пальцев распознавая ноты, пробегаясь переборами по черно-белым прямоугольникам пластика и как со стороны слыша то, во что складываются общие усилия джазовой группы. Он понимает, что вновь делает осторожные вдохи, когда чуть ближе наклоняется и ощущает запах чужих волос: нечто отдалённо-лесное, но совсем не так, как пахнет в ванной радиовышки – приятнее. Быть может, земляника. Вокс не растекается лужицей по истоптанному паркету лишь чудом.       Они играют то ли десять, то ли пятнадцать композиций, то ли одну непростительно долгую импровизацию, под которую Аластор заставил подстраиваться всех на сцене. Лишь спускаясь со сцены Вокс ощущает, что затекла спина и благодарят за разминку ноги. Радио демон излучает удовлетворенность, взглядом прощается с администратором и бодро выходит из заведения. Пентаграмм-сити с его яркими цветами и прямо перед носом промчавшимся джипом после приглушенного освещения и музыки, располагающей лишь к беседам и раздумьям, кажется совершенно другим измерением.       — Это было классно! — Вокс наконец выдыхает, слегка забывшись в собственных эмоциях. Он прячет руки в карманы брюк, сохраняя несуществующую теплоту чужих ладоней и раздумывая над тем, мыть ли вообще руки по приходу домой. Аластор ведь ненавидит чужие прикосновения, и это ужасно заметно: на выходе из клуба он отчаянно избегал кучки грешников, выражающих удивление внезапному представлению, а пареньку, приятельски положившему руку на плечо и протянувшему свой телефонный номер, написанный на салфетке, был готов отгрызть руку в самом прямом смысле. Ну, Вокс судил по взгляду. И вот теперь ему самому была оказана подобная честь. Ворочавшаяся в желудке ревность довольно урчит, потому что это ему в который раз выказали расположение и отдали предпочтение.       — Джаз без фортепиано совсем не тот. Я просто не мог не присоединиться, если был шанс спасти положение, — мурлыкает под нос Аластор, выводя их к менее оживленному пути к радиовышке.       В голове Вокса щелкает вбитое преподавателем замечание, и язык за зубами не держится.       — Ну, вообще не совсем фортепиано…       Аластор поворачивает к нему голову и удивленно хмыкает. Словно не расслышал. Словно дает шанс одуматься.       — Фортепиано – собирательное название нескольких инструментов. Это был скорее рояль, — Вокс пожимает плечами, перепроверяя самого себя в терминологии и совсем не замечая, как демон рядом напрягается и меняет выражение лица с беззаботного на что-то вроде раздражения, прячущегося за насмешкой.       — Я это знаю, друг мой.       Вокс чувствует изменения в тоне и понимает, что рот открывать стоит поменьше – который раз один и тот же вывод в голове надолго не задерживается.       Аластор не любит прикосновений.       А еще ненавидит оказываться неправым или недостаточно осведомленным в любой сфере.       Демон молча сопровождает его почти до самой радиовышки, а потом сворачивает в один из переулков, на прощание вскинув руку и даже не обернувшись – просто бросил, что есть ещё дела.       Обиделся.       Лидеры сект претендуют на избранность и часто заявляют о своей одарённости сверхъестественными способностями и ещё чаще об обладании исключительным, единственно верным и абсолютным знанием. Они нетерпимы к критике, любят играть на публику и пресекают любые попытки разрушить их "показную компетентность".