И вперед, по новой

Бар «Сэнсэй» был крошечным, душным и пахшим старым деревом и дешёвым саке. Идеальное место, чтобы не привлекать внимания. За стойкой хмурый мужчина лет шестидесяти, с бритой налысо головой и шрамом через бровь, молча разливал напитки. Это был бывший моряк, а ныне — хранитель тишины и случайных секретов. Дверь скрипнула, впустив потёртое пальто и запах весенней сырости. Вошедший парень сгорбился, как будто нёс на плечах невидимую тяжесть. Его одежда была чистой, но заношенной до блеска на локтях, ботинки стоптаны. Лицо, обветренное и усталое, с потухшим взглядом, было лицом человека, проигравшего битву с жизнью. Он шаркнул к стойке и опустился на табурет с тихим стоном. Про таких людей говорят, что жизнь их неминуемо старит. Вот и сейчас за стойкой сидит юноша, что выглядит на несколько лет старше. Ацуши зашел спустя некоторое время и занял столик в тени будучи на подстраховке. Ему не было необходимости садится как можно ближе, ведь острый слух улавливал весь необходимый разговор. Плащ, словно понимал, что сейчас нельзя привлекать к себе внимание, успокоился и перестал дергаться без своего хозяина. — Саке, — проскрипел Акутагава голосом, в котором слышалось долгое молчание. — Погода отвратительная сегодня. Бармен, не глядя, налил глиняную кружку мутной жидкости. Акутагава взял её дрожащими руками, сделал маленький глоток и закашлялся. — Ками-сама… — прошептал он, глядя в стену. — И за что мне это? С деньгами снова туго, а работать-то как? Говорят, в районе неспокойно. То одно, то другое. Он говорил в пространство, словно не ожидая ответа. Но бармен замедлил протирание стойки. — А что не так с работой? — пробормотал он, больше из вежливости, чем из интереса. Акутагава внутренне усмехается, но внешне лишь более старательно изобразил усталость. — Да все! — Рюноске махнул рукой. — Работаю сторожем близ одного гостиничного дома. Да вот только слухи ужасные ходят. Маньяк в городе завелся, говорят. Люди исчезают, да так, что даже тела не находят. Он сделал ещё глоток, сморщился, но допил жидкость, будто это лекарство. Бармен задумчиво вслушивался в слова незнакомца исподтишка разглядывая его. Акутагава тем временем делал вид, что разговаривает почти, что сам с собой. — Двенадцать человека, слышал, за месяц. Занимались своим делом, а дело их нашло. Или само нашлось. — Он посмотрел на бармена исподлобья, его потухшие глаза вдруг стали чуть острее. — Вы же тут наверняка всех знаете. Неужели не слыхали? Мужчина замер. Его пальцы сжали тряпку. — Больно любопытный ты. Таких мало кто любит. — Его голос был тихим, но в нём зазвенела сталь. Акутагава понял, что перестарался и принялся идти на попитую. — Что до любопытства, когда твоя жизнь на кону и жизни твоих близких. Ясно ведь, что опасно в наше время даже из дома выходить пока такие слухи кругом. А кормить то семью надо, — тон с долей печали, глаза прикрыты, руки зажали голову в тисках словно в надежде унять мигрень. Он выглядел жалким, напуганным парнем, что только построил семью и ищущим хоть крупицу уверенности в этом непонятном мире. Его дрожь была очень естественной — Акутагава искусственно вызвал лёгкий озноб, контролируя дыхание и кровоток. Бармен чуть более ясно взглянул на парня и вздохнул. — Моя внучка работает в одном из гостевых домов, откуда тоже пропали люди. Акутагава якобы незаинтересованно хмыкнул опираясь щекой о подставленную руку. — Не боится она? Бармен слегка улыбнулся. — Она у меня смелая, — с гордостью в голосе отвечает он, а после серьезно добавляет. — Да и доля лжи в этих слухах. Не простые люди исчезали, а лишь приезжие и те подозрительные. — В каком смысле? — интересуется Акутагава и так зная ответ. — Слишком тихие. Слишком... внимательные. Спрашивали не про достопримечательности, а про грузовые причалы, про старые склады. Как будто что-то искали. Или кого-то. Акутагава кивнул сосредоточенно нахмурившись, а после понимающе взглянул на бармена. — И? Нашли они кого-то искали? — Они нашли смерть, — бармен хрипло прошептал, наклоняясь через стойку. Запах дешёвого табака и чего-то горького ударил в нос. — Харука дежурила в ту смену и слышала, как они поздно вернулись. Потом — тишина. Но не обычная. А такая... будто ватой всё заложило. Даже холодильник за стеной не гудел. А потом... она сказала, что услышала музыку. Непонятную, как будто колыбельную, сыгранную на расстроенном музыкальном ящике. Заглянула в глазок... — он замолчал, сглотнув. Акутагава подавил раздражение от этой театральности и поторопил: — Что? Что она увидела? — Она увидела, как они выходят из комнаты. В том гостевом доме, где она работает остановились трое приезжих. Все шли ровно, как солдаты. Но глаза... Глаза были пустые, как у кукол. А за ними... — бармен оглянулся, хотя кроме них рядом никого не было, — шла тень. Даже и не человека словно. Просто сгусток темноты, который плыл по воздуху. И в этой темноте мерцали два огонька как звёзды. Только зелёные. Акутагава застыл, его собственная игра забылась. В глазах юноши вспыхнуло не притворное, а самая настоящая заинтересованность. «Зелёные звёзды...» — повторил он про себя. — Они вышли через чёрный ход. Кроме Харуки их никто не видел, — бармен отставил тряпку. Рука у него слегка дрожала. — А наутро в номере всё было идеально. Даже постели заправлены. Только вот на столе лежали три монеты. Старинные, сразу видно, не наши. И на каждой — изображение перевёрнутых песочных часов. Он выдохнул и посмотрел прямо на Акутагаву. В его взгляде теперь не было подозрения, а была усталая откровенность человека, который наконец выговорился. — Ты прав, — продолжает он искренне. — В Кавасаки слишком неспокойно. Не пересекай кому-либо дорогу, за это можно поплатится жизнью. Здесь... здесь теперь чужие правила. Акутагава медленно кивнул. Он поднялся, оставив на стойке несколько мелких монет — ровно столько, сколько стоило саке. — Спасибо, — прошептал он, и в его голосе снова была лишь усталость и покорность тяготам жизни. — Здоровья вашей внучке. Пусть держится подальше от... чужих правил. Он вышел, сгорбившись ещё сильнее, будто услышанное придавило его невидимым грузом. В переулке, в двух шагах от бара, с Акутагавы спала маска нищеты и страха. Плечи распрямились, взгляд стал острым, как лезвие Расемона. Он стряхнул с себя образ жалкого парнишки, как змея сбрасывает кожу. Ацуши все еще сидел в баре и должен был прождать время, чтобы наконец выйти не оставив подозрений. Акутагава дернул плечом с непривычки находясь без своего плаща и поджал в напряжении губы. Из кустов донеслось мяуканье и навстречу ему выбежал совсем крохотный котенок. Акутагава уставился на него в то время как животное принялось тереться о его ноги. Парень запрокинул голову и страдальчески выдохнул в небо. — Что ж вы все от меня хотите, — задал он вопрос не зная кому. Прошел несколько шагов и уселся на ближайшую скамью. Котенок побежал за ним и, проигнорировав недовольство Акутагавы, вонзился когтями ему в штанину и вскарабкался по ней на колени. Акутагавы поморщился, а после недоуменно глядел на свернувшегося калачиком кота. — За что мне все это? Спустя пару секунд он снова вздохнул и плавно поднял ладонь над котом, а после медленно опустил. Тот заурчал от прикосновений и подставил наглую мордочку. Рюноске не торопясь поглаживал излишне доверчивое животное и мысленно ругался на него за такую наивность. Ацуши покинул бар и избегая людские взгляды двинулся в сторону от него на оговоренное место, но не дойдя застыл каменным изваянием не моргая. Черты лица Рюноске были расслаблены в умиротворении и это его выражение было доселе неведомо Накаджиме, что он физически не мог отвести взгляд и выдавить хоть один звук. Удивительно, но котенок чувствовал себя в руках мафиози так спокойно будто находился в объятиях матери. А мафиози плавно проводил ладонью по маленькому тельцу, да так аккуратно, словно боялся навредить. Ацуши сглотнул. Неожиданно для себя он понял, что задержал дыхание, а теперь с трудом его восстанавливает. Наблюдавший из тени он, подошёл ближе. Заметив его Акутагава посерьезнел и сосредоточенно свел брови к переносице. Накаджима в сожалении прикусил губу. Проследив за взглядом тигра, Акутагава подхватил котенка на руки и опустил на землю. Не слишком грубо, но маленькому созданию это явно не понравилось и он обидчиво мяукнул. Рюноске проигнорировал зов животного и направился на встречу к Ацуши. — Плащ, — коротко бросил он и Накаджима опомнившись снял с себя странное одеяние. Акутагава расслабленно выдохнул стоило ему накинуть его на плечи. Ацуши внимательно следил за каждой эмоцией на лице визави, которые так и не сменились с того момента, как тот заметил Накаджиму. Рюноске нахмурился еще больше от чужого пристального взгляда, который был словно осязаемым и ощутим кожей, поднимая выжидающий свой на тигра. Ацуши почувствовал, как кровь начала приливать к щекам и внутренне этому ужаснулся. Он резко отвернулся от Акутагавы и не дожидаясь его поспешил убраться отсюда подальше. Непонимающе моргнув, Акутагава неспешно последовал за ним отчего-то зная, что далеко тигр не сбежит. Тот действительно далеко не удалился, ведь надеялся просто проветрится и после того как жар сменился мурашками от резко дунувшего ветра остановился дожидаясь спутника. Воздух в этом районе был густым, как бульон, пропитанный запахом ржавого металла и чего-то кисловатого — возможно, просто безысходности. Ацуши и Акутагава плечом к плечу шли вдоль тротуара, и тишина между ними была не спокойной, а напряжённой, как струна, готовая лопнуть. Ацуши чувствовал себя выжатым лимоном — от постоянной настороженности, от попыток понять, что за чертовщина здесь творится и от ледяного молчания напарника. Акутагава же нёс свою молчаливость как доспехи — грозные, непроницаемые и невыносимо тяжёлые. Оба думали над следующим шагом в поисках информатора. И тут, из-под арок заброшенного склада, до них донесся звук. Не плач, не рыдания — а тоненькое, прерывистое всхлипывание, похожее на писк захлебнувшегося воронёнка. Это так не вписывалось в суровую картину индустриальной пустоши, что Ацуши остановился, насторожив уши. В узкой щели между кирпичными стенами двух зданий, сидя прямо на асфальте, замерла маленькая фигурка девочки лет четырёх-пяти. Платьице в мелкий небесный цветочек было испачкано в пыли, белые гольфы потемнели от грязи, а в тонких ручках она сжимала обтрепанного плюшевого зайца с одним глазом. Её плечики судорожно вздрагивали, а слёзы, смешиваясь с грязью на щеках и рисовали на ней причудливые блестящие дорожки. Она плакала беззвучно, отчаянно, всем своим крошечным существом, затерянным в этом огромном, безразличном мире железа и бетона. Сердце Ацуши сжалось знакомым, острым спазмом — спазмом узнавания чужой боли как своей собственной. Он рванулся вперёд, даже не думая, забыв про осторожность, про задание, про угрюмого наставника. — Тигр! — резко, как выстрел, прозвучал голос Акутагавы у него за спиной. Но Ацуши уже был на коленях перед ребёнком, отгораживая ее своим телом от усилившего ветра. — Эй, маленькая, что случилось? — его голос, только что напряжённый, стал мягким, бархатистым, каким у обычных людей он мог быть только с детьми и животными. Но Ацуши бы со всеми так разговаривал, не воспринимай мир это за слабость. Он не касался её, зная, как пугают внезапные прикосновения. — Почему ты тут сидишь? Девочка подняла на него огромные, наполненные слезами глаза цвета тёмного шоколада. Увидев незнакомого юношу с белыми волосами и золотыми глазами, она не испугалась. Возможно потому, что в его взгляде не было ничего, кроме чистого, неподдельного участия. — Я… я папу ищу… — выдавила она, и голос её задрожал. — Мы… гуляли… Он ушел за сладкой ватой а тут большая бабочка… я побежала… и папа пропал… Слёзы хлынули с новой силой. Ацуши почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. Он, прикусив губу, кивнул. — Мы поможем его найти, ладно? Не плачь. Всё будет хорошо. В этот момент над ними возникла высокая мрачная тень. Акутагава стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на эту сцену с выражением глубокого, почти осязаемого отвращения. Его чёрный плащ колыхался на ветру, словно огромные крылья. — Как трогательно, — произнёс он, а его голос был острым, как лезвие бритвы. — Плащ супергероя накинуть для полного антуража? Или вызвать телевидение, чтобы засняли трогательное воссоединение? «Сирота и тигр: история спасения в промзоне». Ацуши, не отрывая взгляда от девочки, ответил на сарказм закатив глаза: — Твои шутки, Акутагава, больше похожи на сообщение от МЧС. — Он погладил девочку по голове глядя на то, как та немного успокаивается. — «Внимание! Обнаружена вспышка человечности! Всем циникам рекомендуется надеть противогазы от удушья собственной язвительностью». Молчи, если не можешь сказать ничего полезного. Акутагава слегка приподнял бровь. Это был редкий тон. Не робкий, не подобострастный, а раздражённый и… парирующий. Но времени на препирательства не было. Девочка вдруг снова всхлипнула, и её дрожь стала заметнее. И тут Ацуши осенило. Он вспомнил единственный безотказный способ успокоить плачущего ребёнка из своего собственного, голодного и несчастного детства — сладость. Не надежда, не обещания, а что-то простое, осязаемое и обязательно сладкое. Он повернулся к Акутагаве, и в его глазах загорелся огонёк решимости, смешанный с вызовом, что Рюноске крайне не понравилось. — Акутагава, она плачет. Нам нужно её успокоить, чтобы выяснить детали и помочь. Видишь вон тот киоск на углу? — Ацуши кивнул в сторону освещённой витрины, уставленной яркими упаковками. — Купи ей мороженое. Какое ты любишь, маленькая? Девочка всхлипнула, но ответила: — Клубничное… Ацуши улыбнулся и махнул Рюноске рукой мол: «Слышал? Давай, дуй». Лицо Акутагавы не добро исказилось. Казалось, он услышал не безобидную просьбу, а предложение добровольно пройтись по раскалённым углям. — Ты в своём уме? — прошипел он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало неподдельное изумление. — Я? Идти и покупать клубничное мороженое? Моё прикосновение приносит смерть, а не… эскимо! — Твоё прикосновение сейчас принесёт стаканчик с клубничным мороженным и шоколадной крошкой, — ответил Ацуши, его тон стал настойчивым, почти начальственным. — Это приказ, наставник. Тактическая необходимость. Или ты хочешь, чтобы она тут продолжала заливаться слезами, привлекая внимание всего района? Может, её папа уже ищет её с полицией? Тебе нужны лишние глаза на нас? Он бил по слабым местам: по долгу, по прагматизму, по паранойе. Акутагава замер. Его взгляд метнулся от Ацуши, полного непоколебимой уверенности, к дрожащему ребёнку, а затем к яркому, нелепо-жизнерадостному киоску. Он выглядел так, будто его заставили выбрать между прыжком в кислотную ванну и публичным чтением стихов о любви. С громким, раздражённым выдохом, который больше походил на обреченный вопль, Акутагава резко развернулся. — Чёрт подери, — пробормотал он так, что слова потонули в шуме ветра. — Клубничное. Клубничное мороженное. Мороженное… Он зашаркал к киоску изредка кашляя. Его фигура в длинном, развевающемся плаще, с идеальной, военной выправкой, выглядела настолько нелепо и не к месту в очереди за мороженым, что Ацуши, несмотря на всю серьёзность ситуации, едва сдержал смех. Он наблюдал, как Акутагава стоит перед витриной, склонив голову набок, будто изучает сложнейшую боевую формацию врага, а не выбор между «Космическим взрывом» и «Радужной феей». Как он, сжав челюсти, тычет пальцем в самое розовое и посыпанное блёстками и шоколадом. Как продавщица-подросток, напряженно глядя на его бледное, невыразительное лицо и острый взгляд, торопливо, почти роняя, вручает ему рожок. И как Акутагава принимает его, держа за самый кончик, двумя пальцами, будто это не десерт, а улика, покрытая ядом и оплачивает его. Он вернулся с тем же выражением глубокого личного оскорбления. Молча, не глядя, он сунул мороженое девочке. Та, удивлённо прекратив плач, осторожно взяла холодный рожок. Она посмотрела на розовую массу, красиво украшенную, потом на «мрачного дядю», потом снова на мороженое. И маленький, робкий лучик интереса блеснул в её влажных глазах. Она лизнула его. И ещё раз. И на её испачканном личике, подобно солнцу, пробивающемуся сквозь тучи, расплылась слабая, но безоговорочно настоящая улыбка. Ацуши чувствовал, как его собственное сердце тает быстрее, чем мороженое на ветру. Он бросил взгляд на Акутагаву. Тот стоял, отвернувшись, будто созерцая невероятно интересные ржавые трубы на соседней крыше, но уголок его глаза дёргался. Ацуши не смог сдержать улыбку. — Спасибо, хмурый дядя, — проговорила девочка, и её голосок был уже не таким дрожащим. Акутагава резко кашлянул в кулак, но не ответил. С мороженым в руке девочка стала гораздо сговорчивее. Ацуши выяснил, что её зовут Сакура, и она помнила название парка, где гуляла с папой. Он взял её за свободную руку, и они втроём двинулись в путь, выясненный с помощью карты города на одном из стендов. Их маленький кортеж был самым странным зрелищем в угасающем дне: впереди Ацуши, ведущий за руку девочку, которая на ходу уплетала мороженое и периодически с любопытством поглядывала на своего спасителя. И метрах в трёх сзади, словно мрачный, недовольный вампир, плелся бледный Акутагава. Его шаги были медленными, неохотными. Он шёл, засунув руки в карманы плаща, его взгляд был устремлён куда-то в сторону, но Ацуши заметил, как те самые глаза, способные одним взглядом заставить содрогнуться опытного бойца, изредка, украдкой, скользили по маленькой фигурке в платьице в цветочек. В них не было тепла. Но было что-то другое — острая, недоуменная настороженность, будто он наблюдал за редким и совершенно непонятным явлением. Как будто этот плачущий, липкий от мороженого ребёнок был большей загадкой, чем любой заговор или вражеская способность. Розовый рожок таял быстрее, чем девочка успевала его слизывать. Сладкие струйки текли по её маленькой руке, но она, похоже, уже не обращала на это внимания. Её слёзы высохли, сменившись сосредоточенной серьёзностью, с которой она уничтожала мороженое. Она крепко держала Ацуши за руку своей ладошкой одновременно зажимая игрушку, а в другой, свободной, держала рожок. Ацуши шёл рядом, наклонившись к ней, его белые волосы колыхались на ветру. Он говорил тихо, ободряюще, выясняя детали. — Значит, папа сказал подождать у большой горки, а сам пошёл за… чем? — За ватой! — причмокивая сказала Сакура. — Он долго не возвращался, а я побежала за бабочкой… и тут столько людей… и деревья все одинаковые… Ацуши кивнул, и принялся задумчиво проговаривать: — Парк Хагино. Это в десяти минутах ходьбы. — Он бросил взгляд через плечо. — Идём, Сусанин. Тот, кто должен был быть наставником, старшим и вообще главным в этом задании, все еще плелся где-то позади. Он шёл с видом человека, которого привели на экзекуцию, но забыли казнить. Его руки были засунуты в карманы плаща, взгляд устремлён куда-то в сторону, но Ацуши знал — этот взгляд фиксирует каждую тень, каждое движение в окнах. Это была автоматическая бдительность солдата, которую не могла отключить даже самая абсурдная ситуация. — Блестящая идея, — донёсся до них его сухой, безжизненный голос. — Идеальный камуфляж, нас никто не заподозрит. Разве что в похищении. — Папу я не похищала, — обернулась Сакура, нахмурившись. — Он сам потерялся. Ацуши с трудом сдержал улыбку. Акутагава лишь издал короткий, похожий на хрип, звук. — Мои извинения. Я, конечно же, имел в виду, что нас заподозрят в похищении тебя. Это стандартная ситуация для таких случаев: плачущий ребёнок, странные взрослые… Очень жизнеутверждающая прогулка в отделение полиции нас ожидает. — Не будет никакого отделения, — Ацуши бросил ему через плечо. — Мы просто поможем девочке найти папу. Это называется «быть человеком». Попробуй, может, понравится. — «Быть человеком», — Акутагава повторил эти слова с такой ледяной интонацией, будто это было название редкой и смертельной болезни. — Увлекательно. А следующий этап — вязание носков для бездомных щенков? Или, может, мы уже по пути зайдём в приют и усыновим парочку сирот? У тебя, я вижу, талант. Сакура, доевшая мороженое, облизнула пальцы и посмотрела на Акутагаву с детской, непредвзятой любознательностью. — Дядя в плаще, ты всегда такой сердитый? У тебя что, мороженое отняли? Ацуши прыснул, быстро прикрыв рот рукой. Акутагава остановился на секунду. Казалось, он переводил вопрос с детского на свой внутренний язык холодной логики. — Нет, — наконец ответил он, и в его голосе прозвучала странная, почти металлическая отстранённость. — У меня отняли кое-что другое. Но это не имеет значения. — А что отняли? — не унималась Сакура, качая головой, чтобы поймать его взгляд. Ацуши почувствовал, как воздух натянулся. Он хотел было перевести тему, но Акутагава ответил первым. Его голос стал ещё тише, но от этого не менее чётким. — Возможность выбирать. Теперь иди, твой… спаситель, кажется, беспокоится, что ты ещё что-нибудь спросишь. Они шли дальше. Сакура, удовлетворив любопытство, принялась рассказывать Ацуши о своём папе, о том, какой он сильный и как здорово качает её на качелях. Ацуши слушал, кивал, и на его лице была мягкая, спокойная улыбка. Он выглядел… естественно. Так, как будто помогать потерявшимся детям было его настоящим призванием, а не работой детектива или мафиози. Акутагава тихо наблюдал за этим. Его аналитический ум, привыкший раскладывать всё на составляющие — угрозы, мотивы, слабости — беспомощно буксовал. Он не понимал этой лёгкости, этой простой доброты. Для него мир делился на сильных и слабых, на полезных и бесполезных. Ребёнок, очевидно, попадал в категорию «бесполезный и слабый». Тратить на него ресурсы было иррационально. И всё же… — Ты знаешь, — вдруг произнёс он, догнав их на шаг и бросив взгляд на дорогие, безнадежно испачканные вещи, — Её уже наверняка несколько полицейских машин ищут. Наше вмешательство не только бесполезно, но и рискованно. Ацуши остановился и посмотрел на него. В его золотых глазах не было ни злости, ни раздражения. Было удивление и… что-то вроде жалости. — Ты всё измеряешь полезностью и рисками? — спросил он тихо. — Она же просто ребёнок и она напугана. Ей нужна помощь сейчас, а не когда полиция отыщет ее. Разве это не очевидно? — Очевидно то, что эмоции мешают оценивать ситуацию трезво, — парировал Акутагава, но в его тоне уже не было прежней едкой уверенности. Было что-то другое — усталое раздражение от того, что его логика натыкается на стену из чего-то иррационального. — Ты позволяешь себе поддаваться импульсам. В нашем мире это роскошь, которую не каждый может себе позволить. Особенно когда за тобой следят. — А кто сказал, что следят? — Ацуши пожал плечами и снова пошёл. — Может, они следят за тобой, мрачным и подозрительным, а на нас с ней и внимания не обратят. Мы выглядим как старшие братья с сестрёнкой. — Со старшим братом, у которого глаза убийцы и плащ, в который можно завернуть три трупа, — сухо и тихо заметил Акутагава, чтобы не услышала девочка. Он продолжал идти за ними. Они свернули на более оживлённую улицу. Сакура, увидев витрину игрушечного магазина, на мгновение потянула Ацуши к ней, но потом вспомнила про папу и решительно зашагала дальше. Ацуши улыбнулся её внутренней борьбе. — Видишь? — сказал он, не оборачиваясь. — Она не капризничает и понимает, что важно. У детей иногда больше здравого смысла, чем у некоторых взрослых. — Здравый смысл диктует оставаться на месте, когда теряешься, — возразил Акутагава. — Она его проигнорировала. Что доказывает мою точку зрения о нерациональности и неэффективности. — А твой здравый смысл диктует не покупать мороженое, тем более чужим детям, — парировал Ацуши. — Но ты его купил. И что это доказывает? Акутагава ничего не ответил. Он просто шёл, и только лёгкий скрип его подошв по асфальту выдавал его присутствие. Но его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило о внутреннем конфликте, о раздражении от собственного нелогичного поступка, о невозможности вписать этот розовый, липкий рожок в свою стройную, чёрно-белую картину мира. — Иногда рациональность и эффективность — не главное, — проговорил Ацуши, и сам удивился своей настойчивости. — Иногда нужно просто… сделать то, что правильно. Даже если это нелогично. Акутагава наконец медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было насмешки, только холодная, аналитическая усталость. — «Правильно». Интересное понятие. В нашем мире, Накаджима, «правильно» — это то, что увеличивает шансы на выживание и выполнение приказа. Помощь потерявшемуся ребёнку не входит ни в один из этих пунктов. Это акт слабости. Демонстрация того, что ты ставишь чужие эмоции выше собственных целей. Ацуши почувствовал, как знакомое раздражение подступает к горлу, но он сдержал его. Вместо этого он спросил, глядя прямо перед собой: — А ты никогда не был слабым? Не хотел, чтобы кто-то просто… помог, когда было страшно? Тишина затянулась. Только шаги по асфальту и напеванич Сакуры. — Слабость — роскошь, которую не все могут себе позволить, — наконец произнёс Акутагава, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — Когда я пришёл в мафию, мне объяснили простое правило: либо ты становишься сильным, либо тебя убирают. Не было времени на слёзы, не было права на страх. Была только цель — перестать быть тем, кого могут сломать. Помощь? Помогают только себе. Остальное — сделка. Долг. Или глупость. Ацуши слушал, и в его голове складывалась картина, которую он раньше видел лишь обрывками: не ребёнок в тёплой квартире, боящийся темноты, а подросток в холодных подвалах, боящийся быть ненужным. Боящийся настолько, что выжег в себе саму возможность просить о помощи. Не потому что он монстр. А потому что в его мире это было равноценно подписанию собственного смертного приговора. — Но ты же помогаешь Гин, — вдруг сказал Ацуши, не думая. — Заботишься о ней. И Накахара-сан… он для тебя не просто начальник: ты ведь ему доверяешь. Значит, не всё сводится к сделкам. Акутагава резко остановился. Его взгляд стал острым, опасным. — Не сравнивай. Гин — моя кровь. Её безопасность — часть моей ответственности. Накахара-сан… — он запнулся, словно подбирая несуществующее слово, которое могло бы описать эту связь, — он доказал свою силу и это залог доверия. Это не помощь. Это… взаимное обеспечение вышивания в системе, не более. Но в его голосе, когда он говорил о Накахаре, прозвучала та самая неуловимая нота, которая выдавала больше, чем он хотел. Это было не «взаимное обеспечение». Это было уважение. Чувство, которое он не желал испытывать, но которое он всё же признавал, пусть и под другими названиями. Ацуши понял не умом, а тем самым инстинктом, который когда-то помогал ему выживать на улице, — инстинктом распознавания боли других. Акутагава не был бесчувственной машиной. Он был человеком, который так сильно боялся собственной уязвимости, что замуровал её в бетон цинизма и жестокости. Его правила и логика были не истиной, а броней. Броней, которая защищала того мальчика из подвалов от мира, где слабость действительно каралась смертью. — Значит, ты просто делаешь вид, что тебе всё равно, — тихо сказал Ацуши. Он не обвинял, а констатировал факт. — Потому что иначе… иначе слишком больно. Потому что если признать, что что-то имеет значение, это можно потерять. И тогда сломаешься по-настоящему. Акутагава прикрыв глаза промолчал. Он снова зашагал, но его шаг стал чуть жёстче, плечи — чуть более напряжёнными. Он не опровергал. Тишина была красноречивее любых слов. Сакура потянула Ацуши за руку. — Мы скоро придём? Папа, наверное, волнуется. — Скоро, — улыбнулся ей Ацуши, и в его улыбке на этот раз была не только доброта, но и какое-то новое, грустное понимание. Он посмотрел за плечо и впервые не увидел в Акутагаве просто холодного убийцу. Он увидел солдата, который так долго стоял на морозе, что сам начал верить, будто он сделан из льда. И это понимание не делало Акутагаву менее опасным. Наоборот. Оно делало его более… человечным. И от этого было ещё страшнее. Потому что осознание, что за маской безразличия скрывается чья-то настоящая, живая боль, накладывало ответственность. Ответственность, которую Ацуши не просил, но которую теперь не мог сбросить. — Я всё равно считаю, что мы поступили правильно, — сказал он уже не в пространство, а прямо Акутагаве, тихо, но твёрдо. — Даже если это слабость и если это неэффективно. Потому что иногда мир должен видеть, что не все в нём — как ты. Что есть место и для просто помощи. Без каких-либо сделок и условностей. Чтобы такие, как она, — он кивнул на Сакуру, — не выросли, думая, что помощь нужно заслуживать силой или деньгами. А просто потому что ты человек и видишь другого человека в беде. Когда вдали показались деревья парка Хагино, Сакура заволновалась. — Там! Там качели! Я там была! Она потянула Ацуши вперёд. Ацуши ускорил шаг, ободряюще улыбаясь ей. Акутагава последовал за ними, но его шаг стал ещё медленнее, осторожнее. Его глаза сузились, сканируя периметр парка — скамейки, кусты, фигуры людей. Он больше не был раздражённым попутчиком. Он снова стал Исполнителем, оценивающим территорию на предмет угроз. Но в тот момент, когда Сакура завизжала: «ПАПА!» — и рванулась вперёд, Ацуши обернулся и посмотрел на Акутагаву. Не на того Акутагаву, который оценивал угрозы, а на того, кто двадцать минут назад покупал «Радужный взрыв». И в этот самый момент, увидев, как маленькая фигурка в розовом врезается в объятия отца, Акутагава, сам того не осознавая, позволил себе на долю секунды расслабить плечи. Это было почти незаметно. Просто спад напряжения. Но Ацуши это заметил. Мужчина, в которого врезалась Сакура, был не тем растерянным, сломленным отцом, которого можно было ожидать. Он ловко поймал дочь на лету, приседая на корточки с неожиданной грацией. Его движения были точными, быстрыми, лишёнными суеты. Он был одет в дорогой, но не кричащий костюм из мягкой шерсти, плащ был аккуратно перекинут через руку. Волосы, тронутые сединой у висков, были идеально уложены, несмотря на то, что он, предположительно, метался по парку. Но главное — его лицо. В момент, когда он поднял голову от прижавшейся к нему Сакуры, чтобы взглянуть на подошедших Ацуши и Акутагаву, на нём не было ни облегчения, ни слёз. Была быстрая, как вспышка фотоаппарата, оценка. Его глаза, цвета старого коньяка, скользнули по фигуре Ацуши — мягко, почти тепло, — а затем перешли на Акутагаву. И здесь они задержались на долю секунды дольше. Но страха или узнавания в них не было. Во всяком случае, мафиози не заметили. И тут же, словно по щелчку, выражение его лица перестроилось. На нём расцвела широкая, искренняя, до слёз растроганная улыбка. Но Ацуши, привыкший читать истинные эмоции, заметил: уголки его глаз не сморщились. Улыбка не дошла до них. Это была красивая, профессиональная маска благодарности. — О, ками-сама! — воскликнул мужчина, поднимаясь, не отпуская Сакуру, которая уткнулась лицом в его шею. Голос его был бархатным, поставленным, с лёгкой хрипотцей, которая придавала ему шарм. — Я не знаю, как вас благодарить! Вы вернули мне целый мир! Сакура, моя золотая, ты же напугала папу до смерти! Он говорил теплые слова, делал трогательные жесты — одной рукой прижимал дочь, другой выразительно касался сердца. Но в его взгляде, обращённом к ним, была не просто благодарность. Он будто не просто благодарил добрых прохожих, а ставил мысленные галочки в невидимом досье. Ацуши он не понравился. — Мы просто помогли, — поспешно сказал Ацуши, слегка смущённый таким напором эмоций. Его природная скромность заставляла его отмахиваться от благодарностей, но внутренний голос тигра насторожился. — Она сама рассказала, где вас искать. — Но вы её нашли и привели ко мне! — мужчина сделал шаг вперёд, и его взгляд упал на липкие пальцы Сакуры и пустой вафельный рожок. Его бровь чуть приподнялась, и в глазах мелькнула искорка чего-то прежде чем снова наполниться тёплым сиянием. — И даже мороженым побаловали! Настоящие джентльмены. Я в неоплатном долгу! Он протянул руку сначала Ацуши. Рукопожатие было крепким, уверенным, но не затянутым. Потом он повернулся к Акутагаве. Пауза перед этим рукопожатием длилась доли секунды, но была ощутима, как падение температуры. Отец девочки протянул руку с той же улыбкой, но в его позе появилась лёгкая, почти неуловимое изменение. Акутагава медленно, не отрывая своего пустого, бездонного взгляда от глаз мужчины, протянул свою бледную, длиннопалую руку. Их ладони встретились. Это было не рукопожатие, а мгновенное, безмолвное измерение сил. Ни один мускул не дрогнул на лице Акутагавы, но его пальцы сжались чуть сильнее, чем того требовала вежливость. Мужчина ответил тем же, и его улыбка на мгновение стала чуть более острой, более настоящей — как будто он нашёл то, что искал. — Без лишних слов понимаю, что обязан вам всем, — сказал родитель, и в его голосе появились новые ноты — что-то вроде делового признания. — Если я когда-либо смогу быть вам полезен... у меня есть связи в определённых кругах, обращайтесь. Иногда информация стоит дороже денег, не правда ли? — Мы ценим предложение, — холодно ответил Акутагава, ничем не выдав своего интереса. — Но помощь была бескорыстной. Ваша дочь в безопасности — этого достаточно. Мужчина кивнул, и его лицо изменилось в понимание. — Конечно, конечно. Ещё раз — низкий поклон. Сакура, попрощайся с дядями. И не забудь их поблагодарить. Сакура, наконец оторвавшись от отца, обернулась. Её лицо сияло. — Спасибо, дядя Ацуши! Спасибо, дядя в плаще! Вы самые лучшие! Ацуши не мог не улыбнуться в ответ её искренности. Он помахал ей рукой. Акутагава лишь слегка склонил голову, его взгляд скользнул по ребёнку и застыл на отце. Они развернулись и пошли прочь, оставив отца с дочерью под раскидистыми ветвями дуба. Ацуши чувствовал, как по спине бегут мурашки — не от холода, а от этого пронзительного взгляда мужчины, который, казалось, жёг его затылок. Они прошли метров пятьдесят, скрывшись за поворотом аллеи, прежде чем Акутагава нарушил молчание. — Странный он. Ацуши понял на него взгляд. — Ты тоже это почувствовал? — на что Акутагава просто кивнул. Мафиози прошли к машине и выехали на дорогу. Остановились в неприметном месте и Ацуши заметив не так далеко вывеску упомянутого барменом гостевого дома, хмыкнул. Выждав ночь, когда дом принимал посетителей Акутагава взглянул на задремавшего на пять минут Ацуши. Он растормошил его хотя этого и не требовалось, так как тигр чутко спал и распахнул глаза моментально. — После смерти отоспишься, — бросил Акутагава и покинул машину не слыша сонную и уставшую интонацию нелестных слов в свой адрес. Ночь над портовым районом была не чёрной, а густо-синей, как чернила, разведённые в грязной воде. Уличные фонари отбрасывали жёлтые, дрожащие круги света, в которых кружилась мелкая морось. Ацуши и Акутагава шли молча, их шаги по мокрому асфальту были единственным звуком, нарушавшим тишину спальных переулков. Гостевой дом «Харуми» — это двухэтажное бетонное здание, облицованное потрескавшейся плиткой под кирпич. Свет в окнах первого этажа горел тускло, за ситцевой занавеской маячила фигура. Войдя, они попали в клетку из запахов: дешёвый освежитель воздуха, пыль, старая лакированная древесина стойки. За ней сидела женщина лет шестидесяти, с лицом, напоминающим высохшее яблоко, в очках с толстыми линзами. Она вязала что-то бесконечное и серое, даже не взглянув на них. — Номер на ночь, — бросил Акутагава, положив на стойку несколько купюр. Его голос был плоским, без эмоций. Женщина молча отложила вязание, взяла деньги, не пересчитывая, и протянула ключ с массивной деревянной биркой — 207. Ни имени, ни паспорта, ни вопросов. Здесь царил закон вседозволенности, и сотрудники были его идеальными подданными. Лестница скрипела под ногами. Освещение на втором этаже было ещё скупее — одна лампочка в сорок ватт в конце коридора, бросающая длинные, искажённые тени. Однако они прошли мимо номера 207 и поднялись выше на один этаж. Ацуши не задавал вопросов и следовал за Рюноске. На третьем этаже они дошли до нужной двери и с помощью Расемона отворили ее. Номер был словно капсулой забвения. Узкий, вытянутый. Стены окрашены в грязно-желтый цвет, отдающий в зеленоватый отсыревший тон у потолка. Три односпальные кровати с потертыми, колючими покрывалами цвета увядшей горчицы. Между ними — тумбочка из прессованной стружки, на ней пластмассовый чайник с облезлым рисунком и два стакана в целлофане, запылившиеся изнутри. Напротив — окно, затянутое желтоватой тюлевой занавеской, за которой угадывалось грязное стекло и тёмный прямоугольник ночного неба. Пол застелен тонким, скользким линолеумом с потускневшим узором. Воздух стоял спёртый, холодный, с примесью старой плесени и чужой тайны. Акутагава, не разуваясь, начал методичный осмотр. Он не касался предметов голыми руками, лишь водил ладонью в сантиметре от поверхностей, будто считывая остаточную энергию. Он заглянул под кровати, где клубилась пыль, пошарил за отклеивающимся плинтусом. Его движения были точными, экономными, лишёнными суеты. Внезапно он замер у тумбы, хмуро всматриваясь в розовую жижу, что растеклась по ней. Вытянул руку и окунул в нее указательный и средний палец, а после поднес к лицу и его словно ударило током. Клубника?.. Ацуши же стоял посреди комнаты, чувствуя, как стены смыкаются вокруг. Его взгляд упал на слабое пятно на линолеуме у кровати — круглое, не внушающее спокойствия. — Что-то не сходится, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал громко в этой гробовой тишине. — Как он их нашёл? Люди мафии ведь тоже не новички. Истории, поддельные документы, ротация. Их не выследить по камерам, не вычислить по маршрутам. — Он подошёл к окну, не касаясь занавески что была отодвинута, открывая обзор на улицу, и обвел ее взглядом. — Если только… если только у кого-то не было информации об их личностях и маршрутах с самого начала. Акутагава замер, выпрямившись у стены. Он не обернулся. Догадка прошила тело подобно стреле и плащ обеспокоено зашелестел. — Информационный отдел, — проговорил он пораженно. — Координаты, время заселения, личности. Всё стекается к ним, потому что только они знают о ходе операции. — Думаю, это не взлом, — через некоторое время прошептал Ацуши, и его собственные слова заставили его похолодеть изнутри. Они с Акутагавой поменялись местами и теперь тигр изучал кровати, потроша подушки — Это утечка, которая произошла из-за кого-то внутри. Кого-то, у кого есть доступ ко всему и кто решил, что трое мафиози — приемлемая плата за… за что? За что их сдали? В этот момент, когда Ацуши произносил слова «сдали», а Акутагава, повернув к нему голову, собирался что-то ответить, время словно остановилось. Ацуши почувствовал это до того, как осознал. Это не звук и не вспышка, а древний, звериный сигнал в подкорке мозга, инстинкт, что старше любого разума. Острое, ледяное лезвие опасности, приставленное к виску мироздания. Всё его тело сжалось в один сплошной мускул, готовый выплеснуть наружу тигра, обернуться в щит из когтей и ярости. Он уже начал движение, рванулся в сторону, к Акутагаве, а рука инстинктивно потянулась, чтобы оттолкнуть его или хотя бы заслонить. Он пытался активировать способность, но внутри была лишь гулкая тишина. Отрезвляющая, немыслимая тишина. Способность, всегда кипящая под кожей в моменты паники или гнева, и в этот раз лежала мёртвым, холодным грузом, подводя его, не следуя воле хозяина. Он почувствовал, как внутренний зверь замирает, съёживается, парализованный внезапным, всепоглощающим страхом. Между импульсом и действием вклинилась микроскопическая, роковая задержка. И ее хватило. Звук был не громким, а деликатным, почти вежливым. Лёгкий, сухой звук, как будто лопнул пузырёк в упаковочной плёнке. Тюлевая занавеска на окне вздрогнула, и в самом стекле, в центре появилась аккуратное, круглое отверстие. Акутагава, среагировавший на движение Ацуши и перемену в воздухе, уже начал поворот, его плащ инстинктивно рванулся вверх, чтобы стать барьером, но тело не успело за мыслью. Пуля вошла с тихим, влажным звуком, напоминающим падение спелой сливы в грязь. Акутагава дёрнулся, будто его хлестнули плетью по плечу. Он не закричал. Лишь резко, со свистом втянул воздух, и его глаза, всегда такие пустые, расширились от шока и острой, обжигающей боли. Правый бок его чёрного плаща мгновенно пропитался тёмной, быстро растущей влагой, которая в тусклом свете выглядела как разлившаяся тушь. Время замерло. Ацуши застыл с вытянутой впустую рукой, смотря на Акутагаву с выражением немого, леденящего ужаса. Он видел, как тот медленно, почти неуверенно, поднимает левую руку и прижимает ладонь к ране на животе. Как его пальцы погружаются в тёмное пятно. Как он поднимает голову и его взгляд, острый, как скальпель, встречается с взглядом Ацуши. И в этих глазах не было вопроса о снайпере. Был лишь один, ясный, обжигающий вопрос, обращённый к нему. Но слов не последовало. Только тишина, прерываемая тяжёлым, хриплым дыханием Акутагавы и прерывистым вдохом Ацуши. Они оба встали по разные стороны от окна осев на пол и скрывшись от глаз стрелявшего. Рука Акутагавы все также зажимала рану, пытаясь остановить хлынувшую кровь. Ацуши стоял в трёх шагах, будто парализованный. Его руки бессильно висели по швам, в глазах стояла пустота, смешанная с животным ужасом. Он смотрел не на рану, а куда-то сквозь Акутагаву, в пространство, где только что произошло невозможное: его способность его предала и этим он подвел Рюноске, который сейчас осознает всю его беспомощность. — Тигр, — голос Акутагавы прозвучал тихо, но с такой металлической чёткостью, что Ацуши вздрогнул, будто от удара. — Что это было? Ацуши не ответил. Он зажмурился, пытаясь отогнать накатывающую тошноту. — Я спросил, — Акутагава хрипло закашлялся, пытаясь при этом ровно дышать не обращая внимание на острую боль. Его присутствие несмотря на слабость заполняло комнату ледяной, неумолимой силой. — что это было? Почему ты не активировал способность? Ты ведь почувствовал, что что-то не так. Вопросы падали, как удары кнута. Ацуши отвернулся, наткнувшись взглядом на тумбочку. — Я… я не смог, — выдохнул он, и его собственный голос показался ему чужим, тонким и надтреснутым. — «Не смог», — Акутагава повторил это слово с леденящим сарказмом. — Твоя способность только вчера проявилась, что ли, что ты не можешь ее контролировать? Нет, это не кран, который можно не суметь повернуть. Теперь твоя способность это часть тебя и либо она срабатывает на инстинкте, либо ты её вызываешь и она слушается. Ты её подавил? Ацуши видел каждую деталь его бледного, искажённого болью и гневом лица: тонкие морщины у глаз, плотно сжатые губы, капли пота на висках от натуги. И главное — глаза. В них бушевала буря, но не из-за пули, а из-за предательства. Из-за того, что его напарник, его подопечный, оказался не просто слабым, а ненадёжным. — Я не подавлял ее, — проговорил Ацуши, наконец сорвавшись. Отчаяние прорвало плотину молчания. — Такое со мной происходит не первый раз, а с того времени, как я попал в мафию. Акутагава замер. Его гнев не утих, но сменился холодным, пронзительным вниманием. — Объясни нормально, наконец. — Я… я не могу её контролировать, как раньше! — слова полились потоком, сдавленные, бессвязные. — Она или не слушается вообще, или вырывается сама, в самые неподходящие моменты! На тренировках я могу её хоть как-то вызвать, но в реальной опасности… она будто замирает. Или, наоборот, по ночам я просыпаюсь от того, что уже частично перевоплотился и даже не понимаю, как! — Он провёл дрожащей рукой по лицу. — Из-за этого я не могу заснуть, потому что не знаю, проснусь ли я человеком или… или чудовищем, которое разорвало кого-то рядом, а я даже не пойму, что в этом моя вина. Он говорил, и его голос срывался на шёпот, полный стыда и ужаса перед самим собой. Он раскрывал свою самую уязвимую, самую грязную тайну, что походила на тайну воина, который боится собственного меча. Акутагава слушал, не перебивая. Его дыхание стало чуть ровнее, но в глазах не появилось ни капли жалости. Только холодный, беспощадный анализ. — Почему ты ничего не сказал? Ни боссу, ни Главе Исполкома. Ни мне. — Я думал, что справлюсь! — взорвался Ацуши. — Я думал, это стресс и я привыкну! Я не хотел, чтобы меня сочли ещё более беспомощным и слабым! Чтобы тебя… чтобы ты… — Чтобы я что? — Акутагава перебил его. Он рывком поднялся и Ацуши последовал за ним все также скрываясь от снайпера, но все равно почувствовал запах крови, исходящий от него. — Чтобы я разочаровался? Я и так знал, что ты ни на что не годен. Но я рассчитывал, что ты хотя бы предсказуем в своей никчёмности. Его слова резали больнее любой пули. Ацуши почувствовал, как земля уходит из-под ног от осознания того, что это правда. — Я… я не хотел… — Твои «хотел» или «не хотел» никого не интересуют! — голос Акутагавы внезапно сорвался на хриплый, яростный крик. — Ты поставил под угрозу миссию из-за своего малодушия и глупой, детской гордости. Ты должен был сказать в первый же день. В первую же секунду, когда почувствовал сбой. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал к выходу, зажимая рану Расемоном, чтобы не тянуть за собой след крови. Его фигура, даже раненная, была прямой и неумолимой, как приговор. Ацуши стоял, глядя ему вслед. Стыд, страх и осознание собственной чудовищной ошибки сдавили горло. Он понимал теперь всю глубину своей глупости. Он пытался скрыть слабость, и эта слабость едва не убила того, кто, как ни парадоксально, был сейчас единственным, кто мог ему помочь. Он глубоко, содрогаясь, вдохнул запах разрушения, пыли и крови — запах последствий своего молчания. И тихо, как приговорённый, последовал за своим наставником в ночь, неся в себе тяжесть правды, которая оказалась страшнее любой лжи. Они вышли через черный ход и Ацуши даже не думал придержать Акутагаву, понимая, что тот его помощь не примет. Они сели в машину и наконец расслабленно выдохнули. Ацуши косился на откинувшего голову Рюноске и тихо предложил: — Давай я поведу, ты ведь ранен. Но Акутагава его проигнорировал и запустив двигатель, через боль вырулил на дорогу покидая злосчастный район и направляясь в Йокогаму.