«Я хочу тебя распять... или шесть»
5 января 2026 г., 18:22
— Сердечно приветствуем тебя на Острове Святой Елены! Колледж Сестёр Милосердия открывает свои двери для тебя, дитя Божье. Мы рады видеть тебя здесь, где под покровом веры и любви Христовой ты сможешь найти своё призвание в служении ближним, — сделав лёгкий поклон, поприветствовала меня Сестра-Наставница, как только я, водрузив на плечи сумки, сошла с парома.
Склонив голову в ответ, я опустила взгляд, как того требовало отцовское воспитание, обусловленное демонстрацией уважения. А после монахиня безмолвно повела меня в сторону двора так называемого колледжа, в котором мне предстояло учиться ближайшие… четыре (?) года.
Стоило заметить возвышающийся маяк где-то за шпилями колледжа, вид которого оставлял желать лучшего — настолько заброшенно и вместе с тем запущенно он выглядел, отчего-то захотелось обернуться в сторону отходящего от маленькой пристани парома. И я тут же ощутила тяжёлую грусть. Будто он возвращался в реальность, выплюнув меня здесь — где время словно замерло, а почва под ногами дышала точно одновременно с самим Богом, о котором я слушала с самого рождения.
На мгновение подумалось, что моё зачисление в этот колледж стало своего рода ссылкой. Иначе как ещё назвать место, в которое буквально сослали родители неугодную меня из глуши едва ли не в сердце Атлантического океана — на остров, куда причалить мог только один-единственный паром, и тот для того, чтобы доставить новую воспитанницу или снабдить провизией учебное учреждение.
Вместе с грустью пришло осознание, что в тихом Оак-Крике, расположенном в Висконсине, в родительском доме было не так уж и плохо.
Этот городок, затерянный среди холмов и лесов, жил своей размеренной жизнью, где время, казалось, текло медленнее, а новости распространялись со скоростью старого почтового дилижанса, который, хоть и неспешно, но неизменно доставлял свои вести. Ну а ещё дышалось там значительно легче, чем сейчас в Сестринстве.
Наверное, если бы у меня была возможность вернуться, я бы нашла в себе силы смириться с набожностью моей семьи, в которой папа, ой, прошу прощения, отец Майкл, являлся духовным пастырем маленькой церквушки Святого Иуды Фаддея и для многих в Оак-Крике единственным авторитетом. Удивительно, что его авторитет не имел значения для его единственной дочери.
И так было потому, что благодаря отцовским правилам и безропотному следованию им матери в нашем доме царили безумные запреты.
Например, ни в коем случае нельзя было носить носки разного цвета. На первый взгляд кажется, мол, ну и что в этом такого? Но, не поверите, это правило было очень коварным. Однажды я надела один синий и один зелёный носок, потому что просто не нашла пару. Мой отец, заметив это, посмотрел на меня с таким осуждением, что я чуть не призналась в убийстве Кеннеди. Оказалось, что зелёный символизировал зависть, а синий — печаль. А потом я должна была провести весь день на коленях, размышляя о своих «грехах». С тех пор пары я больше не теряла.
Безумие? Это только верхушка айсберга. Потому что могло быть ещё безумнее. Вы спросите, мол, Дани, куда ещё безумнее? А вот куда…
Не приведи Господь, если ты сказал в присутствии отца слово «клёво» или «класс» в любом контексте… По его мнению, эти слова были слишком мирскими и несли в себе оттенок гордыни. Вместо этого следовало говорить «благословенно», «божественно» или «достойно похвалы». Так что, когда мой друг, по детству находившийся у нас в гостях, рассказывал мне о новой видеоигре, я должна была отвечать что-то вроде: «О, это звучит весьма достойно похвалы, мой юный брат во Христе». Это было утомительно.
О, или, знаете, по воскресеньям ни в коем разе нельзя было улыбаться. Ну, если улыбка не была вызвана искренней радостью от проповеди или осознанием божественной благодати. Любая другая улыбка считалась проявлением легкомыслия и неуважения к святому дню. Так что, если ты видел что-то смешное, тебе приходилось сдерживаться, чтобы не вызвать гнев отца Майкла. Однажды я не выдержала и хихикнула, когда наш кот, залезший в свой лоток, во время испражнения, оступившись, перевернулся в нём. Ну, ладно, я не то чтобы хихикнула, я засмеялась во весь голос да так, что это преотлично было слышно в саду, где отец поливал цветы. Последствия были… долгими.
В общем, да, треш.
А в плане взаимодействия с мужским полом у нас было ещё строже. Мне ни при каких обстоятельствах нельзя было смотреть в глаза мужчине, если он не являлся священнослужителем или членом семьи, и то лишь в случае крайней необходимости. Считалось, что взгляд мужчины может нести в себе искушение, а прямой контакт глаз — прямой путь к греховным мыслям. Даже случайное столкновение взглядов с соседом, идущим по улице, могло вызвать у отца приступ праведного гнева и долгую проповедь о чистоте помыслов.
Также нельзя было прикасаться к любым предметам, которые мог держать в руках мужчина, не прошедший предварительного освящения. Это касалось всего: от дверных ручек в общественных местах до книг, взятых в библиотеке. Майкл Аванзини верил, что через прикосновение к таким предметам могут передаваться нечистая энергия и греховные намерения. Поэтому в нашем доме всегда царил запах ладана и святой воды, которой обрабатывалось всё, что приносилось извне.
Ну а как вам запрет на ношение одежды, которая могла бы привлечь внимание мужчины, даже если она была скромной по общепринятым меркам?
Если в детстве я ровно относилась к фанатичности и надменной «святости» отца и даже проявляла интерес к церкви, то, став подростком, внезапно поняла, что это всё, одним словом, пиздец.
Особенно остро это ощутилось, когда мои ровесники заводили отношения, ходили на свидания, целовались, занимались сексом. А я не могла надеть юбку короче, чем по щиколотку, и сменить лонг на топ, который бы даже не оголял живот, а просто позволил предплечьям загореть.
После десяти все только выходили тусоваться, а я после душа на вечернее чтение псалмов. Никаких развлечений, никаких поблажек и никакой свободы. Только церковь с её старинными витражами и тихим приходом, которая была не просто местом богослужений, но и сердцем общины верующих (по большей части старух) в Оак-Крике.
Призвание моего отца было не просто работой, а всей его жизнью. Он был человеком глубокой веры, посвятившим себя служению Богу и своей пастве. Его дни были расписаны молитвами, исповедями, проповедями и помощью нуждающимся.
Только одной нуждающейся помочь он был не в состоянии — это своей жене, которая постоянно бродила за ним тенью в качестве помощницы, а не супруги, и которую он при посторонних называл только «сестрой», будто пытаясь таким образом отгородиться от своего главного религиозного позора, выраженном в моём лице — как свидетельстве того, что восемнадцать лет назад он занялся сексом с женщиной, поддавшись, цитирую отца Майкла, сладострастию.
Помимо всего прочего, я не понимала, насколько сильно должна была любить его Ванесса Льоронте (она же моя мать), чтобы терпеть отсутствие мужской (а не пастырской) любви и, как бы это ни звучало, хорошего секса в течение долгих восемнадцати лет. Майкл не сумел стать супругом моей матери, не смог стать просто отцом. Моим отцом. Он умел быть только отцом Майклом. А потому ни о какой семье в нашем доме не могло идти и речи.
Так я в шестнадцать и плюнула на все правила, выстроенные в доме, где, казалось, даже стены шептали молитвы, надышавшись ладаном.
Начала вызывающе одеваться, гулять с мальчиками, некоторым из которых даже как-то позволила потрогать свою грудь в одном из немногих переулков на Мэйпл-авеню. Там же попробовала и поцелуй с языком, который после оказался куда приятнее с моей первой и единственной в этом городке подружкой по имени Стейси.
А потом мы с этой же Стейси остались у неё дома одни, и после этого мне стало совершенно плевать на мужской пол, а вместе с этим и на запреты отца, который, наблюдая за тем, как границы моей распущенности стирались, пытался «наставить на путь истинный», да только получалось это у него, мягко говоря, хреново. Потому всякий раз, когда заходил разговор о моём отдалении от семейных ценностей, он хватался за голову и, сталкиваясь с моим безразличием ко всему «святому» в семейной (нет) жизни, которую они с матерью так рьяно строили, в истерике бил кулаком по столу и кричал, что Бог всё видит и мне придётся за всё перед Ним ответить.
Переломным стал момент спустя два года борьбы с моим бунтарством, когда отец застал меня за просмотром порно (клянусь, это было чисто в ознакомительных целях). Тогда-то все мои вещи полетели в огонь, специально для этого разведённый на заднем дворе, а отцовские «мужчины тебя испортили» да «натерпелся», брошенные в сердцах, повисли надо мной грозовой тучей.
В отместку его уши обагрились от непростительного замечания, в которое я буквально ткнула его носом, сказав, что они с матерью, наверное, долго просили прощения у Бога за моё зачатие и поэтому после стали спать раздельно.
И, как следствие, я оказалась далеко от дома, изолированная от окружающего мира в католическом колледже для девушек.
Меня бы это очень расстроило, честно, но разве женщины могут вызывать у ценителей печаль?
Знал бы отец, что его дочери было глубоко наплевать на мужские соблазны, когда она сама совершенно без сопротивления поддавалась женским… Так что сугубо женская община не могла вызвать во мне отвращения, а наоборот — только нездоровый интерес и, прости Господи, удовольствие. Удовольствие от вида вздымающейся груди, сокрытой под слоями чёрной туники и белого апостольника, поверх которого обязательно дрожали деревянные бусы с крестом.
Мысль о скромных воспитанницах под вуалями, прячущих робкие взгляды где-то в полах туники, значительно успокоила меня. И вместе с тем отмела остатки грусти, когда передо мной раскинулся величественный комплекс, внешне напоминавший старинный европейский замок, но с той особой строгостью и благородством, которые присущи местам, посвящённым служению Господу. Высокие, стрельчатые окна, обрамлённые тёмным камнем, смотрели на океан, словно наблюдая за вечным движением волн. А стены, сложенные из массивных блоков, словно были частью древнего сооружения.
Главное здание, возвышающееся в центре, было похоже на величественную базилику, но без кричащей роскоши. Его силуэт, устремлённый в небо, был украшен изящными шпилями, которые, казалось, касались облаков и из-за которых не было видно того маяка, не вписывающегося в благородство комплекса. Фасад был украшен искусной резьбой, изображающей библейские сюжеты и символы веры, которые, наверное, даже издалека, могли вызвать трепет и благоговение.
Вокруг главного здания располагались более низкие постройки, образующие просторный внутренний двор. Здесь, среди аккуратно подстриженных кустов и вековых деревьев, виднелись другие корпуса — учебные классы, кельи сестёр, трапезная. Все они были выполнены в едином архитектурном стиле, создавая гармоничное пространство.
Наверное, я бы и дальше разглядывала территорию колледжа, если бы не услышала крики буквально в трёх ярдах от меня и Наставницы, которая даже не думала реагировать на них. Но моё любопытство и тут же возникший интерес не могли сойти на «нет». Не после услышанного.
— Я тебя выпорю, если ты ещё хоть раз нарушишь устав! — женщина пожилых лет, одетая в тунику с росписью, трясла сморщенным кулаком перед девушкой, улыбающейся во все тридцать два и ничуть не прячущей взгляд в знак покорности.
Вместо того чтобы послушно опустить глаза и извиниться, девушка, чья голова была непокрытой, а вуаль мялась в аккуратных кистях, громко рассмеялась и без тени смущения выдала, заставив воспитанниц прикрыть ладонями рты:
— Старая сучка, я тоже люблю пожёстче!
В ответ девушке с бронзовой кожей и растрёпанными тёмными упругими кудрями, которые, казалось, жили своей жизнью, монахиня в ужасе перекрестилась. Должно быть, она молила у Него больше терпения, оттого с благоговением глаза прикрыла да глубоко задышала.
Непокорная воспитанница тем временем поймала мой взгляд, а после дерзко сложила пальцы в знак «V» и с игривым блеском в глазах провела между ними языком. От этого у меня самой улыбка до ушей растянулась на лице, которую я при всём желании (которого не было) не могла сдержать. По её довольному виду было понятно, что моё внимание ей понравилось. Потому, прежде чем её лицо столкнулась со звонкой пощёчиной от старческой руки, мы обменялись понимающими ухмылками, будто про себя отмечая, что потом обязательно пообщаемся, да разорвали зрительный контакт.
Я почему-то только сейчас поняла, что моя грусть по родительскому дому да отцовской набожности была полнейшей глупостью. Осознав, что моё прибытие в Сестринство могло стать началом чего-то интересного, я не стала зацикливаться на переживаниях о строгости внутреннего режима учреждения. Должна признать, изолировать меня на острове посреди океана в какой-то степени было действительно правильным решением моего отца.
— То, что вы видели — это яркий пример того, как в Божьем доме не подобает себя вести, — прочистив горло, обратилась ко мне спустя пару минут Сестра-Наставница, о присутствии которой, признаться честно, я успела подзабыть, и пустилась в объяснение мне правил, которые, насколько я знала, пусть и смутно, были в Сестринстве достаточно строги и требовали беспрекословного следования им. — За каждый проступок следует соответствующее наказание в зависимости от тяжести, но я не советую вам проявлять повышенный интерес к ним и специально проверять, что вам за это будет, Даниэла.
Но это нисколько не испугало меня. Кажется, будто наоборот, взбодрило, поразив странным всплеском энергии, и это вовсе не благодаря той воспитаннице, чья непокрытая макушка исчезла за углом, пока я нехотя плелась следом за Наставницей в направлении келий, где мне предстояло обитать эти долгие четыре положенных года без права покинуть колледж.
Что ж, если папочка запер меня здесь, то пусть так и будет. Пусть думает, что это меня изменит и вернусь я отсюда совершенно другой: праведной хорошей девочкой, кого без стыда и пренебрежения можно назвать дочерью пастыря Майкла; той, чья светлая головка будет забита лишь чистыми помыслами вперемешку с мыслями о служении Ему и благодетелем, спасением китов и постройкой новых храмов, а не тем, как было бы здорово сейчас пропустить стаканчик чего-нибудь покрепче да раскурить косячок, как это мы делали со Стейси у неё дома на очередной вечеринке, а после зарыться лицом в чью-нибудь мягкую грудь, издав приглушённый булькающий звук чистого удовольствия.
По крайней мере, это определённо было лучшим, что могла мне предложить жизнь: та, что моя прошлая, разделённая с далёкой реальностью этими стенами — тошнотворно серыми, невзрачными и скучными, тянущимися бесконечными коридорами с горящими там изогнутыми лампами. Их длинные тени отбрасывались на висящие подле витражных окон гобелены, с которых на меня с какой-то затаённой грустью взирали лики изображённых там святых, словно провожающих в последний путь каждую из воспитанниц колледжа, очутившуюся здесь впервые.
Но выбирать не приходилось. Я чётко для себя понимала, оглядываясь вокруг с любопытством, что мне нужно было что-то, что способно скрасить все эти годы в ссылке здесь. Что-то такое, что пробудит во мне либо искренний интерес ко всему духовному, что маловероятно, ведь всё внутри меня противилось и отторгало святость, как ладан и святая вода бесов, либо же кто-то такой же, как я, рядом: такой же бунтарь, кому правила не писаны, с кем можно было бы завести разговор на любую тему без затрагивания самой важной и спорной, объединяющей каждого человека здесь, не нарваться на осуждение и брезгливость и получить хотя бы малую долю серотонина от этого места.
И пусть здесь были преимущественно женщины, было ясно, что не каждая воспитанница будет согласна обсудить со мной недавно прочитанные романы, несколько томиков которых скромно покоилось на дне сумки, со всеми вытекающими оттуда пикантными подробностями, или какую-нибудь свежую сплетню, ну, в зависимости от промывки мозгов, конечно.
Жадно внимая каждому слову наставницы, боясь пропустить важное, рассказывающей о распорядке дня, показавшимся мне даже слегка интересным, я наконец очутилась в просторной келье, рассчитанной на двоих, где мне дали возможность в тишине разложить вещи и время освоиться до вечерней получасовой стандартной молитвы перед ужином, — это я уловила из речи женщины, что, вежливо кивнув мне с неожиданно тёплой улыбкой, удалилась, оставив меня один на один со своими мыслями.
Изнутри корпус, где располагались жилые помещения, был более аскетичным и не таким запоминающимся, нежели со всеми прелестями благородного европейского дизайна снаружи. Бежевая причудливая лепнина на белых стенах и скромная обстановка комнат, наверняка мало чем отличающаяся друг от друга в каждой из них, можно сказать, обезличенная, лишённая всякой индивидуальности.
А стены здесь, как и предполагалось, действительно были скучными: без фотографий и отличительных плакатов — лишь иконы в углу да фрески со сценами из Библии. Поодаль от неё две кровати, ничем не отличающиеся друг от друга, что я, не сдержавшись, усмехнулась. Ну да, конечно, прямо-таки как и велел Господь — чтобы не было между нами разделений. А после я приступила к раскладыванию немногочисленных вещей в шкафу, где нашла для себя пару свободных полок для одежды и книг.
Иметь здесь свою литературу не запрещалось правилами, со слов Наставницы, и я даже не переживала о том, что кто-то увидит кричащие пёстрые обложки и названия. Всё равно не поймут содержимое, пока не прочитают аннотацию и не заглянут вовнутрь, отрыв на любой странице, где в мельчайших подробностях будет расписана близость от "а" и до первого стона.
Всё же я была той ещё штучкой, да, умудряющейся прятать подобную литературу от отца и ни разу не попасться ни ему, ни матери за чтением «разврата».
— Ой, какая красотка пожаловала в мою скромную обитель. Давненько такого не было, а я уж было не надеялась, что будет кто-то интереснее этих фресок, — резко протянул голос, показавшийся мне смутно знакомым, заставив обернуться через плечо и увидеть нарушительницу кратковременного спокойствия.
Та самая непокорная девушка, что «любит пожёстче», о чём она не постеснялась сообщить во дворе и уведомить каждую о своих предпочтениях (возможно, это было правдой, а не сказано чисто чтобы позлить Наставницу и произвести незабываемое первое впечатление на новенькую меня), возникла из-за двери, а я тут же не постеснялась обратить взор на неё и внимательно разглядеть каждую деталь, насколько позволяло расстояние между нами.
Ведь посмотреть действительно было на что, — это я, как ценитель женской красоты, могу уверенно заявить, не вложив в это ни грамма преувеличения или лжи, ведь о таких вещах врать просто-напросто нельзя.
Незнакомка по-прежнему была непокрытой, от чего роскошные кудри норовили залезть в миндалевидные глаза, в уголках которых я разглядела чёрную тонкую линию подводки, что вкупе с карей радужкой делало их более выразительными, подобно кошачьим, а вуаль, что являлась обязательным атрибутом форменной одежды колледжа, оказалась перекинута через плечо и скорее напоминала несчастную тряпку для мытья полов. При виде такого, я уверена, среди старших поднялось бы вдвое больше шума, но её это не волновало, что только добавляло ей тысячи баллов крутости в моих глазах.
Прошествовав к одной из кроватей, что стояла у стены по правую сторону, тем самым дав мне понять, какая из них свободна, и тут же разнеся за собой по комнате лёгкий цветочный аромат, разбавленный очень характерными нотками, смахивающими отчего-то на табак, с видом победителя и качая соблазнительно полными бёдрами, изгибы которых мои неискушённые на всякую подобную красоту глаза умудрились разглядеть под слоями ткани (и не захлебнуться слюнями от столь сладкого вида, заставившего ёкнуть в низу живота), девушка совершенно без стеснения кинула на покрывало розовую пачку «Black devil», тем самым только подтвердив мои догадки о вредной привычке этой особы и что теперь этот запах будет часто следовать за мной безмолвной тенью.
Она оказалась моей соседкой, по иронии судьбы, но не то чтобы кто-то из нас был против этого.
— Даниэла, — решила представиться я, ведь молчать было бы невежливо в присутствии столь интересного человека, а любопытство подталкивало узнать о ней больше. Откуда родом? Ровесница или старше? Что предпочитает? Сослали ли её сюда родители за проступки, как меня, или же это было нечто другое?
— Манон, — назвавшаяся потянула мне ладонь, которую я тут же пожала, отметив нежность и мягкость кожи и обжигающий жар, что, подобно электрическому разряду, прошиб тело от корней волос до кончиков пальцев ног, стоило только коснуться её. — Тоже в ссылке, как и я? За что? Вернулась домой позже девяти вечера, или родители застукали на коленях перед парнем и отправили сюда замаливать грешки, чтобы не принесла в подоле раньше времени? Это уже классика.
— Типа того, — с не свойственными мне сдержанностью и осторожностью ответила я, решив, что будет интереснее послушать то, что расскажет о себе моя соседка.
Она же засыпала меня вопросами, чаруя своим голосом и резкой манерой речи, прямой, как рельсы, по которым паровоз имени Мерет Манон Баннерман, уроженки Швейцарии с гангскими корнями, мчался с бешеной скоростью и не собирался останавливаться, снося все преграды на своём пути. Интересная личность моей соседки отбросила все сомнения о скуке здесь: она была её полной противоположностью, и само наличие её — скуки — презирала, превращая каждое слово во взрыв мозга и настоящее шоу.
Как выяснилось из рассказов, всё оказалось почти так, как я предполагала, но с той разницей, что родителям надоели частые вечеринки, устраиваемые первокурсницей в их доме, заканчивающимися неоднократными жалобами соседей на шум и неподобающее поведение, заставляющее отца и мать краснеть и стыдиться такого безответственного поведения необузданной дочери, ценившей в первую очередь свободу и отсутствие ограничений и предрассудков, мешающих «жить в кайф» и наслаждаться порывами взять от всепрощающей юности всё, что она может предложить.
Алкоголь, веселье, секс, наркотики и рок-н-ролл — и предпоследнее стало последним забитым гвоздём в крышку гроба для родителей Манон, которые после очередной жалобы соседей на излишне громкую музыку во дворе и огромное скопление наглой молодёжи, мешающей спать по ночам, обнаружили свою дочь за раскуриванием кальяна в компании «подружек». «Одна из них, как минимум, должна была оказаться на моём лице своей задницей», — добило и убедило, что играем мы с ней за одну команду и отчего-то сверх всякой меры обрадовало. Причём в таком невменяемом состоянии, что последнее, что первокурсница помнила, было ярким пьяным пятном и узкой кроватью в камере вытрезвителя под взглядом матери, наполненным разочарованием, и документами на зачисление в Колледж Сестёр Милосердия, брошенными в лицо разозлённым отцом без права возмущённо возразить.
Одним словом, её ситуация, повторившая чем-то мою и носившая кодовое ёмкое «пиздец», буквально кричала о родственности наших душ, объединённых одной бедой и отсутствием взаимопонимания с родителями. Потому она и толкала нас подружиться, но не только потому что нам предстояло быть соседками и как-то уживаться на одной территории. Нет, вовсе нет.
— Ого, это что, «Преследуя Клодин»? — карие глаза заблестели, как только в моих руках оказался твёрдый переплёт двухтомника в чёрной усеянной алыми розами глянцевой обложке, которую я намеревалась спрятать в шкафу, но остановилась, как только Манон проявила интерес к книге. — Дай почитать, а? Тут, кроме «Жития святых» да «Священного Писания», читать нечего. Скука смертная. А в твоей книге, знаю, есть чем скрасить эту суку.
Не став задавать глупых вопросов в духе «почему» да «зачем», я молча протянула книгу девушке, которая, довольно улыбнувшись, вмиг потеряла ко мне интерес — рухнула на свою кровать и отвернулась к стене, шелестя страничками и больше не беспокоя меня. Признаться честно, это даже разочаровало меня, оттого на секунду показалось, что где-то в голове мелькнула мысль, а-ля «надо было зажать книжонку».
Так мы за вечер больше не обменялись ни словом. Манон увлеклась чтением, прервав его только тремя вещами: ужином, душем да получасовым бормотанием в молельной, будто действительно читала молитву, а не проклинала местных «надзирателей». А я после всего вышеперечисленного, разложив в шкафу вещи, заснула беспробудным сном — как следствие трёхчасового путешествия на пароме с юго-запада Англии из Саутгемптона. А Манон так и лежала спиной ко мне, периодически вздыхая от удивления или хихикая, наверное, от испанского стыда.
Проснулась я от испуга. Колокольный звон, заполнивший помещение кельи, был настолько оглушительный и настойчивым, что казалось, словно в такт ему дрожали и без того тонкие стены. Этот звон будто напоминал яростный набат, призывающий к чему-то неотложному. Я резко села на кровати, сердце бешено колотилось в груди. В полумраке комнаты, освещённой тусклым солнцем из узкого окна и почти догоревшей свечой на тумбе, отделявшей кровати, я разглядела тонкую спину соседки, которая лежала в том же положении, в котором была, когда я засыпала. По подрагиванию её плеч было ясно, что девушка не спала. Уже или ещё — неясно.
Манон, перевернувшись на спину, отложила книгу, страницы которой зажала где-то на середине, и протяжно простонала, вкладывая в стон всё разочарование наступившим утром. По её виду стало понятно, что она даже не засыпала. А синяки, залёгшие под её глазами, будто говорили о том, что о бессонной ночи девушка не жалела.
— Доброе утро, — прокряхтела девушка и села на кровати, свесив босые ноги, едва касаясь деревянного пола, а после поморщилась от холода.
— И тебе, — ответила я, застелив свою кровать покрывалом. — Здесь всегда подъёмы такие?
— Ага. То ещё дерьмо.
Разговаривать Баннерман не была настроена так, как вчера. Видимо, настолько увлеклась книгой, что всё вокруг перестало её интересовать. Да и бессонная ночь возымела свой эффект. Потому я, не став наседать, молча сгребла полотенце и мыльные принадлежности и направилась в сторону душа, после чего сутками завладело местное расписание, от которого голова шла кругом с непривычки к своеобразной строгости.
После выделенных полчаса на пробуждение, сборы и личную молитву, которую я, конечно же, пропустила, в семь утренняя молитва в капелле, по традициям читающаяся только на рассвете, вынудила меня случайно уснуть вплоть до её окончания. Если бы одна из воспитанниц (случайно или намеренно — не поняла) не толкнула меня, то так бы я и заработала своё первое наказание за неудавшееся прославление Бога и освещение начала дня. Немного взбодриться смогла только в трапезной, съев порцию ещё тёплого омлета да запив его цикорием. А в восемь сорок пять, когда начались занятия, разделённые на пять учебных блоков вплоть до пяти часов вечера, я готова была волком выть, лишь бы снова оказаться в кровати.
Обучение в Сестринстве показалось ещё зануднее, чем в старшей школе Оак-Крика. Женщины, если не средних, то пожилых лет, монотонно вели семинары, контролируя, чтобы каждая записала часть важной информации в тетрадь, нередко заглядывая к разным воспитанницам в тетради — в особенности в тетрадь Манон. К слову о последней. Эта девушка успевала вести запись, а сама под стол заглядывала, где на коленках лежала моя книга, страницы которой она то и дело перелистывала, ещё больше увлечённая содержанием. Я же, наблюдая за этим, неосознанно улыбнулась, засмотревшись на рассеянную брюнетку, которая наверняка в тетради вместо нужных фраз рисовала пружинки, делая вид, будто и вправду ведёт запись о роли Иисуса Христа в спасении человечества, что разъясняла Сестра Милосердия, преподающая христологию.
Наверное, моей соседке удавалось бы и дальше оставаться незамеченной, если бы не увидевшая её метания от тетради к предмету под партой Сестра. Как только Манон в очередной раз заглянула под деревянную столешницу, женская рука, вытянувшаяся к её коленям, выудила оттуда несчастно блеснувшую «Преследуя Клодин» и, ухватившись двумя пальцами за край обложки, брезгливо понесла к преподавательскому столу.
— Эй! — только и выкрикнула сконфуженная Манон, которая, очевидно, дошла до самой интересной части повествования, что она, собственно, и подтвердила: — Я только дошла до момента, где он её пистолетом трах…
— Чего?! — одновременно со всем классом охнула Сестра Милосердия, отложив в сторону учебник и округлив глаза, после чего со стыдливым осуждением протянула: — Мисс Баннерман… Покиньте класс. Немедленно.
Шёпоток, прошедшийся по помещению, дал понять, что произошедшее не оставило равнодушным никого. Раскрасневшиеся девушки переглядывались, смущённые, но в то же время заинтересованные, а я, подперев голову, уставилась в пространство с осознанием, что купленное коллекционное издание, доставку которого в связи с предзаказом я ждала около двух месяцев, вот-вот окажется сожжённым. Теперь хотелось не волком выть, а скулить собакой.
Между тем Манон без пререканий собрала свои вещи и, презрительно фыркнув напоследок, удалилась из класса, сопровождаемая осуждающими и восхищёнными взглядами. Сестра, бросившая ей вслед, что обязательно доложит об этом инциденте её Наставнице, напомнила оставшимся в классе воспитанницам о том, что подобная литература неприемлема ни в учебное время, ни вне его. Уверена, сама она уже с зудящим нетерпением ждала, когда окончатся занятия, чтобы зашелестеть чёрным обрезом книги и лично убедиться в том, куда же некий он применил гладкоствольное оружие.
Ну а что? Мне бы на её месте было интересно, насколько хорошо Зейн Мидоукрофт владеет огнестрельным и насколько же хорошо от этого было Клодин Релльман. Только не говорите, что вы бы воздержались, я вас умоляю. Не врите хотя бы себе.
Очередной колокольный звон сотряс класс, подведя к итогу учебное время, а потому воспитанницы, собравшись, одна за другой покидали класс. Кто-то из девушек подошёл к Сестре Милосердия с вопросом, от чего я, воспользовавшись тем, что последняя стояла спиной к своему столу, сгребла книгу и сунула её в складки туники, придерживая рукой, чтобы не выпала. Так я и вышла из класса, намереваясь найти Манон и дать ей возможность дочитать за ночь этот роман, утолив тем самым её повышенный интерес к первому бестселлеру Х.Д. Карлтонсби.
Пройдя через ажурный переход, соединяющий здания и имеющий, помимо крыши, стены с резными рамами вместо окон, я остановилась, не зная, где искать девушку. Сомневаясь, что она может быть в комнате, я решила пройтись по территории колледжа, надеясь на удачу. Правда, далеко идти не пришлось. Только переход остался позади, как я почувствовала стойкий запах табака, а после по правую сторону от меня из крупных кустов самшита и рододендроны, поселившихся по соседству, вверх поползла смоговая дымка, растворяясь едва ли не перед самым моим носом. Решив, что не зря понадеялась на удачу, я, предварительно оглядевшись по сторонам, шмыгнула в кусты.
Манон расположилась прямо на газоне. Она лежала, скрытая ухоженными зарослями, подперев голову рукой и, разглядывая ясное небо, выдыхала сигаретный дым, а после вновь затягивалась. Отчего-то у меня разыгралось воображение. Нечасто такое встретишь — девушку в монашеской тунике, чьи губы красивой формы безразлично сжимали фильтр «Black Devil». Такое я встречала только на чёрно-оранжевой платформе, из-за которой меня и сослали в Сестринство.
— Искала меня, дорогая? — протянула Баннерман, когда я опустилась рядом.
— Да ты не особо пряталась, чего тебя искать-то? — усмехнулась я, а после продемонстрировала ей украденную (между прочим, по праву владения) книгу, при виде которой девушка тут же воодушевилась, а её курение теперь стало менее безразличным. Такое ощущение, будто я вернула ей желание жить.
— Ты вернула её… — выдохнула девушка, выхватив у меня мою же книгу. — Спасибо. И прости, я что-то увлеклась ею сильно, чуть не лишив её владельца.
— Не парься, обид не держу, — отмахнулась я, неосознанно подумав о продолжении этой фразы — «А вот за сиськи…» Однако, уловив какое-то мимолётное облегчение от того факта, что и вправду смогла вернуть свою книгу, быстро отмела накатившую похабность в мыслях.
— Так почему ты здесь на самом деле? — Манон решила вернуться к вчерашнему вопросу, на который внятного ответа так и не получила.
Я же, с её позволения взяв тлеющую сигарету, глубоко затянулась, отбрасывая спину на мягкий газон и повторяя позу Баннерман. Как только едкий дым сорвался с моих губ, а лёгкие извергли его остатки, я, широко улыбнувшись, ответила:
— Не поверишь, порно смотрела, а отец спалил. Он же у меня священник. Только не понял, что порнуха-то лесбийская была, решил, что по рукам у всего Оак-Крика пошла. Ну, вот и сослал. В наказание.
В глазах девушки напротив бегущей строкой неслась фраза «Ну моя-я», а губы растянулись в очаровательной улыбке едва ли не до ушей. Видно было, как она на секунду задумалась, складывая два и два, а после обработки «суммы» в виде полученной информации на её лице промелькнуло узнавание. Что-то из серии мема по музыкальному эпизоду мультфильма «Принцесса и Нищенка»: «Ведь ты как я, а я как ты. Мы как две капельки воды» — в общем и целом, до Манон дошло, что её соседка из той же оперы, что и она, одним словом — лесбиянка.
— Во́т как, — протянула девушка, а выражение её лица приобрело новый оттенок. — И ты правда чувствуешь себя наказанной здесь?
Уловив намёк в её вопросе, я повернулась на бок и упёрлась локтем в траву, продолжая подпирать ладонью голову. Тёмно-карие глаза воспитанницы бунтарской натуры игриво блестели в тени зелёной листвы, а мне не оставалось ничего, кроме как выдохнуть неслышное «Вау». Бронзовая кожа в тени стала будто карамельной, от чего казалось, лизни её, и она точно будет сладкой — настолько что челюсть сведёт.
Манон видела, как мои глаза бегают от её лица к изгибам, часть которых отчётливо выделялась при том, что она лежала на боку, как и я, подпирая голову рукой. Девушка ждала от меня ответ, а потому и стреляла глазами так, будто заигрывала. Или не будто…
— Знаешь… — я наконец осмелилась выдавить из себя хотя бы что-то похожее на ответ с уклоном на флирт. — Когда ты так смотришь, мне начинает казаться, что меня тут скорее поощряют, а не наказывают.
— Мне не смотреть? — прямые брови с наигранным удивлением приподнялись, давая зелёный сигнал для вольности нам обеих. От этого мы понимали, к чему шёл наш разговор и что можно не притворяться, что мы на этом острове только для того, чтобы угодить родственникам.
Я, отрицательно замотав головой, почувствовала, как в моей груди сердце забилось быстрее, а к щекам прилила кровь, но не от смущения. Скорее от очевидного и к тому же обоюдного желания. Так быстро моё сердце не заводилось даже в комнате Стейси, а тут было достаточно лежащей на траве девы в монашеской рясе да курящей чёртовы «Black Devil», как бы это иронично ни звучало. Хотелось сдаться первой, отбросить эти игры, схватить кудрявую за апостольник да притянуть к себе настолько, чтобы мы обе могли почувствовать жар тел друг друга, ощутить губы на вкус, в котором обязательно будет присутствовать тяжёлый табак и который мы обе благополучно будем игнорировать.
— В таком случае, — многообещающе наконец выдохнула Манон, а её рука потянулась ко мне, разглаживая мой апостольник, — прими моё поощрение.
Мне не нужно было повторять дважды, чтобы до меня дошло, что последует после этой фразы, а потому я сама потянулась к Баннерман, всё ещё сжимая пальцами правой правой руки фильтр тлеющей сигареты. Наши губы с неестественным голодом столкнулись, разжигая самый страстный и, пожалуй, первый на трезвую голову поцелуй в моей жизни.
Цепкие пальцы скользили по моей шее, притягивая ближе к стройному телу, а я и не противилась — без зазрения совести льнула к соседке, чьи ладони свободно перемещались по моему телу. Рука Манон будто интуитивно легла на мою грудь, грубо сжимая, а после перемещалась к бёдрам, которые, словно не мне принадлежащие, задрожали. Кожа вспыхивала под туникой от грубых, но в то же время как будто бы мягких прикосновений. А у меня в голове только лицо девушки, которую я вчера впервые встретила, — той, что пальцами знак «V» показывала да меж них языком проводила. И как бы это ни звучало, я всё ещё была уверена в том, что это было адресовано именно мне.
Свободной рукой я коснулась упругих кудрей, которые на ощупь показались какими-то кукольными — неестественными, но в то же время очень приятными. Мне нравились прикосновения этой девушки, а потому веки сами опускались, а ресницы дрожали от чужих вздохов, вызванных прикосновениями к чувствительной груди сквозь ткань. Чёрт возьми, сколько же пошлости было в этом моменте, а всё только из-за монашеских туник и обстановки (вернее, бо́льшую роль играла именно локация).
Мы не могли оторваться друг от друга до тех пор, пока за спинами на послышался хруст веток, будто в нашу сторону кто-то шёл. А мы всё, что успели сделать, так это отпрянуть в разные стороны да «запрещёнку» в виде книги в складках туники скрыть. А про сигарету я и вовсе забыла — так она и тлела в моих пальцах. Потому именно она и стала красной тряпкой для быка в лице Сестры-Наставницы, от которой прошлым вечером отхватила пощёчину Манон.
— Прости Господи! — воскликнула женщина, всплеснув руками. — И почему я не удивлена, что здесь мисс Баннерман? — а после старческий взгляд метнулся ко мне. — А вы, бессовестная, только вчера прибыли и уже нарушаете устав? — голос монахини задрожал от праведного гнева, когда она истерично завопила: — Как вы смеете курить эту дрянь в стенах нашего благословенного дома, где мы учим вас чистоте и добродетели?!
Мы с Манон переглянулись, одновременно выдохнув от облегчения, что отчитывали нас всего лишь за курение, а не за нечто другое — наверняка более презираемое, но в тайне одобряемое искушение. А потому мы готовы были рассмеяться прямо в лицо разгневанной Наставницы, что никак не замолкала, продолжая сокрушаться.
— Простите нас, матушка Тереза, это повторится, — с издёвкой протянула Манон, поглядывая на меня, а у названной Терезы едва пар из ушей не пошёл.
— Вы обе сейчас же пойдёте чистить маяк от пыли и паутины. И будете делать это до тех пор, пока не поймёте всю тяжесть своего проступка. Я надеюсь, что этот опыт научит вас смирению и послушанию. Особенно вас, мисс Баннерман. Лично вам особенно стоит подумать над своим поведением.
Речь наставницы Манон не впечатлила. Наоборот — раззадорила, наталкивая девушку принять очередной вызов и обернуть ситуацию, как бы та ни казалась далёкой от радостной, в свою пользу.
Переглянувшись со мной заговорщически и тут же сделав вид полной покорности и принятия неизбежного наказания, в который матушка Тереза вряд ли поверила, но не сказала ничего на это, лишь возведя глаза к небу, словно в очередной раз рядом с этой девушкой прося терпения у Всевышнего, Манон резво повела меня в сторону маяка, о чьём присутствии на острове можно было только догадываться.
Меня это не удивило. Не само наличие здесь как самого собой разумеющегося маяка, указывающего кораблям путь во время бушующей непогоды, а скорее та плоскость, куда со скоростью Соник Дэша скатывались наши с Баннерман взаимодействия, и не сказать, что я имела что-то против. Наоборот — только всеми конечностями за то, чтобы окунуться в омут сладкого искушения, обещаемого языком тела этой девушки, так и кричащего о наших незабываемых приключениях наедине. И всё это несмотря на то, что ещё вчера сам вид маяка угнетал меня куда больше, чем распорядок дня и предстоящие четыре года обучения.
Как и Манон, юркнувшую по дороге в кладовку, где хранился всякого рода уборочный инвентарь, больше для вида, за тряпками и двумя вёдрами, я собиралась выжать из этой ситуации максимум: максимум прикосновений, поцелуев и несдерживаемых стонов от взаимных ласк — всего того, что мне может предложить эта горячая во всех смыслах девушка, чьи губы, я была на всю сотню процентов уверена, способны довести меня до предела не только находясь на моих губах, но и на всём остальном моём теле.
Сама же неосознанно итоги своего двухдневного пребывания в женском колледже подвела. Понятно было с самой первой встречи с Манон, к чему всё скатится. Схожие по натуре, мы никогда не были ангелами. И как бы наши родители ни надеялись на исправление дочерей в стенах этого заведения, на деле они только подтолкнули нас к ещё большему непослушанию. В Сестринстве нас ждало искушение, а не мнимая благодать, которую так восхвалял мой отец. И вместо того чтобы следовать здешним правилам (и оправдать надежды родителей в том числе), мы выбрали играть по своим.
Я чувствовала взаимность Манон и знала, что она хотела этого не меньше моего, чувствовала нутром. Сердце колотилось бешено туда-сюда, отбивая странный ритм и заставляя мысленно потирать ладошки в предвкушении, чтобы скрасить невыносимое ожидание с каждым шагом к месту наказания, но для нас — греховного, но такого желанного поощрения.
Всё это время рука девушки не отпускала мою, давая ощутить безмолвную поддержку, что она будет со мной до конца, и меня не покидало невероятное ощущение летающих горячих колких искорок, будто между нами царило настоящее напряжение, какое можно резать ножом — до того оно было густым и осязаемым, что невозможно было дышать и не чувствовать этот липкий жар между бёдер. На самом деле, внутри меня всё это время расползалось удушливой волной возбуждение, стоило только осознать, что передо мной такая же, как и я, бунтующая натура, от чьего невероятного запаха хотелось выпрыгнуть из кожи вон и дышать им без перерыва.
Настолько Манон влияла на меня, будоража кровь и отправляя мой разум ко всем чертям.
Маяк, внутрь которого мы попали, поднявшись по винтовой лестнице в небольшое захламлённое помещение, разглядеть мне толком не удалось. Стоило только захлопнуть тяжёлую дверь и обернуться, я тут же оказалась прижата к стене и втянута в поцелуй, через который Манон, как минимум, пыталась вытащить из меня душу и отправить её в несветящий нам обеим Рай, назвать коим можно было это невероятное ощущение губ с привкусом табака и чего-то необъяснимо-сладкого.
Я ощущала каждой клеточкой эту дрожь, каждый миллиметр кожи девушки напротив сжигал заживо и возносил до самых небес. Наши переплетённые тела соприкасались друг с другом во всех возможных местах, не оставляя ни дюйма свободного пространства. Было только здесь и сейчас, а остальное не волновало: ни время, ни место, ни обстоятельства. Была лишь Манон, и её руки везде касались меня: шея, плечи, бока, груди, освобождённые ловкими пальцами из слоёв ткани, к которым девушка всё же прижалась губами, вытянув из моих губ громкий стон от прикосновения к чувствительным соскам. Мне было мало этих прикосновений — в них был огонь, так необходимый мне, свобода и притягательная дерзость.
Манон не собиралась жалеть меня и прерывать тесный контакт, вновь накрыв мои губы жадно и мокро, как в последний раз, словно тоже боялась потерять это ощущение лёгкого опьянения, что дарил её рот, а наши языки сплетались друг с другом в страстном танце, вылизывая нёбо и касаясь кончика чужого.
Отвечая ей не менее пылко, кусая её губы и не отставая от умелой девушки, я старалась перенять инициативу и показать, что тоже не пальцем деланная и в моём арсенале много талантов, способных довести до пика раньше, чем эта девчонка раскроет свой рот.
Только если это не стон, конечно же.
Развернув её к себе за плечи так, что теперь к стене была прижата Манон, сжав полы её туники и потянув её вверх до самых бёдер, я опустилась на колени, не отрывая от неё взгляда, и накрыла её голень губами, вдохнув приятный аромат её смуглой кожи, щекочущий рецепторы приятной грейпфрутовой горьковатой ноткой. Сейчас передо мной открывался действительно приятный вид, заставляющий облизываться и желать распробовать каждый миллиметр сочной плоти и не дать ей спуску. Не ожидая такого, девушка шумно выдохнула и зарылась рукой в мои волосы, подбадривая, а меня не нужно было просить дважды, чтобы подняться поцелуями выше до внутренней стороны бедра и накрыть ладонями полные ягодицы.
— О блядь, Дани, — прошипела Манон, смотря на меня глазами, полными вожделения.
— Теперь моя очередь поощрять, — протянула я, сильнее впиваясь пальцами в её ягодицы под кружевным бельём и награждаясь тихим вздохом.
Ей было приятно, а мне дарить ей наслаждение так тем более. Да что там говорить — я была готова молиться на это тело, предстающее передо мной такой податливой, с призывно раздвинутыми ногами и ответным желанием отдаться здесь и сейчас.
И пусть здесь царила настоящая антисанитария, нерасполагающая на жаркие утехи, а в любой момент мог кто-то сюда зайти и обломать всё наше веселье. Останавливаться не собирались ни Манон, выгнувшаяся навстречу моим пальцам, стянувшим влажное бельё по трясущимся ногам и проникнувшим внутрь, ни я, выводящая языком в этот момент на её груди немыслимые фигуры, заставляющие её сильнее зарываться в мои спутанные волосы и под стоны извиваться.
Помещение наполнили неприличные хлюпающие звуки, заводящие тело не хуже ритмов жаркой румбы. Температура повышалась с каждым движением моих пальцев в ней на три счёта. Манон насаживалась на них и призывно покачивала бёдрами, потираясь о мой ласкающий клитор большой палец в поиске большего трения как самая настоящая богиня, коей она в моих глазах сейчас и являлась, будоража мою кровь и заставляя не останавливаться: продолжать вбирать ртом твёрдые от возбуждения соски и доводить её до предела.
Она была в восторге и стонами подталкивала меня на ещё более тяжкий грех: наигравшись с невероятно красивой грудью, так и созданной для моих ласок, я касалась её клитора губами, опускаясь на колени перед ней, окончательно избавив её от мешающейся туники и отбросив её себе под ноги для мягкости и чтобы не испачкаться пылью. Между моими бёдрами разгорался настоящий пожар, и лишь чудом рука не тянулась забраться в бельё и хоть как-то облегчить этот зуд, доведя себя до разрядки без посторонней помощи. Нет, во главе всего стояло помочь достичь пика Манон, а не собственное не менее сильное желание покончить со всем поскорее.
Мне было приятно от одного вида скулящей Манон, подающейся бёдрами к моим губам, вырисовывающим зигзаги и бесконечности на пульсирующем клиторе. Её бёдра сами создавали нужный ей темп, желая, чтобы я оказалась глубже пальцами и быстрее работала языком. Ведь она же любит пожёстче, не так ли? Это всё вкупе с выстаныванием моего имени с её уст сквозь вдохи заставляло её трястись, прикрывать глаза и в блаженной улыбке растягивать губы. И когда её тело содрогнулось в оргазме спустя три мучительно долгих движения пальцами и щелчка языком по капюшончику клитора, Манон обмякла в моих руках. Но не дав мне сказать хоть слово — что угодно, Господи, — набросилась на мои губы как на источник живительной влаги, коим был её собственный солоноватый вкус, изысканнее которого только игристое.
А я словно голову потеряла, возбуждаясь ещё сильнее, если это вообще возможно. Манон, казалось, совершенно не устала. Наоборот, была полна сил и рвения, и не сказать что я была против того, чтобы девушка переняла инициативу и довела меня до разрядки, как того хотелось особенно сильно. Признаться честно, создавалось ощущение, словно я была на своём месте: здесь, перед Манон, чьи руки методично стаскивали с меня мешающуюся тунику и отбрасывали её на пол к уже валяющейся там одежде Баннерман, следом за которой последовали остатки белья. И затем я сама устроилась на своеобразном самодельном ложе, раздвинув бёдра перед ней призывно.
Абсолютно обнажённая, душой и телом, я желала Манон как никогда никого не желала раньше.
Девушка взглянула на меня с искренним, неприкрытым восхищением:
— Знаешь, я бы всё отдала, чтобы эти ляжки оказались у меня на лице. Желательно, прямо сейчас.
А затем она нависла надо мной, покрывая поцелуями мою шею, спускаясь к груди и накрывая её губами. Её рот, что до этого был приоткрыт в оргазменной неге, с хирургической точностью скользил по моей коже и оставлял лёгкие укусы, заставляя подаваться навстречу уже мне и скулить, моля о большем.
Видя взгляд женских глаз, что в полумраке заброшенного помещения казался темнее обычного, я возбуждалась сильнее. На меня так ещё никогда не смотрели. В глазах Манон было всё, чего я не знала раньше — восхищение, очевидное желание и, будь я проклята, наслаждение. Это не заметил бы разве что слепой — дорогая мисс Баннерман будто получала больше удовольствия от того, что доставляла его мне. Она взаправду была увлечена именно реакциями моего тела, а потому ничуть не робела, пробуя целовать разные участки моего тела и получая в виде ответной реакции то подрагивания, то сведение колен, то мурашки, не сходящие с кожи. Манон была довольна собой, любуясь результатами собственных стараний.
Я дрожала всякий раз, ощущая дразнящие прикосновения длинных пальцев, что гуляли по моему телу от позвонков до влажных бёдер, где уже давно было скользко и невыносимо от пустоты. Манон надо мной, извивающейся под мучительно медленными прикосновениями, просто издевалась. Растягивала губы в самодовольной улыбке, целуя мою шею и посасывая мочку уха, но наконец-то спустя несколько мучительно долгих минут, показавшихся мне часами, сжалилась и проникла пальцами в лоно, тут же набирая скорость и скользя по мокрым складкам.
Господи, как же это было прекрасно!
Я бы всё отдала на свете, лишь бы запечатлеть навсегда под веками этот момент ни с чем не сравнимого удовольствия и сладкого жара, тянущегося по венам вместе с теми громкими звуками, что вырывались из моего рта бесконтрольно. Манон действительно предпочитала пожёстче во всех смыслах и не собиралась меня жалеть, трахая свободно проникнувшими внутрь тремя пальцами так, что перед глазами плясали далёкие звёзды, разум был где-то не здесь, а всё, чего я хотела, сжалось до узкого светового кольца и имени той, на чьи руки и язык моё тело молилось и возводило до персонального божества десятки и миллионы раз.
В голове одна фраза двусмысленно разрезала мысли: «Я хочу тебя распять… или шесть», — и так до бесконечности долго, сопровождая яркое желание не отлипать от неё сутками.
Я рассыпалась в клочья, возносилась на небеса и падала обратно на грешную землю, оттягивая её кудри до шипения, с трудом пробивающегося сквозь какофонию звуков, пока тёрлась о её губы и просила не останавливаться, а продолжать и дальше сладкую пытку. Манон размашистым движением лизнула клитор, а я, опьянев от накрывшего приливной волной оргазма, с её именем на губах и громким криком повалилась на скомканные туники, утянув девушку за собой следом, впиваясь в её кожу как в спасательный круг.
— Это было пиздец как охуенно, — тяжело дыша, я смотрела сквозь приоткрытые веки на неё и пыталась привести в норму ритм сердца, долбящего по вискам отбойным молотком. — Ты потрясающая, Манон.
— Ты тоже ничего такая оказалась. Забираю.
Победно улыбнувшись широко и открыто, Манон покрывала моё лицо ленивыми неспешными поцелуями, слизывая бисеринки пота вместе со слезинками, пролившимися из глаз во время оргазма.
Подперев одной рукой растрёпанную голову, пальцами второй она притянула меня к себе и уместила пятерню на пояснице, и я поспешила зарыться лицом в её шикарную упругую грудь, как и хотела, и с ухмылкой посмотрела на неё в ответ.
В моих глазах, уверена, плясали те же самые бесы, какие всё это время были во взгляде Манон.
И разве для счастья много надо?
Всего лишь довести до оргазма потрясающую Манон Баннерман и спустя пять долгих минут нарваться на резко возникшую в дверях наставницу, чьё появление не стало неожиданностью, но и сильно приятным его назвать тоже было нельзя. Сжав с силой нательный крест до побелевших костяшек, женщина, чьё лицо стремительно по цвету наливалось свекольным оттенком, воззрилась на нас с таким выражением, словно мы с Манон совершили кражу денег из бюджета колледжа в особо крупном размере или сознались в собственноручном распятии Иисуса Христа, а не лежали обе голые и сытые, как утолившие голод кошки.
На мгновение я подумала, что наша шалость могла бы стать отличной причиной оказаться дома, но в то же время эта мысль заставила меня напугаться. Теперь не хотелось оказаться разделённой с Манон, даже если бы на кону стояла лишняя возможность ударить по священной гордости отца. Сейчас я считала, что если и покидать остров Святой Елены, то только под руку с темноволосой красавицей. И только я подумала об этом, как Сестра Тереза, прикрыв глаза в попытке успокоиться, сквозь зубы, периодически делая многозначительные паузы в монологе, обессиленно просипела:
— Во имя всех святых… Какой стыд и срам! Вы неисправимы! В Писании сказано: «Не войдёт в Царство Небесное ни блудник, ни идолопоклонник, ни прелюбодей…» А здесь, как вы понимаете, мы стараемся следовать Его заповедям. Так что с этого момента двери нашей обители для вас закрыты. Навсегда. Собирайте вещи. И да поможет вам Господь найти путь к покаянию.
