Деймос * Deimos

Вчера ушло. Завтра ещё не пришло. Мы имеем только сегодня. Так давайте начнём.

Мать Тереза

***

Обычно Гарри оставлял рождественские украшения до Нового года, но в этот раз, едва проснувшись, он вспыхнул от нахлынувших чувств. Как можно было залить квартиру таким беззаботным весельем — и оставить после себя лишь следы, будто после боя? Гарри снял всё. Прибрался. Уменьшил ёлку и выбросил её в окно. Сложил коробки с игрушками и гирляндами в кладовку у входа. Они принадлежали Максу, но вернуть их Гарри не мог. Ощущение было тем же, что после смерти Дамблдора: словно ребёнка силой вытолкнули во взрослую жизнь. Ему казалось, будто он упаковывает часть самого себя. День тянулся медленно, и Гарри двигался осторожно — не потому, что Том был жесток. Квартиру наполняли не вспышки гнева, а вопросы. — Расскажи мне о крестражах. — Что именно ты хочешь знать? Я уже объяснил, как они работают. — Ты сказал, что я сделал семь. Что это ослабило меня. Но по всему, что я читал, семь — самое могущественное число. Я не понимаю, как семь крестражей могли меня подвести. Гарри напомнил себе сохранять спокойствие. — Крестражи выполнили свою задачу. Они защищали осколки души. Но у этой магии есть цена. Они не ослабили тебя физически — они ослабили твой разум. Ты уверовал в собственную неуязвимость. Именно эта утрата самосознания, эта самоуверенность позволили другим разгадать твою тайну. — Я… он… не понимал, что они исчезают? — Том говорил как озадаченный исследователь, торопливо записывающий наблюдения. — Как это возможно? — Ты их не чувствовал. Ты был оторван от них. И не имел ни малейшего представления, сколько уже потерял, пока не стало слишком поздно. — Но это были мои души, — возразил Том. — Нелогично, что я их не ощущал бы. — Ты не узнал меня. — Что? Гарри представил, как Гермиона и Рон отчаянно качают головами: «Плохая идея! Ему не обязательно знать всё, Гарри!» Он проигнорировал их — так же, как игнорировал собственное бешено колотящееся сердце. — Я был крестражем. Седьмым. Ты этого не планировал. К тому моменту, когда ты убил моих родителей, твоя душа была настолько нестабильна, что Убивающее заклятие отрикошетило от меня, оставив это, — он указал на шрам в виде молнии, — и седьмой осколок откололся, сделав меня своим вместилищем. Я вырос с частицей твоей души внутри. У нас была связь, но ты так и не понял её истинной природы. Ты ничего ко мне не чувствовал. Разве что желание убить, — легко добавил Гарри. — Этого у тебя было в избытке. Том застыл, впившись взглядом в Гарри — в шрам на его лбу. — А что чувствовал ты? — прошептал он. Гарри этого вопроса не ожидал. — Всё как у всех, — ответил он. — Если только Волдеморт не был рядом. Тогда боль была такой, что я едва мог функционировать. Со временем — после того как ты вернул себе тело — я начал улавливать обрывки твоих мыслей и настроений. Будто становился тобой. Даже когда ты понял, что я читаю тебя, и закрылся, ты так и не увидел, что сам заперт внутри меня. Если бы увидел, всё сложилось бы иначе. И, скорее всего, не в мою пользу. — Но… если ты был крестражем… чтобы убить Волдеморта, тебе пришлось бы… — Умереть? Да. И я умер. Я говорил тебе — называл это состоянием между жизнью и смертью. Но на самом деле я действительно умер. — Но ты сидишь передо мной, — сказал Том. — Как? — Слышал о Дарах Смерти? — Нет. — Я тоже когда-то не слышал. Это три древние реликвии: камень, способный возвращать мёртвых, мантия-невидимка, которая никогда не подводит, и палочка, считающаяся самой могущественной в мире. Вместе они образуют Дары Смерти, и говорят, что тот, кто владеет всеми тремя, становится Повелителем смерти. Том нахмурился ещё сильнее — в нём взыграл исследователь. — Повелитель смерти? — В день битвы за Хогвартс, когда я встретился с тобой, у меня были все три. Они позволили мне выбрать — вернуться. По крайней мере, мне так показалось. Эта магия всегда оставалась туманной. — Они сейчас у тебя? — Не знаю. Скорее всего, нет. Я потерял камень. Я же говорил тебе, — добавил Гарри, заметив, как раздражённо сжались губы Тома, — я не хочу быть бессмертным.

***

Том больше не возвращался к теме крестражей и Даров Смерти, но Гарри знал: он всё обдумывает, разбирает, взвешивает каждое слово. Злился ли он, что Гарри убил Волдеморта? Казалось, нет. В последующие дни Том, как ни странно, чаще смеялся. Он стал… мягче. В первые дни совместной жизни Гарри чувствовал себя почти незаметным, будто Том временами забывал о его существовании. Теперь — нет. Где бы Гарри ни находился, за ним словно следил прожектор, а Том держал его в руках. Это было логично: всё его будущее — тайны, стремления, ошибки — оказалось раскрыто перед тем, кто стал его концом. Логично, что теперь к Гарри проявляли больше внимания. Он пытался вырвать из груди поселившуюся там тревогу, но она лишь глубже уходила внутрь. Все праздники Том не оставлял его одного. Когда Гарри занимался инвентаризацией, Том присоединялся — и они справлялись вдвое быстрее. В преддверии Нового года Том сидел в баре, пока Гарри разливал напитки. По ночам он спал рядом, обнимая Гарри так крепко, что тот не мог пошевелиться. Гарри не знал, как говорить с ним о травме, о чувстве покинутости — и разве это не было иронично? Возможно, ему самому стоило обратиться к целителю разума, чтобы научиться помогать Тому проходить через его эмоциональные минные поля — ведь со своими он так и не справился. — Гарри, ты слышал что-нибудь от Макса? Гарри перестал протирать пивной бокал и обернулся к Элли. Краем глаза он заметил, как внимание Тома переключилось на них. Его взгляд ощущался почти физически. — Нет, — ответил Гарри. Во рту пересохло. — А что? Прошло уже несколько дней после нападения, но он всё ещё ждал, что в любую минуту появится представитель Министерства. — Он уехал, — сказала Элли, заметно встревоженная. — Внезапно. Я только что узнала. Это на него не похоже. Он тебе ничего не говорил? — Нет. Гарри хотел спросить, где Макс, всё ли с ним в порядке, но тяжёлый взгляд Тома не позволил — он промолчал. Элли прикусила губу. — Может, поссорился с семьёй. Сам знаешь, как они относятся к магглам. Я дам ему время. Попробую связаться после Нового года. Она вернулась на кухню, а Гарри встретился взглядом с Томом. Первым отвёл глаза он — отставил чистый бокал и взял следующий. Он скорее почувствовал, чем увидел, как Том снова уткнулся в кроссворд.

***

Наступил четырнадцатый день рождения Тома — вместе с завывающей метелью. Решив избавиться от тревоги, не отпускавшей его с Рождества, Гарри твёрдо решил сделать этот день лучшим в жизни Тома — что, откровенно говоря, было несложно. На завтрак он приготовил яйца по-шотландски, а затем они отодвинули мебель в гостиной и устроили дуэль. Упыри наслаждались зрелищем. Гарри даже заметил, как Пенни приоткрыла ящик письменного стола, и изнутри выглянул единственный глаз. После обеда Гарри достал кастрюли и сковородки, муку и сахар. — Что ты теперь делаешь? — спросил Том, недоумевая. — Торт. Какой хочешь? — Гарри обернулся на его молчание. — Вот, я взял «Ведьмин досуг» — кто-то оставил в баре. Там всегда хорошие рецепты, — он положил журнал перед Томом и вернулся к шкафам. Том сел за стол и начал листать страницы. — Сможешь сделать этот? — спросил он через минуту. Журнал был открыт на рецепте двухслойного орехового торта — шоколадно-орехового, насыщенного. Гарри ухмыльнулся. — Кажется, у меня есть все ингредиенты. Поможешь просеять? Он поставил пластинку на граммофон, и вскоре кухня превратилась в поле боя — мука, сахар и шоколад были повсюду. Две формы отправились в духовку, и вскоре по квартире разлился густой, тёплый аромат выпечки.

oOo

— Что ж, он не так хорош, как на картинке, но я никогда и не притворялся художником, — сказал Гарри, разглядывая торт под глазурью. Том покачал головой: — Мне твой нравится больше. В нём есть характер. Гарри рассмеялся: — Тогда выпьем за это. Надеюсь, на вкус он тоже не подведёт. Том и не сомневался. Гарри отмерял, взбивал, просеивал, резал. Он потратил уйму времени, карамелизуя фундук и покрывая его растопленным шоколадом. У Элли вышло бы аккуратнее, у Амброзиуса Флюма — почти точная копия с картинки, но торт Гарри выглядел живым, сделанным руками. Казалось, на него ушли часы. Часы, потраченные целиком ради него. Гарри открыл коробку с крошечными свечами и начал втыкать их в торт. — Что ты делаешь? — насторожился Том. — Именинные свечи. Тебе четырнадцать — значит, четырнадцать свечей. — …Зачем? — Так принято. Загадываешь желание и задуваешь их, — Гарри коснулся палочкой каждой свечи, зажигая огоньки. — Нокс. Свет на кухне погас, и остался только торт — тёплый, мерцающий в центре стола. Хьюберт выполз из крана посмотреть. Гарри прочистил горло и запел. Том был настолько ошеломлён, что не мог ни двинуться, ни отвести взгляд. Ему никогда не пели «С днём рождения». Никогда не пекли для него торт. И за эти годы он убедил себя, что ему это не нужно. Что всё это — глупо, по-детски. Гарри допел и выжидающе посмотрел на него через стол. — Давай. Задувай, — поторопил он. — Пока воск не закапал всё вокруг. Сердце Тома распирало так, что перехватывало горло. Он глубоко вдохнул и дунул. Свечи погасли — но лишь на миг. Затем, будто крошечные фейерверки, вспыхнули искрами, взметнулись вверх и рассыпались под потолком звёздной россыпью.

***

Торт оказался горьковато-сладким, влажным, нежным — почти неприлично роскошным. Том не мог представить, чтобы торт мог быть лучше. Он развернул подарок Гарри — шахматный набор. Узнал его сразу: из лавки в Косом переулке. Не самый дорогой, но и не дешёвый. — Сыграем? — предложил Гарри. Том кивнул и расставил фигуры. Гарри когда-то думал: если бы Волдеморт узнал, что он — крестраж, он бы просто вырвал из него осколок души и убил бы его без колебаний. Но если бы Волдеморт понимал, какое сокровище перед ним — если бы знал Гарри так, как знал его Том, — он никогда бы этого не сделал. Теперь, когда Том осознал всю глубину их связи, она не давала покоя. Зудела под кожей. Сжималась петлёй, которую невозможно разорвать. Его душа жила внутри Гарри — укрытая, защищённая. Они уже были связаны — но этого было мало. Ему хотелось большего. Проникнуть под кожу. Обвиться. Срастись. Слиться — так, чтобы не осталось ни зазора. Чтобы сердца бились в одном ритме. Эта жажда отзывалась дрожью по всему телу. — Твой ход, — сказал Гарри, ничего не замечая. Том склонился над доской. Он видел путь к победе. Видел, как прийти к своему — но это требовало терпения. Тонкой игры. Сладкого, медленного доминирования. Он получит всё, чего не смог добиться Волдеморт. Пусть не сразу — но времени у него достаточно. Он улыбнулся и сделал ход конём.

***

Вместо того чтобы направиться к главным воротам Хогвартса, они пошли на станцию Хогсмид. Возвращаться в школу было странно. Странно было и то, что она вообще существует — после всего, что произошло, после всего, что открылось. Впервые Том не был уверен, что хочет возвращаться. Где-то глубоко внутри вспыхнула нелепая, почти детская тревога: стоит отвернуться — и Гарри исчезнет. — Что будет, если люди узнают, что ты из будущего? Гарри сунул руки в карманы. — Не знаю. Министерству это вряд ли понравится. Сомневаюсь, что кто-то попадал так далеко. — Они не смогут тебя арестовать. Гарри пожал плечами: — Это ты так думаешь. — Но провидцев же не сажают в Азкабан за знание будущего, — возразил Том. — Сажают, если они используют это знание для преступлений, — спокойно ответил Гарри. — Я не знаю, какие сейчас законы для Провидцев, но знаю одно: услышать пророчество и не сообщить о нём — незаконно. Том нахмурился. — Провидцы не помнят своих видений, — пояснил Гарри. — И почти всегда изрекают их при свидетелях. Словно их что-то запускает. Но ты же понимаешь, как легко это можно обратить себе на пользу. А если Провидца посвятить в планы и он решит сыграть в свою игру — ему придётся отвечать. — А ты у нас ходячая сокровищница знаний, — тихо сказал Том. — Именно. Поэтому лучше, чтобы это осталось между нами. Алый поезд с протяжным свистом и клубами пара вкатился на станцию. По брусчатке подъехали кареты. Двери вагонов разъехались, и студенты начали выходить. — Провидец, который сделает пророчество о нас… кому он его скажет? — Я бы предпочёл не говорить. Том мгновенно напрягся: — Почему? — Потому что это неважно. — Если неважно, скрывать нечего. — Оставь, Том. Этого ещё не было. И не будет — потому что не будет Волдеморта. Так? — Имя звучит неплохо, — упрямо заметил Том. — Том… Том поднял руки: — Не будет. Обещаю. Гарри выглядел раздражённым, но всё же притянул Тома к себе, сжав в крепких, медвежьих объятиях. У Тома перехватило дыхание. — Заходи ко мне, ладно? Не пропадай.

***

Удивительно, но вокруг всё осталось прежним. Те же разговоры, те же споры, те же навязчивые мелочи, пережёвываемые до бесконечности. Том смотрел на Гарри сквозь заиндевевшее стекло, пока тот не исчез за деревьями. Ему хотелось залезть ему в голову — вскрыть её и вытащить все тайны, которые Гарри всё ещё держал погребёнными. При первой же возможности он отправился в библиотеку. Перечитал всё о путешествиях во времени — от теорий до провалившихся экспериментов. Во времена Гарри существовал Маховик времени, позволявший возвращаться на несколько часов назад, но не на годы. У Тома до сих пор хранился рисунок ритуала, перенёсшего Гарри к нему. Он откопал его на дне сундука. Долго не смотрел на него — и, возможно, именно поэтому теперь увидел ясно: это был призывной круг, вывернутый наизнанку, с множеством неортодоксальных изменений. Он вспомнил, как глубоко в камень подвала въелись эти линии — намерение Диггори было всепоглощающим. Неожиданно интерес к собственной родословной сменился интересом к родословной Гарри. Вскоре он наткнулся на имя Флимонта Поттера, выпускника Хогвартса пятнадцатилетней давности. Был и Карлус Поттер — ровесник Тома, учащийся в Шармбатоне. Копая глубже, он выяснил, что и Генри Поттер, отец Флимонта, и более дальний родственник Ралстон Поттер в неспокойные времена входили в состав Визенгамота. Поттеры встречались в истории, но редко бросались в глаза. Если не искать — легко пройти мимо. Их род, казалось, вполне устраивала жизнь на заднем плане. Гарри был самым ярким из них — и всё же он тоже стремился оставаться в тени. При всех знаниях о будущем, при всём потенциальном влиянии и власти — он этого не хотел. Всё, что у него было, он, похоже, собирался отдать Тому. Тома это не смущало. Он сделает так, что Гарри получит в этой жизни всё — и даже больше.

оОо

В первую неделю после возвращения в Хогвартс Гарри был так напряжён, что Элли, обеспокоенная его состоянием, посоветовала ему показаться целителю. Он попытался уверить её, что всё в порядке, но тот факт, что всё свободное время он проводил, летая в снегопад, доверия не внушал. — Ты безумец, — заявлял Элиасен, глядя на закутанного Гарри с «Серебряной стрелой» в затянутой перчаткой руке. — Это вдохновляет! — ликовала Стабала, хлопая Элиасена по плечу. — Нам всем не помешает практика. Когда ты в последний раз летал, Элиасен? — Когда было тепло, — буркнул тот. — Фу! Не будь занудой. При всей своей браваде Стабала так ни разу и не присоединилась к Гарри — всякий раз кстати вспоминая, что ей срочно нужно быть в другом месте. Гарри её не винил. Вряд ли кто-то — он сомневался, что даже Оливер Вуд — стал бы летать в такой холод. Он часами кружил вокруг замка, подлетая к защитным чарам так близко, как только решался. И чего он надеялся добиться? Думал ли, что, заметив Тома — иголку в стоге сена, — почувствует облегчение? Не раз он останавливал себя от желания довериться Дамблдору. Снова казалось, что любое его действие может привести к катастрофе, где малейшая рябь обернётся цунами. Он рассказал Тому его будущее — и отпустил. Что теперь сделает Том? Что он задумал? Гарри остановил метлу, зависнув высоко над верхушками деревьев: внизу чёрными иглами тянулся Запретный лес, а замок на холме лежал под снегом. Резкий ветер рванул метлу. Он прикрыл лицо рукой, отгораживаясь от всего. Он не знал, что делать. Если он будет относиться к Тому с подозрением — ждать, что тот сорвётся, — Том замкнётся. Ему нужно, чтобы Том доверял ему, а для этого Гарри должен доверять в ответ. Но такое доверие было сродни тому, чтобы засунуть голову в пасть льву и надеяться, что тот не сомкнёт челюсти. Переписка теперь ощущалась как партия в шахматы, а Гарри никогда не был силён в этой игре. Он перечитывал ответы Тома, пытаясь уловить невысказанное между строк. Даже короткие письма давались ему часами: он мучительно решал, быть ли прямым или осторожным. Порой в нём просыпалось желание всё контролировать, и тогда он становился пугающе похож на дядю Вернона — настолько скованный страхом, что всё пойдёт не так, что его хватка делалась железной. Он не хотел быть похожим на дядю Вернона. Доверие. Доверие — это не прятать голову в песок. Но и не накладывать на мантию Тома шпионские чары. «Доверие должно быть обоюдным», — говорил он себе, глядя в зеркало по утрам. «Доверие должно быть обоюдным», — бормотал он, протирая стойку. «Обоюдным», — шептал он, лёжа без сна.

***

Он хотел написать Максу — извиниться, объяснить поведение Тома, — но понимал: Макса это не интересует. Оставалось лишь надеяться, что с ним всё в порядке… где бы он ни был. В середине января Гарри наконец получил весточку: Элли удалось с ним связаться. — Определённо что-то случилось, — сказала она серьёзно. — Он стал неуловимее диринара. Гарри промолчал. — В общем, он в Новой Зеландии, гостит у друга. Клянётся, что всё в порядке, но я-то знаю лучше. Раньше он таким скрытным не был. Не знаешь, что заставило его сорваться на другой конец света? Гарри покачал головой, разрезая лимоны на четвертинки. — По крайней мере, голос у него бодрый, — вздохнула Элли, опираясь на стойку. — Может, мне и не стоит удивляться. Я всегда чувствовала, что он здесь не задержится. Но чтобы вот так, внезапно… — она нахмурилась. — Он любит свою семью, но они всегда его подавляли. Может, так даже лучше. Но мы будем скучать. Держи. Она схватила перо и на клочке пергамента записала адрес каминной сети. — Он, скорее всего, сам свяжется с тобой, как только устроится. Но почему ждать должен именно ты? Она улыбнулась, а Гарри замер, неловко сжимая пергамент. Он прочистил горло. — Спасибо. — Пожалуйста, — ответила она, вкладывая адрес ему в ладонь. С кухни донёсся звонок. — Ой! Пудинги готовы. Я побежала. Но Гарри знал: при всём желании он не свяжется с Максом. Может быть, когда Том и будущее станут чуть стабильнее… может быть, через годы, когда воспоминание о нападении станет далёким и почти нелепым… Ему удалось уговорить Пенни разрешить хранить адрес в её письменном столе — самом надёжном месте во всей квартире.

***

Настоящим сюрпризом стало то, что однажды снежным днём из комнат Аберфорта спустился Дамблдор — а следом и сам хозяин. Приподняв брови, Гарри проводил взглядом Аберфорта, направившегося к стойке, в то время как Дамблдор вышел из паба. — Осторожнее, глаза выпадут, — проворчал Аберфорт. Прошло ещё две недели, прежде чем он обмолвился, что они с Альбусом теперь иногда пьют вместе послеобеденный чай. — Я знаю, что он задумал, — добавил Аберфорт, сверкнув глазами. Но, по крайней мере, он впускал его в свою комнату. По крайней мере, они разговаривали — и не обменивались проклятиями. Даже во времена Гарри их отношения оставались шаткими. То, что они теперь могли договориться о чае, было серьёзным шагом вперёд. Гарри знал, как трудно отпустить старую боль и предательство. Иногда ему даже нравилось представлять, что между ним и Томом, Альбусом и Аберфортом, а может, и Стабалой с Мейзи, можно было бы собрать целую группу по борьбе с травмами. После одного из таких чаепитий Гарри собирал со столов кружки и бокалы, когда у выхода его окликнул Дамблдор. — Добрый день, Гарри. — Здравствуйте, сэр. Как вы? — Превосходно. А вы? Тема будущего и путешествий во времени больше между ними не поднималась, но стоило Дамблдору задержать на нём взгляд, как Гарри испытывал почти непреодолимое желание выложить всё — всю тревогу и неуверенность, накопившиеся с Рождества. — Всё хорошо, — сказал он, и голос предательски дрогнул. Он прочистил горло. — Я слышал, в школе ставят спектакль. При мне такого не было. — Ах! — оживился Дамблдор. — Вот и повод для радости. Он усмехнулся, заметив растерянность Гарри. — Спектакли в Хогвартсе обычно выходят… скажем так, катастрофическими. В прошлый раз, когда директор одобрил одну из пьес профессора Бири, Пивз добрался до пушек, служивших реквизитом, и пальнул прямо в Большом зале. А до того декораторы так увлеклись своей версией «Маленького гриндилоу», что затопили зал — первый этаж и подземелья потом неделю сушили. Профессор Бири уверяет, что с нынешней постановкой «Фонтана небывалой удачи» ничего подобного не случится, но я предпочитаю не загадывать. — Зрителям можно присутствовать? — Можно, — ответил Дамблдор. — Хотя обычно этим правом не пользуются. — Понимаю почему. Но Гарри идея начинала нравиться. Когда Дамблдор повернулся к двери, желание узнать хоть что-нибудь о Томе прорвало плотину. — Как Том поживает? — Превосходно, как всегда. На прошлой неделе я задал ему эссе на фут, а он написал три — в основном вразрез с лекцией, но с безупречной аргументацией. Дамблдор не выглядел ни рассерженным, ни даже задетым, но Гарри вдруг захотелось извиниться. — Он часто так делает. — Мне это хорошо известно, — сухо ответил Дамблдор. — Но где бы мы были без открытых дискуссий? Раз уж мы заговорили о Томе… У Гарри свело живот. — …профессор Вилкост хотела поговорить с вами, но я предложил передать сам, поскольку собирался в «Кабанью голову». Третьекурсники проходят боггартов… О нет. — По вашему лицу, — с явным удовольствием заметил Дамблдор, — я понимаю, что вы уже догадываетесь, о чём речь. — Простите, профессор. Я говорил ему, что это плохая идея. — Не в первый раз ученик желает мне смерти, — спокойно сказал Дамблдор. — Меня это не задело, но профессор Вилкост сочла нужным поставить вас в известность. — Я поговорю с ним. — Если пожелаете. Берегите себя, Гарри. Он приподнял шляпу и шагнул в снег.

***

Гарри не собирался ни посылать громовещатель, ни ждать ближайших выходных в Хогсмиде — Том, скорее всего, проигнорировал бы вылазку, как игнорировал все предыдущие. Вместо этого Гарри решил прибегнуть к тому, что в глазах любого подростка было вторым по унизительности: явился в школу. Он не знал, на занятиях ли сейчас Том или на перемене — да ему было всё равно. Он ждал у факультетских песочных часов (Слизерин снова лидировал), пока его вестник — на сей раз профессор астрономии — отправился за Томом. Через пятнадцать минут Том появился на мраморной лестнице. Когда он подошёл достаточно близко, чтобы его можно было расслышать, Гарри сказал: — Нам нужно поговорить о твоём боггарте. — Почему все поднимают такой шум? — раздражённо спросил Том. Они нашли пустую классную комнату, и Гарри завёл его внутрь. — Вероятно, потому что людям неприятно, когда кто-то представляет их мёртвыми. — Он не был мёртв, — резко ответил Том, с глухим стуком бросая сумку на пол и запрыгивая на парту. — По-настоящему. И ему было всё равно, — раздражение быстро переросло в озлобленность. — Если Дамблдору плевать, почему остальным должно быть не всё равно? Я идеально исполнил «Ридикулус» — и кто меня похвалил? Никто. Только встречи с Диппетом, да ещё и Маккей… — Я пытался тебя предупредить. Иногда разговоры о страхах помогают. — Не интересно. — Все чего-то боятся, — настаивал Гарри. — Это не делает тебя слабее. Том закатил глаза — с типичной четырнадцатилетней раздражённостью. Гарри смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается усталое разочарование. — Ты понимаешь, что убивать — неправильно? — Да, — с раздражением ответил Том. — Я не ребёнок. — Но тебе было приятно представлять Дамблдора мёртвым. В этом суть «Ридикулуса». Боггарты не питаются счастьем. А ты сам сказал, что у тебя получилось идеально. Том фыркнул. — Что ж, прости, что разочаровал тебя. — Я бы разочаровался, только если бы ты перешёл к действиям. Желать кому-то зла — нормально. Я сам… — Гарри запнулся и коротко встряхнулся. — Но находить радость в чьей-то смерти — для многих тревожный сигнал. Тебе было бы приятно, если бы я умер? — Что? — Том явно не ожидал вопроса. — Тебе было бы приятно, если бы я умер? Я знаю, ты злишься на меня — это нормально. Я тоже на тебя злюсь. Но если бы я умер сегодня, завтра или через год — ты бы обрадовался? Голос Тома стал тихим, вся подростковая бравада исчезла. — Нет. Гарри ему поверил. — Ты уверен, что не хочешь сходить к целителю разума? Насколько я знаю, они действительно помогают. Том скривился. — Ладно. Гарри сел рядом с ним на парту и легко толкнул его плечом — в знак поддержки. Том долго молчал, глядя в пыльный пол, прежде чем спросил: — Я убью Дамблдора? Гарри покосился на него. — Ты прикажешь это сделать. Он чувствовал, как Том напряжённо размышляет. Жаль, что он не силён в легилименции. Желая увести разговор от опасной темы, Гарри спросил: — Во что ещё превращался боггарт? — В обычные вещи, — ответил Том, не поднимая взгляда. — Темнота, оборотень, стая птиц… — Птиц? — усмехнулся Гарри. — Ему, наверное, тяжело с совиной почтой. — Я потом понял, что никогда не видел этого человека за завтраком, — слабо улыбнулся Том. — Ты, должно быть, всех переполошил, когда… — он замер, и на его лице мелькнуло понимание. — Твой боггарт — дементор. — Ага, — сказал Гарри, слегка озадаченный тем, что это вдруг задело Тома по-новому. — Не Волдеморт. Пауза. — Я думал, это будет он. Мой профессор тоже так считал и не дал мне попробовать — боялся паники. Но когда я задумался, быстро понял, чего боюсь сильнее, — Гарри приподнял бровь, глядя на поджатые губы Тома. — Разочарован, что тебя затмил дементор? — Возможно, — буркнул Том. Гарри усмехнулся и снова толкнул его плечом. — Мы все когда-нибудь оказываемся позади, приятель.