Любовь - культ человека

      Аластор с любезной улыбкой встречает его на крыльце, вызывая стойкое чувство дежавю. Правда, сейчас время близится к вечеру, в руках у него нет кружки убийственно-крепкого кофе. Зато электричество в радиовышке работает почти так же стабильно, как и после первой починки — второй этаж окантовывает лента подсветки, в сумерках уже заметно озаряющая теплым светом чужую фигуру.       При одном только виде этого знакомого силуэта волнения то ли отступают, то ли лишь прячутся, свиваясь в клубок шипящих змей, которые когда-нибудь расползутся в стороны, и будет их явно больше, чем надо. Даже образ нового знакомого дымкой утекает в краешек сознания — от Валентино в глотке остается лишь послевкусие приторной газировки, которое Вокс быстро сглатывает.       По иссушенной почве шуршат его ботинки. Шаги замедляются. Молчание — ожидает приветствия.       — Добрый вечер, Ал!       Вокс приветливо улыбается, почти взлетая по трем ступеням и останавливаясь рядом — фамильярность, позволенная другу его уровня. Позволенная с тех же пор, что и сокращение до простого Ала — не обговоренная, но сжимающая душу до взволнованного трепета деталь.       Аластор в ответ кивает. У него расслаблено полуприкрыты глаза, под темными веками образовывающие полукруг. Явный признак того, что день прошел хорошо, иначе они округлились бы до эллипсов, и в сузившихся зрачках таилось бы раздраженное презрение.       — Наведывался к Гансу? Надеюсь, старина хорошо поживает, — радио демон переходит сразу к делу, зато в формате саркастично-невинного вопроса. Как будто он не догадывается, что могло случиться с той свиньей. Колыхается в груди поулегшаяся ненависть, и всплывают в голове лихорадочные размышления на околорелигиозную тематику.       — Ну… Больше не поживает, — Вокс неловко мнется на месте и опускает глаза, словно в небольшом акте очистки свалки от одного конкретного куска мусора есть что-то зазорное. Просто не хочется хвастаться. Взгляд не нашаривает на собственной рубашке или руках ни единого следа прошедшей разборки или другой части дня, поэтому поднимается обратно.       Там Аластор посмеивается, поднеся ладонь к губам. Хочется верить, что, раз это выражение лица рефлекторно пытается спрятаться, значит несет в себе частичку истины. Первая и последняя инстанция правды — теплая.       — Оригинальная фраза, я запомню, — Аластору очевидно надоедает подпирать спиной шаткие перила, так что он открывает входную дверь и застывает на пороге, оглянувшись. — В любом случае, благодарю за одолжение. Не хотелось еще раз видеть его в моем любимом клубе.       — Не представляю, как ты его вообще терпел, — почти отстраненно замечает Вокс, следуя по запомнившемуся узору чужих шагов в прихожую.       Хотелось бы в награду провести приятный вечер. Просто совместных посиделок будет достаточно.

***

      Радио демон следует в темную кухню, щелкает пальцами: свеча на столе вспыхивает зеленым, но потом, словно одумавшись, фитиль ровно облизывает нормальный язычок пламени. В этом можно найти романтику, но Вокс расшифровывает посыл, поднимая голову к потолку.       — Опять перегорает? — лампочка, которую он лично вкручивал неделю назад, в ответ смотрит мутным глазом дохлой рыбы. Похоже на разваливающийся дом Тайлера Дердена. Проводку в этой развалюхе менять к чертям надо, но какие же черти — один конкретный — позволят…       — Посмотришь потом, — через плечо небрежно бросает Аластор, опускаясь в свое любимое кресло. Так могли опускаться только античные императоры на трон — статуя, обагренная кровью завоеванных народов. Вокс уже у кухонного островка: кофе в этом доме пьется в любое время суток, так что чайник, старомодная свистелка, послушно греет воду. Заморачиваться с разговором не хочется, особенно под закипающее шипение рядом, но вот послушать чужой голос желание есть. Давно стало понятно, почему подкасты на 66.6 волне имели популярность. Нет, не только из-за отсутствия альтернативы, скорее от завораживающей подачи. Лишь один демон в городе мог говорить о любом пустяке часами и не надоедать. Почти гипноз — лучшее средство воздействия на массы.       — А ты чем занимался?       Радио демон безразлично пожимает плечами. Сразу закрадывается чувство вины за то, что он опять использует профессионального диктора как фон, даже если тот уже завершил рабочий день. Даже если тому нравится быть в центре внимания постоянно — все равно вина.       — У тебя уныло опускаются антенны и кривятся гримасы, когда я о таком рассказываю. Лучше уж продолжай улыбаться.       Стоял бы Аластор рядом — прочертил бы острым когтем, едва не оставляя царапину на стекле, контур подобающе широкой чужой улыбки. Сейчас же лишь закидывает ногу на ногу и с интересом посматривает в чужие глаза.       Интерес — приятно. Не он один ведь любит внимание.       Чайник на плите свистит. Разумеется, не “электрической безделушкой” же пользоваться. Вокс заливает кипятком две чайные ложки кофе, игнорирует сахарницу и доставляет жидкое оружие массового поражения в чужую протянутую ладонь. Сам садится на стул напротив, наблюдая за тем, как в запотевшем стеклышке чужого монокля пляшет огонек свечи.       Несколько минут назад сам собой погас свет и в коридоре, так что кухня навевает воспоминания о детских вечерах у костра. Ну, как сказать “воспоминания”. Мнимую атмосферу — Вокс в движениях, где можно было приобрести подобный опыт, не участвовал. Даже если они как раз входили в моду в его подростковые годы и переживали эпоху расцвета. Там приходилось работать командой, а лидером не всегда был он.       — А я после Ганса в клуб попал. Не знаю, какой именно, шел, куда хотелось. Представляешь, познакомился с одним парнем, хотели обменяться номерами, а у меня и мобильника нет, — Винсент усмехается, вспоминая собственную идиотскую заминку. На Аластора не смотрит — у того во время внимательного слушания всегда отсутствующее выражение, с толку сбивает. — Его Валентино зовут, работает там… ну, танцором, в общем, работает. И еще по мелочи. Забавный, все время то ли на итальянском, то ли на испанском приговаривает — не разберешь. Ты случайно испанский не знаешь?       Приходится вовремя оборвать себя, чтобы не выдать один из эпитетов к слову “красивый”. У Аластора вбок склоняется ухо, а следом и голова.       — Испанский? Нет, без понятия, — тянет он, и это даже странно. Вокс ожидал, что радио демон напрямую не признает своей неосведомленности. – Не люблю эти южные островные глупости.

Куда исчезла "показная компетентность"?

      Похоже, собеседника больше интересовало что-то на чужом экране — и Вокс почти догадывается, что вполне мог допустить появление излишнего восторженного блеска в собственных глазах при повествовании… О ком вообще? О демоне, с которым в сумме общался меньше часа. О демоне, который, да, дурманит приторными сигаретами и пластичным телом, которого — как и все посетители клуба — видел почти обнаженным, который чем-то цепляет. Но он не стоит того, чтобы напрягать отношения с Аластором. Радио демон ревнив в этом плане до подозрительного, учитывая, что достаточно близко к себе так и не подпустил.       — Что, какой-то “танцор” из клуба интереснее меня? — а вот и ожидаемая язвительность просочилась сквозь острые зубы. Не настолько, чтобы вспениться и закапать ядовитой слюной, но достаточно опасно.       — Да ты что! Конечно нет. Как будто такой грешник стоит хоть кусочка тебя! — Вокс поднимает ладони в почти защитном жесте, но оправдываться готов горячо, до наматывания кругов по комнате, до потери сознания. Неловко перед Валентино, но тот отодвигается на третий задний план, потому что нельзя ради минутной плотской слабости рушить отношения с приближенным к Абсолюту в собственных глазах существом.       До потери пульса оправдываться не приходится — Аластор смягчает испытующий взгляд и делает глоток кофе. Уже было привставший Винсент опускается обратно и понимает, что на стенах успокаиваются пляшущие тени. Да, ревнив до абсурда. Аластор, абсолют, абсурд — его преследует эта буква так же, как “В” в собственном имени. Лишь Ревность не вписывается в этот ряд, но нужны ли чему-то особенному рамки? Особенному, потому что при наличии ревности должно быть и то, из чего она вытекает. Хотя бы привязанность.       Он отводит взгляд в сторону, к плотным шторам на кухонном окне. Через зазор между ними можно разглядеть город: настолько яркий, что его свет рефлексом отражается на дымке в воздухе и устремляется обратно. Нет, даже если в неоновом свете Вокс ощущает себя, подобно рыбе в воде, он все еще выберет огонек свечи на столе.       — Какие планы на завтра? — Аластор, почти кокетливо подпирая щеку рукой и наклоняясь в сторону Вокса, вмешивается в чужие мысли. В тишине он скучает не меньше собеседника. Вокс почти недоверчиво переводит на него взгляд, потому что последний раз его таким тоном зазывали посмотреть на кислотный дождь — дальнейший хаос на крыше и в переулке вспоминается болезненно-приятными, но все же обрывочными кусками.       — Вроде нет никаких, а что?       Аластор довольно хлопает в ладоши. Винсент почти уверен, что ради этого кружка в его руках на мгновение пропала, а после материализовалась обратно.       — Очень выручишь, друг мой, если передашь маленькую посылочку моей дорогой знакомой в районе Каннибалов. Очень! — подчеркивает он, словно и так не понятно, насколько сильно ему нужно выполнение этого поручения. Мелочь, и вроде не сложно, но все равно отвратительная перспектива — в самое логово людоедской общины, по слухам больше похожей на секту, соваться совсем не хочется.

      Контроль за личным временем и деятельностью членов группы может вестись разными способами. Крайний этап — фактическая слежка через других членов объединения. Более простой способ контроля — постоянные звонки и мелкие поручения, отвлекающие от дел в обычной жизни. Чем дальше жертва отдаляется от объединения, тем более назойливыми становятся задания, как несущие пользу для секты, так и абсолютно бессмысленные, призванные отключить логику и сделать человека уязвимым для дальнейшего воздействия.

      — Только если это будет не мясо, — выдыхает Вокс, понимая, что не откажется даже в таком случае. Просто не может себе позволить. Аластор пропускает это мимо ушей, довольно кивая и возвращаясь к вечернему — или уже ночному, насколько уже поздний час? — кофе. Возвращается и противное молчание, в котором Вокс, как до старой ранки под слоем корочки, опять докапывается до собственного проступка. Что там у Аластора за знакомая среди каннибалов? Могла бы быть и подругой, с которой, например, можно разделить трапезу, или поговорить в те часы, когда он без слов исчезает из радиовышки… При этом демона просто невозможно подозревать. Он не похож на человека, который вообще заинтересован в девушках или отношениях. Вокс — другое дело. Аластор ведь не может быть в этом абсолютно уверен… Ситуация загоняет в ступор, потому что доказать собственную верность Богу становится в нынешнюю секунду непосильной задачей. Вокс лишь бросает быстрый взгляд на радио демона: все та же хищно-расслабленная улыбка, те же, что и в начале вечера, глаза-полукруги. Ничего не изменилось, но-       Может ли он продолжать держать дистанцию именно из-за подобной неуверенности? В самом Воксе или в отсутствии других — не важно.       — Надо же, какое недетское уже время! — Винсенту всю жизнь казалось, что такими оборотами пользуются исключительно мамочки, но Аластор восклицает совершенно неиронично, когда тьма из-под рукава оплетает его тонкое запястье, превращаясь в часы. Радио демон поднимается с кресла в той же царственной манере, с какой в него опустился, и направляется к раковине, быстро ополаскивая кружку. Винсенту кажется, что он успел задремать в неприятных раздумьях, потому что несколько секунд просто с сонной растерянностью залипает на него. Потом встает, с готовностью отодвигает чайник на плите к дальней конфорке, — иначе утром будет мешать и отнимать время на перестановку, — опять педантично разворачивает все чашки в шкафу ручками вправо, гасит нечувствующими боли когтями свечу и провожает Аластора в коридор.       Физически тяжело смотреть, как тот опять поднимается на второй этаж, спустя столько времени ни разу не пригласив даже на экскурсию. Неужели адепт все еще слишком плох, чтобы взглянуть на Святилище? Сомнения в доверии возвращаются с новой силой. Вокс бы хотел, но не может удержаться от того, чтобы не ступить на первую ступеньку лестницы.       Аластор оборачивается резко, лишь головой на хрустнувшей шее, а потом плавно подтягивает по проверенной амплитуде остальное тело. Сверху вниз ему и положено смотреть на других. Вокс чувствует себя придурком, чувствует желание втянуть неказистую квадратную голову в плечи и извиниться. Не дает отступить только Винсент внутри, как обычно возмущающийся из дальнего кусочка разума — потому что он мог бы уже потребовать если не ясности, то хотя бы действий. Хотя бы в тех рамках, что он сам себе придумал.       — Можно мне с тобой?       Нет быстрого отпора, неприятного и пугающего шипения помех из трости или глотки, нет даже презрения во все еще круглых зрачках. Только медленный выдох: какой-то слишком усталый и слишком понимающий. Все еще молча Аластор возвращается на три ступени вниз, а после просто садится, вытянув ноги.       — Нет. Пока что нет. Только досюда.       После секундного удивления Вокс готов прыгать на месте, как маленький ребенок, праздновать свою победу так, чтобы весь Пентаграмм-сити видел праздничный карнавал, слышал фанфары и экстаз радости. Даже если еще не на вершине, он все же продвинулся на несколько шагов выше.       Радость мгновенно уступает место бесконечной благодарности, пусть и сдержанной под воздействием настроения Аластора. Вокс принимает безмолвное приглашение и садится на ступени рядом. Он почти касается ногой чужого бедра, почти чувствует тепло — почти. Уже совсем близко.       — Спасибо.       Его не впускают, потому что все еще есть другие. Потому что он виноват. Но сейчас, в абсолютной темноте коридора, он видит неизвестно отчего поблескивающие чужие глаза и готов довольствоваться этим.       Он замирает, когда чувствует прикосновение. Аластор склоняет голову вбок и прижимается ухом к боковой грани его телевизионной головы. Гудят удвоенно процессоры, и что-то горячее приливает к лицу. Где-то в районе мнимых щек коротят крохотными молниями пиксели и один за другим сменяются на розовые. Пальцы сжимаются на рукаве собственной рубашки, чтобы не поднять руку, не потрогать, не удостовериться в реальности, не спугнуть.       Это абсолютный восторг.                   Аластор думает о том, что это гудение в чужой голове забавное. Чем-то напоминает пустоту в эфире.                   Развлечение все еще цепляет, хоть опыт и немного странный.

***

      Вокс бы никогда не нашел в себе сил встать и просто уйти. Это сделал Аластор — спустя полчаса после того, как прикинулся спящим. Только потом стало видно его хитрую улыбку. Боже, он просто проверял чужую реакцию.       В своей спальне он не включает свет. Во тьме, как вор или кто-то, незаконно занявший пустое жилище, он снимает порядком надоевшую за день рубашку, решает, что на поход в душ к ароматам болота у него не хватит сил и настроения, опускается на диван. Спать на нем вполне удобно после приобретения обширного опыта: нужно только найти позу, в которой голова не будет портить положение остального тела. Уже какой вечер он лелеет мечту об экране, который можно было бы откручивать на ночь и ставить на пол рядышком. Или хотя бы о плоском телевизоре…       Во сне он оказывается в знакомом до боли и в то же время новом месте. Винсент уже и забыл, какого это — возвращение воспоминаний о земной жизни. Казалось, что все они уже ворвались в память, но нет: сегодня сторонним наблюдателем он впитывает сцену за сценой, все глубже проваливаясь в альтернативное эго и вживаясь в роль.

*

      — Мистер Уиттман, Вам одобрили интервью с министром внутренних дел, — молоденькая секретарша, в дань всем канонам покачивая бедрами и как будто специально заставляя рыжие кудряшки подпрыгивать на плечах, входит в кабинет без стука, кладет на стол текст, только что переданный по факсу.       — Спасибо, дорогая, — голос сочится елейной презрительностью, которую поклонницы взлетевшего по карьерной лестнице директора телеканала считают особенно обольстительной. Неужели эта слепота очарования заставляет их врываться без предупреждения? Льстит, конечно, но Винсента от моментальной расправы удерживает лишь более важный документ на столе. Если у тебя большие планы на индустрию развлечений, стоит заиметь связи во всех ветвях правительства. — Задержись вечером, пожалуйста.       Он обустраивает все как несчастный случай. Она всего лишь хотела поправить провода и не заметила нарушеной изоляции. Какая трагедия — нужно искать третью сотрудницу за месяц. К следующей секретарше нужно быть терпимей, иначе дело станет подозрительным. Его просто бесила эта наглость и рыжие кудри. Ничего более. — Поверь мне, дорогая, ты сама виновата.

*

      Низкорослый мужчина с непростительно густыми для лысой головы усами сидит перед ним и уже несколько минут расспрашивает о том, точно ли в этой компании не задерживают зарплату. Бедолага все еще мысленно в эпохе экономического кризиса. Приходится лишь в жесте абсолютной уверенности сложить пальцы треугольником и блеснуть расчетливым холодом голубых глаз.       — О, Вам придется довериться мне, Патрик. Вы знаете о нашей идеальной репутации. Ни один сотрудник не жаловался.       Коротышке действительно так ни разу и не задержали зарплату. Спустя три месяца он стал занимать слишком много времени в эфире, и на программе о жизни животных случайно попал в пасть акулы. Винсент лично направлял камеру, потому что шел прямой эфир и, даже если парочка детей у экрана останется травмированными, народ все еще недалеко ушел от азарта кровавых гладиаторских боев. Хлеба и зрелищ им!

*

      — Надо с ним поговорить... Слишком уж умный. Кто не верит — метит на место веры.       Этот паренек был прообразом психопата, в конце концов застрелившего своего босса в звездный час. Его сбила машина, и преступник никогда не был найден. Винсент считал, что претендует на место самого успешного и, главное, непойманного убийцы современности.

*

      Доверьтесь мне.       Спустя еще множество коротких диалогов он просыпается в предрассветных розовых сумерках с бешено колотящимся сердцем и подчиненным разуму хаосом в голове.       Просто с мыслью, что от Аластора тоже хочется доверия.       Абсолютного, идеального, эксклюзивного.