Любовь - культ человека

«Каждый раз, когда возникает конфликт между умом и телом, тело почти всегда окажется правым, а ум — неправым, потому что тело естественно, а ум — создан обществом»

(Бхагаван Шри Раджниш (Ошо))

      Тихий шелест сухого ветра за окном, поскрипывание рассохшихся досок, почти слышимое медленное провисание старых проводов и неизменное копошение в углах, источник которого никогда не будет найден, если сам не захочет показаться – такими звуками радиовышка встречает своих обитателей по утрам. Вокс чувствует, как нехарактерно мирно для Ада растекаются по помещению утренние красные сумерки. Отмечает, что со второго этажа не слышно радио, под которое Аластор привычно занимался бы своими делами.       Вокс потягивается, открывает глаза и обнаруживает, что уснул вчера в кресле на небольшой кухне. Мстительно тянет поясница и разок хрустит при разминке шея, за ночь порядком утомленная весом телевизионной головы. Точно: он, должно быть, хотел дождаться Аластора, быть может, извиниться… В новом дне вчерашняя принципиальность кажется в той же мере идиотической, как и чужая обида. Это вообще было обидой?       Он поднимается, осматривается по сторонам. Взгляд цепляет собственная кружка: засыпал ведь, скорее всего, с ней. Сейчас она стоит среди остальной посуды, пустая и чистая. Если радио демон заглядывал сюда ночью, то это… приятно. Ненавязчивая до покалывания в пальцах забота, которую и за шаг к примирению принять можно. Вокс подходит к полкам, поворачивает кружку так, чтобы ручка смотрела в одну сторону с остальными, – бесит неидеальность, оставленная для привлечения внимания, – и довольно улыбается, отходя назад и опираясь рукой о стол.       Вместо плотной тканевой поверхности скатерти под когтем шуршит нечто иное. Вокс опускает взгляд и находит лист бумаги оттенка слоновой кости, словно из старой книги. Идеальным почерком с замашками на готику там выведен незнакомый адрес. Ниже приписка:       “Ганс. Развлекайся.”       И настолько неуместно, что даже забавно, вместо подписи две точки да скобочка. Боже, как будто наткнулся на эмодзи в древнеегипетском папирусе.       День начинает налаживаться, даже если Аластора нет в поле зрения. Ванная, кофе, а потом жареная свинина.

***

      Вокс поправляет белую рубашку, заправленную в новенькие брюки на высокой посадке, и медленно выдыхает, пару раз сжав и разжав кулаки. Не раз в голове мелькала мысль, на кой черт он так цепляется за идею попасть в этот несуразно-помпезный дом и разобраться с отвратительным немцем. Собственная обида за пошлые намеки толком не беспокоила, и мотивация отчаянно не желала появляться. Нравственную дилемму разрешила простая мысль: не за себя, за Аластора. Хотя бы, потому что Ганс неуважительно отнесся к одному из божеств личного пантеона Вокса.       Дом косил одновременно под стиль античного средиземноморья и суровую североевропейскую готику, под соусом несочетания с общим стилем города выдавая мерзкое, как и сам хозяин, подобие полуразложившегося архитектурного Франкенштейна. Между дверным молотком в виде оскаленного чугунного вепря и банальной кнопкой звонка Вокс выбирает последнее, моментально слыша изнутри знакомое гортанное ворчание. Ганс приоткрывает дверь, выглядывает из сизого полумрака прихожей и секунд десять бестолково щурит заплывшие глазки-бусинки. Потом расплывается в гаденькой ухмылке.       — Ого, шлюшка Аластора, да? Неужели освободилась пара часиков в плотном графике? Удивлен, что у милого личика, способного очаровать старого Schlappschwanz, все не распланировано на месяцы.       Вокс не знает немецкого, но в пренебрежительно брошенной последовательности согласных явно распознает оскорбительный подтекст. Стоит огромных усилий не приложить Ганса лицом о дверной косяк прямо здесь. Никто бы не обратил внимания, но память о нормах мира живых все еще зудит на подкорке сознания – куда приятнее будет сделать это внутри. Винсент еще способен звать себя неплохим актером, так что собирает волю в кулак и копирует – о, это он умеет лучше всего, – увиденную у какой-то девушки удивительную, одновременно скромную и заигрывающую, пошлую улыбку.       — Время найдется, если Вы свободны, — Ганс ведь упоминал, что не любит, когда лезут во время важных дел. Немец, похоже, подвоха не видит и готов расплыться розовой лужицей с сальной пленкой на поверхности прямо на полу, утянув туда же и неожиданно свалившегося на него партнера. — У такого мужчины, наверное, есть огромный выбор.       Блевать хочется.       Пальцами он ненавязчиво пробегает по чужой груди, слегка, словно не специально толкая назад – как этот уебок только уместил свое тело в отвратительно-влажную на ощупь рубашку. Ганс отступает, давая пройти внутрь, развязно опускает руку на талию. Как же давно ему никто ничего не предлагал за любые деньги, что он даже цену не спросил? Дверь за спиной медленно начинает закрываться.       — Не хочешь выпить? У меня на кухне стоит бутылочка грушевого шнапса.       Конечно же у него там бутылочка. Судя по стойкому кисловатому запаху в доме, бутылочка, возможно, даже не одна. Дверь закрывается до невозможного медленно, но наконец оставляет лишь полосу света, проникающего в пыльную холостяцкую берлогу.       — Хочу только Вас, — прогорклый мед льется с голоса в таком количестве, на какое Вокс только способен. В коридоре мерцает только свет его экрана, моментально сменяющийся с голубого на угрожающий темно-синий. Немец моргает, что-то понимает, но дернуться назад не успевает. Вокс перехватывает его за шиворот, отрывает от себя, разворачивает.       Как же сладко и так плоское свиное рыло впечатывается в стену.       — Хотел придушить Вас еще с того вечера, — шипит он под аккомпанемент того, как Ганс булькает неразборчивые повизгивания разбитым лицом. Сейчас, наверное, жалеет о выборе шершавых обоев.       Что-то внутри лопается – струна, наверное, упаковывавшая в спрятанный комок не злость, а другое. То, что прорвалось еще в выжженом электричеством тупице в переулке, что бесновалось и расправлялось с конкурентами в качестве Винсента. Первородное желание причинить боль, почувствовать себя властителем, отвратительным центром мира человека в агонии. С Аластором так нельзя, потому что он сам – центр мира. Но можно с его врагами.       Еще, еще, еще удар, каждый мокрее и жестче. Когда тело совсем напрягается, настолько, насколько это вообще могут сделать заплывшие жиром мышцы, Вокс останавливается, позволяет Гансу сползти на пол, попытаться вжаться, спрятаться во все той же стене. Сейчас он жалкий, в собственных кровавых соплях и со свернутой не в ту сторону челюстью. Вокс опускается перед ним на корточки.       — И как только так можно было общаться с Аластором, а? Не понимаю, как он на такого отброса вообще вышел. У тебя не хватило даже извилин, чтобы осознать, где проходит граница между Ним и остальными. Трогал его ладонь своими мерзкими пальцами…       Он не узнает своего голоса, спустившегося на октаву ниже, затрещавшего едва заметными помехами: не радио, но статика. Он правда не завидовал тем прикосновениям – сам имел куда больше. Лишь сложно представить, что Ганс так близко подобрался к этой чести – Ганс, одной рукой старающийся остановить почти черную в полумраке кровь из носа, а другой лихорадочно шарящий в кармане. Он встает на ноги и острым носком ботинка упирается в чужую кисть, не позволяя вытащить блеснувший пистолет. Подошва давит, вкручивается, уничтожает и возвращает на место. Вниз.       По венам бежит чистейший вид материи, плазма, энергия, ток в первозданном виде: такой, каким его видел пещерный человек в ипостаси молнии. Упругая пульсация отзывается в неумело протянутом под потолком проводе: похоже, что-то в этом доме все-таки питается электричеством. Вокс дергает рукой. Винсент внутри не командует, а синхронизируется с сознанием. Черный провод наконец прорезает новую складку под чужим подбородком – воплощенная в реальность болезненно-прекрасная идея. Грузное тело взмывает под самый потолок. Тянутся к проводу толстые пальцы и блестит на одном из них перетянутое кольцо. Судорожно дергаются короткие ноги в широких брюках. Он мог бы хрипеть и задыхаться еще несколько минут, но Ганс бы тогда не усвоил урок в своей повторной смерти. Он темен, как древнейший из людей, еще недалеко отошедший от обезьяны и не пришедший даже к зачаткам религии. Стоит зародить в нем идею близкого к истине язычества, показав шаровую молнию.       Судороги превращаются в единый спазм, когда по телу бежит разряд куда больший, чем стандартные две сотни вольт. Ганс безропотно висит и даже не болтается после своей жалкой, но такой суматошно-дерганой смерти. Вокс рад, что не видит посиневшего лица и вытаращенных глаз – такие, как у него, могли бы и вовсе выпасть. Только непропорционально маленькие для кривых коротких ножек копыта висят на уровне глаз. Потолки глупо-высокие. Отчаянно хочется вымыть руки.       В темноте мерещится улыбка Аластора.       Он отмщен. Он будет доволен.

***

      Ганс курит хороший табак – единственное хорошее, что в нем Вокс обнаружил после засранной ванной, где отмывал от фантомной грязи ладони и пальцы. Провод, на котором в прихожей повешен труп, должен был идти к лампочке на кухне, которую Вокс гипнотизирует уже двадцать минут. Кресло у немца жесткое, а шнапс действительно есть – дегустировать не захотелось. Странное, но уже неоднократно испытанное чувство: пустота, не апатичная и всепожирающая, а довольно приятная. Она – молчаливый собеседник, тихо улегшийся сытый зверь. Она – Винсент. Именно такая пустота позволяет в секунды переключать настрой, эмоции, чувства. Другие этого не понимали, они так не умели и оттого не могли забраться на вершину, в последний момент смываемые волной горя, эйфории или гнева. Это не есть нормальность, но нормальность определяется лишь высшими силами. Вокс так умеет, и кто скажет, что он не близок к сверхчеловеку Ницше? Имел бы право говорить лишь Аластор, потому что он тоже близок к этому состоянию. Куда ближе, чем Вокс.       По мнению Иммануила Канта, в человеке заключено изначальное стремление творить зло. Голодный волк не посмотрит, кто перед ним: маленький невинный ягненок или старая больная овца. Он растерзает и насытится. Сытый же зверь не тронет. Один лишь человек среди всех животных убивает вне зависимости от того, нуждается в пище или нет, защищается от реальной угрозы или противостоит самостоятельно созданному негативному сценарию из будущего. Люди ищут причину этой вечной злобы в своей природе.       Вокс, смотря на безжизненную оболочку лампочки, находит, что они все ошибаются. В человеке заключено не стремление к злым поступкам, а бесконечно прожорливая тьма. Люди — не сытые хищники, а те, кто никогда не сможет утолить свою жажду. Вокс не находит в этом причину для уничтожения человечества или повод уничтожить себя как его часть. Тьма – это разум, бесконечно опасный и извращенный. Лишь он – изначальный бог, который изобретает религии для своего воплощения, по своему образу и подобию создает богов, наделенных таким же сознанием. Лишь он побуждает убивать, потому что строит логические связи и шепчет изнутри черепной коробки: если не ты, то тебя. В одном из сотен вариантов, через многие десятилетия, но все же. Он селит внутри эту тревогу, порождающую бесконечный голод. Этот голод – показатель разума. Чем он сильнее, тем человек разумнее. Homo sapiens.       Вокс видел этот голод в Аласторе, но его масштабы осознает только здесь: в чужой кухне, пропитанной запахом чужой сигареты и чужого жалкого существования. Радио демон в своем стремлении удовлетворить пытливый, острый как кинжал разум, абсолютен. Именно поэтому он так близок к Богам – потому что близок к их единому создателю. Вокс закрывает и так ни на чем не сфокусированные глаза и медленно выдыхает – для воздуха в груди не хватает места, потому что сердце словно завязывается сладким узлом и распространяет по кровотоку эйфорические волны. Не до умопомрачения, но до легкого трепета пальцев. Подумать только, как он близко к абсолютному торжеству человеческой природы! Подумать только, он Его касался…       Когда Вокс проходит по длинному коридору к двери, он не чувствует отвращения от трупа. Он просто отстраненно замечает, догадывается, какая на ощупь его кожа: как теплый слой очень тонкого силикона. Когда тело еще не до конца остыло, а жизни в нем уже нет – как у ведущего новостной программы, когда Винсент плотнее утрамбовывал его в мусорном баке. Ганс же останется здесь, как подвешенная на крюк туша в логове мясника.       Когда дверь на улицу открывается, вечно тусклый красный свет едва не ослепляет. Вокс вдруг чувствует, что нечто осталось в темноте за спиной, и с шагом на крыльцо спадает, подобно полиэтиленовой пленке или змеиной коже. Он чуть пошатывается, но упирается в колени руками и держится на ногах. С треском десяток секунд рябит, корежится изображение на телевизионном экране. Он выпрямляется, как только наваждение отпускает, и позволяет ногам вести в неизвестном направлении по неизвестному району.       Вторая волна приятной пустоты накрыла…       Винсента – повелителя своего собственного мира с сотнями адептов учения о его безграничной власти и абсолютном доверии.       Вокса – адепта самолично созданного культа одной личности.

Для получения абсолютной власти над членом секты, ее лидерами создаются благоприятные условия для когнитивной потери ориентации. Это происходит в процессе формирования новой картины мира с новым центром, устоями и идеологией. Достигается через: фальшивые аналогии, семантические искажения, не имеющие смысла в общепризнанном понятии, но ритуально важные действия, метафоры, призванные сформировать абстракции, символы, а не конкретные представления. Нет нужды использовать все перечисленные приемы: достаточно выделить один или два в зависимости от типа личности жертвы и умело воспользоваться ими в нужный момент. Нет также необходимости говорить сектантам одни и те же вещи вплоть до мельчайших деталей: в их задачу не входит рассуждать и дискутировать. Лидеру достаточно лишь посадить в каждом человеке зерно сомнений, которое на благодатной почве в виде резкой смены обстановки и окружения даст свои плоды, пустив спутанные корни в чужом сознании.

***

“Их гогот пьян, а говор прян”

      Он замирает на одной из множества пройденных незнакомых улиц, потому что слышит в клубе рядом наименее зубодробительную композицию, не такой мощной вибрацией отдающуюся в груди. Конечно, и она оставляет желать лучшего – Вокс не в курсе, кто вообще занимается написанием музыки в Аду, но публика тут неприхотливая: лишь бы качало и можно было визгливо улюлюкать в такт штампованным мелодиям. Что уж поделать, если в радиовышку сейчас идти не является лучшим вариантом, а мест для раздумий в Пентаграмм-сити не найдешь. Придется свернуть в клуб и найти свободное место за барной стойкой.       Сразу за дверью Вокс уже начинает привычно ругаться под нос: какого черта в будний день тут такая толпа (хотя он знает, что работой себя утруждает мало кто из грешников, а вот день на календаре, наоборот, забыл и даже не имеет желания выяснять). Потом отстраненно подмечает, что “толпа” кучкуется в дальнем конце зала: с неоновой фиолетовой подсветкой и… несколькими шестами, виднеющимися из-за чужих голов. Стриптиз в этом городе он как-то пропустил. В Воксе не откликается ничего мужского в ответ на перспективу рассматривать бесстыдных танцовщиц – он уже ловил себя на мысли, что, оказавшись в мире вседозволенности, вовсе потерял интерес к подобного рода плотским утехам. Сложно о таком думать, когда буквально живешь в храме собственной религии.       И все равно он хмыкает, ради приличия направляясь к сцене и находя свободное место непозволительно близко для незаинтересованного зрителя – в третьем ряду плотно прижатых друг к другу тел, в основном мужских. Девушки, в явном меньшинстве, были заняты тем, что ловко шныряли вокруг и выискивали обделенных вниманием грешников. Тех, чей пол можно было охарактеризовать как средний, тоже хватало. Вокс поначалу окидывает именно их взглядом – таких, кто затесался в первый ряд и отчаянно протягивает руки с зажатыми в них зелеными купюрами к танцовщицам. Извращенный аналог попытки прикоснуться к святыне.       А потом нечто на сцене захватывает всеобщее внимание, спустя секундное удивление рождая из него одобрительные выкрики. Центральный шест, до этого пустовавший, взрывается облаками розового дыма – даже до Вокса долетает аромат приторной малины и чего-то незнакомого. Прямо из рассеивающихся розовых клубóв вырастает высокая фигура, распахивающая красное нечто, похожее то ли на платье, то ли на халат, и одной из пар четырех рук медленно, с наслаждением проводя по груди, замирая на четко выпирающих, но не до отвращения плотно обтянутых кожей тазовых косточках. Вокс, захваченный этим движением, как гипнозом, опускается взглядом ниже, к черному белью, стыдливо, как девственник, игнорирует выпуклость между ног, уже почти стекает глазами по подвязкам к черным сетчатым чулкам и вдруг готов падать под длинные острые каблуки. Дым со сцены, как живой, устремляется к зрителям, дурманит приторной сладостью, но Вокс не способен запретить себе дышать.       Это получается само по себе, когда начинает играть обманчиво-нежная мелодия, перерастающая в более быстрый упорядоченный хаос звуков. В розоватых лучах прожектора блестит золотой зуб в широкой, до очаровательного провоцирующей улыбке, и матовым светом отзываются большие глаза за туманной розовой поволокой.       Моль – проносится в голове ассоциация. Ночная бабочка. Вот уж действительно.       А потом изящные, но оттого не менее сильные руки с длинными пальцам обхватывают шест, и нить мыслей теряется, как теряется и шум толкающейся толпы, старающейся ближе разглядеть звезду клуба. Он просто не может не быть звездой. Это тело просто создано для переходов от плавных дразнящих движений к быстрым и бесстыдным демонстрациям всего, чем наградила адская природа. Неизвестный почти обвивается вокруг шеста, опускается на пол, приближается к публике и тут же увиливает от жадных рук. Вокс не видит во всем этом эротики. Танец – искусство, даже если такой. И в этом клубе один незнакомец на сцене действительно делает это искусством, потому что, кажется, наслаждается. Его тонкий силуэт необыкновенно четкий в лучах искусственного света и в то же время мягкий, словно вот-вот растворится дурманящим дымом. У танцора нет оформленных зрачков, но создается ощущение, что несколько раз они пересеклись взглядом.       Вокс слышит в шуме толпы одно имя: Валентино.       Опошленное орущими глóтками и необыкновенное в своей изначальной форме.       Выступление Валентино оказывается коротким, призванным только раззадорить публику. Не исключено, что так кажется лишь замечтавшемуся Воксу. Ноты из стереосистем под потолком стихают, танцор удостаивает нескольких грешников тем, чтобы взять из их рук купюры – там, где побольше, – а потом, покачивая бедрами, удаляется.       Вокс смотрит ему в спину и понимает, что красный шлейф за его спиной – ничто иное как крылья.       На последних шагах Валентино ускоряется и почти стыдливо прячется за светло-лиловым занавесом. Играет на контрасте, причем умело, профессионально собирая с толпы свою порцию свиста, одобрительных возгласов и пошлых выкриков.       Вокс отходит от несколькоминутного транса, когда толпа начинает немного редеть, расползаясь в равных пропорциях к танцполу, выходу или бару. В последнем направлении движется и он сам, неловко оглядываясь по сторонам: среди грешников на мгновение почудился малиновый сюртук, словно осуждающий свидетель минутного помутнения. Да, сегодня он лицезрел почти идеальное тело, которое не испортил ни грех, ни дополнительная пара рук, ни неестественная долговязость. И все же нельзя ведь променять голодный разум на не менее ненасытную, но бренную плоть?       Колет в груди чувством вины, взявшимся из тугого комка бессвязных мыслей.       Вообще он зашел сюда подумать, но настрой уже испорчен. Уходить так рано нет смысла – что, хотел только потолкаться в мерзкой безумной толпе? Вокс опускается за отдаленную часть барной стойки и просит банку газировки – никакого алкоголя. Хватило на сегодня глюков во дворе чужого дома.       Шипучая сладкая жидкость маленькими редкими глотками холодит горло изнутри, пока глаза рассеяно следят за танцполом: одинокие унылости с краев, пошлый поцелуй длинных языков в центре внимания, парные обжимания, больше напоминающие прелюдию. После искусства, в которое было превращено порождение максимальной извращенности людей, зрелище еще более отторгающее и в равной степени тухлое. Других эпитетов в голове нет. Среди своих мыслей Вокс не сразу замечает, как долговязая фигура садится на стул рядом, закидывает одну на другую ногу с высокими кожаными ботинками на длинном каблуке, ставит локоть на деревянную поверхность стойки и пытается поймать его отсутствующий взгляд.       — Уснул, monada?       Вокс почти вздрагивает и наконец фокусируется на уже знакомых глазах без зрачков, подернутых туманом. Сейчас они еще и прячутся за очками-сердечками в золотой оправе.       — Валентино, кажется?..       Глупое начало разговора, потому что было бы сложно обознаться в таком деле, но говорить ведь что-то надо.       — Не угостишь выпивкой?       Опыта в отмывании денег на мелкие расходы Валентино явно не занимать. Стоит неуверенно кивнуть, как он уже щелкает пальцами, подзывая бармена, и щебечет что-то про "Маргариту". А, нет, уже про две.       Голос у него тягучий и одновременно быстрый, с пренебрежением окончаниями слов, которые он жеманно размазывает по собственному нёбу. Отдает южными пряностями. Наряд тоже – мягкие, как бархатные, крылья расслаблено струятся по плечам, не скрывая три расстегнутых пуговицы рубашки и джинсы, выгодно обтягивающие бедра.       — Тебя-то как зовут? Мне казалось, что ты посмелее. Как ты на меня смотрел на сцене…       Валентино возвращает свое внимание к собеседнику, мечтательно растягивая последнее предложение. Значит, пересечение взглядов не почудилось. Одна из рук мотылька вдруг подносит к губам длинную трубку, и Валентино с наслаждением затягивается.       — Нет, я не в этом смысле смотрел… — Вокс начинает оправдываться и в который раз за вечер самому себе до смешного напоминает девственника в клубе. — Ты просто очень красиво танцевал. Даже пошлая штука, как стриптиз, в твоем исполнении похожа на искусство.       Навык своих комплиментов он еще не проверял, но, похоже, отвешивал их неплохо. Валентино удивленно моргает и закашливается дымом, который, похоже, хотел выпустить в собеседника.       — Ты или отбитый, или наглухо отбитый, — бормочет он без тени досады, скорее заинтересованно, когда кашель превращается в тихий смех. До удивительного приятный, когда с него слетает напускная манерность. — Честно – хотел затащить тебя в приватную комнату, но теперь не хочется. Ты так и не представился, кстати.       Ловко он тему меняет.       — Вокс.       Бармен опускает перед Валентино два стакана с коктейлем, и он поднимает один в игривом тосте.       — За встречу, Вокси!       Поблескивает в ухмылке золотой зуб.       В следующие сорок минут Вокс успевает надышаться чужим куревом, неплохо поддержать беседу, вдоволь посмеяться местами, выслушать жалобы: вообще, Валентино тут не выступает, что-то вроде вольного работника на фрилансе, клиентов цепляет по желанию. Сегодня вот подменял нерадивую девчушку, и к выступлению даже не готовился. По нему не скажешь. Мотылек достает из кармана телефон – как только поместился в этом тонком пространстве между тканью и кожей, – и цокает, взглянув на время.       — У меня рабочий день кончился, — то ли шутка, то ли абсолютно серьезный намек. — Не дашь номерок?       Вокс не сразу понимает, о чем идет речь. Потом с удивлением осознает, что за все время, проведенное в Аду, так и не обзавелся мобильником. Даже не задумывался об этом – в постоянном присутствии Аластора мысли заняты немного другим.       — У меня мобильника нет… — антенны на голове очевидно уныло клонятся вниз.       — Буду тут в четверг, не унывай.       Валентино не выказывает удивления, только игриво поддевает пальцем одну из антенн, тут же выпрямившуюся, как пружина, и уходит, четко отмеряя ритм каблуками, которых не слышно за привычным клубным шумом.       Надо будет все-таки узнать сегодняшний день недели. И допить порядком выдохшуюся газировку.

***

      Радиовышка видна издалека, подобно средневековому замку среди пустоши. В мысли опять закрадывается необъяснимая неловкость от того, что кто-то смог мимолетно завладеть его восхищением. Вокс более чем уверен, что на него смотрят из панорамных окон второго этажа. Осуждающе.       Но нет, Аластор с любезной улыбкой встречает его на крыльце, вызывая стойкое чувство дежавю. В районе груди сразу натягивается, отзывается на присутствие нечто, похожее на невесомую нить между ними.