И вперед, по новой

Кабинет Акутагавы встретил Ацуши привычной тишиной и запахом старой бумаги, смешанным с едва уловимым холодом, исходившим от чёрных стен. Как и всегда, здесь всё было выверено, расставлено по местам, подчинено строгому порядку — как и сам хозяин этого места. Ацуши опустился в своё кресло, стоявшее напротив стола наставника, и положил перед собой книгу, подаренную Накахарой. Тёмно-синий переплёт, потёртый на углах, казался тёплым и живым в этом царстве стерильного минимализма. Самого хозяина до сих пор не было, и Ацуши уже начал задумываться о том, что сейчас происходит в кабинете Мори Огая. Мысли плавно перетекли на Рюноске. «Он ненавидит в тебе не слабость, Ацуши. Он ненавидит отражение своего прошлого». Ацуши сжал книгу сильнее. Может быть, поэтому так больно? Потому что, глядя на Акутагаву, он видел не врага, а возможную версию себя самого — того, кто выжил, заплатив за выживание слишком высокую цену. Чтобы отвлечься, Ацуши перебирал бумаги на столе наставника, но мысли его все равно были далеко. Дверь кабинета открылась без стука. Ацуши даже не обернулся — он уже привык, что сюда редко кто заходит без разрешения, и подумал, что это вернулся Акутагава. — Так вот ты где. Но голос был чужим и холодным, как лёд. Ацуши нахмурился и обернулся. На пороге стояла Хигучи. Её бледное лицо было напряжено, пальцы вцепились в край папки, которую она держала перед собой, как щит. Светлые волосы, обычно аккуратно убранные, сегодня выбивались из причёски, словно она не спала всю ночь. — Акутагава у Мори-сана, — проигнорировав слова Хигучи, Ацуши старался говорить ровно. — Можешь подождать его здесь. Смешок. — Могу подождать, значит, — повторила Хигучи, и в её голосе зазвучала сталь. Она медленно вошла в кабинет, не закрывая за собой дверь. Её взгляд скользнул по столу, по разбросанным бумагам, по Ацуши, который сидел в кресле, переставленном им же. — И давно ты научился указы раздавать, а, Накаджима? Только недавно тебе Акутагава-сэмпай слёзы утирал, ведь. Осмелел совсем, да? Ацуши почувствовал, как внутри всё сжалось. Он знал, что Хигучи недолюбливает его с первого дня, но раньше её неприязнь выражалась в холодной вежливости и коротких фразах. Тигр внутри взбрыкнул. Он нахмурился. — Хигучи, я не... — Заткнись, Накаджима, я не давала тебе слова. Ты здесь никто, так что знай своё место. — Яд лился из её уст, на что Ацуши лишь поджимал губы. — Я знаю о ранении сэмпая. Ацуши сглотнул. Откуда она знает? Информация о ранении Акутагавы не должна была расползтись так быстро — они только вернулись, только сдали его в лазарет. Если только… если только она не следила. Или у неё вообще свои источники. Она подошла ближе, и Ацуши невольно поднялся на ноги и плавно отклонился. Хигучи с силой положила папку на стол — звук получился резким, словно выстрел. Ацуши скользнул взглядом по документу и понял, что они из лазарета. Хигучи сделала шаг вперёд, и в этот момент Ацуши заметил то, что раньше ускользало от его внимания. Её правая рука была слегка отведена назад, скрытая за спиной. А когда она двинулась, в свете лампы блеснул металл. Небольшой, изящный нож, но с лезвием, заточенным так остро, что, казалось, сам воздух вокруг него искрился опасностью. Она резким движением выбросила руку вперёд, и лезвие ножа замерло в нескольких сантиметрах от горла Ацуши. Он даже не дёрнулся — понял, что любое резкое движение может стоить ему жизни. Тигр внутри взревел, требуя действий, трансформации, но Ацуши с огромным усилием старался подавить этот порыв. Сейчас способность могла не послушаться, а цена ошибки была слишком высока. — Он мог умереть. А ты сидишь здесь, в его кабинете, трогаешь его вещи, как будто имеешь на это право, — прошипела она, и лезвие дрогнуло, коснувшись кожи. Ацуши почувствовал тонкую, жгучую боль — порез был неглубоким, но достаточно ощутимым, чтобы кровь тонкой струйкой потекла по шее. — Я не трогал ничего личного, — тихо сказал Ацуши, чувствуя, как его голос предательски дрожит. Он и сам не знал, почему защищается — возможно, потому что в словах Хигучи была правда. — Я просто разбирал бумаги, которые... — Которые что? Которые ты даже читать не умеешь? — Хигучи наклонилась, уперевшись рукой в стол, и её лицо оказалось совсем близко. В её глазах горел такой жар, что Ацуши показалось — ещё секунда, и она убьет его. — Сколько сил потратил сэмпай, чтобы научить тебя тому, что даже шестёрки знают? А ты отплатил ему пулей в живот. — Это была не моя вина, — вырвалось у Ацуши. Хигучи выпрямилась, и её смех был похож на звон разбитого стекла. — Твой хвалёный и бесценный тигр, который должен был обратить в бегство любого врага, — где он был? Где был ты, когда в него стреляли? Ацуши не ответил, тяжело вздыхая, и вопросы Хигучи остались без ответа, что только сильнее разозлило её. — Твоя единственная обязанность была прикрывать своего наставника, и ты утверждаешь, что это не твоя вина... — её голос сорвался — то ли от злости, то ли нет, Ацуши не распознал. Ацуши заметил, как дрожат её руки. Он никогда не видел Хигучи такой — всегда собранная, безупречная помощница, чья преданность Акутагаве казалась просто частью её работы. Но теперь он точно понимал, что ошибался. Ацуши чувствовал, как кровь стекает по шее за воротник, но не осмеливался поднять руку, чтобы вытереть её. Лезвие было слишком близко. — Я и сам знаю, что подвёл его, — тихо, на выдохе сказал он. — И я... Но Хигучи снова не дала договорить. — Ты ничего не знаешь, — прошипела девушка, снова поворачиваясь к нему лицом. В её глазах стоял пожар, но голос оставался твёрдым. — Ты пришёл из своего уютного Агентства, где все друг друга обнимают и плачут в жилетку, и думаешь, что здесь так же? Здесь люди умирают, Накаджима. Здесь те, кто ошибается, не получают вторых шансов. А сэмпай каждый день рискует жизнью, выполняя приказы, которые ты даже не в силах осознать. Она перевела дыхание и продолжила, и теперь в её голосе не было злости — только холодная, тягучая ненависть: — Я наблюдаю за тобой с первого дня. Как ты морщишься, когда видишь кровь. Как ты смотришь на сэмпая, будто он монстр. Как ты позволяешь себе спорить с ним, перечить ему, когда он пытается сделать из тебя хоть что-то путное. Ты не заслуживаешь быть рядом с ним. Ты не заслуживаешь даже дышать с ним одним воздухом. Каждое слово падало на Ацуши, как удар. Он сжал кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как внутри закипает что-то горячее, давно сдерживаемое. Но он молчал — потому что знал, что если откроет рот, то скажет то, о чём пожалеет. Хигучи тем временем провела пальцами свободной руки по гладкой поверхности стола. Её жест был почти нежным, и в этой нежности, адресованной пустому столу, было что-то тоскливое. — Мы работаем вместе, — ответил Ацуши, чувствуя, как под ложечкой засосало от нехорошего предчувствия. — Это приказ Мори-сана. Лезвие дрогнуло, чуть отодвинувшись. Хигучи слушала, и в её лице что-то менялось — ледяная маска давала трещину. Губы девушки изогнулись в улыбке, но глаза остались ледяными. — А ты так усердно следуешь приказам мафии, Накаджима? Ацуши не ответил, отводя взгляд. Хигучи выдохнула. Она сделала ещё шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Ацуши чувствовал исходящий от неё холод, смешанный с запахом дешёвых сигарет и дорогих духов. — Ты знаешь, сколько он для нас значит? — прошипела она. — Для мафии и тех, кто работает с ним бок о бок годами? Акутагава-сэмпай — это стержень, на котором держится треть нашей организации. А кто же ты такой? — Я никогда не думал... — начал Ацуши, но она перебила, и теперь её голос звенел, как натянутая струна. — Ты никогда не думаешь! Это и есть твоя главная проблема, Накаджима. Ты не думаешь о последствиях. Ты не думаешь о том, что твои ошибки оплачиваются чужой кровью. Ты не думаешь, что вчерашний день мог стать последним для человека, который... Она замолчала так резко, будто подавилась словами. Её пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. На мгновение Ацуши показалось, что она сейчас заплачет — но Хигучи быстро взяла себя в руки, и её лицо снова стало непроницаемой маской. — Ты — обуза, балласт. Камень на шее, который тянет его на дно. Он тратит на тебя своё время, силы и здоровье. За что? Чтобы ты продолжал смотреть на него щенячьими глазами и совершать одну ошибку за другой? Ацуши молчал, костяшки пальцев побелели. Слова Хигучи падали в него, как камни в колодец, и каждый отдавался глухим, болезненным эхом. Хигучи смотрела на него, и в её взгляде, помимо ненависти, было то, что Ацуши не сразу смог распознать. А когда распознал — его собственные чувства, запутанные и невысказанные, вдруг обрели имя. Боль. Она смотрела на него с болью женщины, которая годами стояла рядом, но так и не смогла стать ближе. Которая видела, как кто-то посторонний, чужой, незваный занимает место, о котором она мечтала. Которую никогда не выбрали бы. — Неужели… — прошептал Ацуши словно в озарении. Хигучи вздрогнула, как от пощёчины. Её лицо на секунду исказилось, словно она прочитала его мысли и очень сильно испугалась. — Предупреждаю, Накаджима, не лезь не в своё дело, — выплюнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Только глухая, затравленная злость. Ацуши воспользовался её замешательством и со звоном выбил кинжал из её рук. Хигучи, не ожидавшая такого, поражённо выдохнула и отступила на шаг, хватаясь за ноющее запястье. Оружие упало у ног парня. — Ты права, — Ацуши опустил взгляд на книгу, лежащую на столе. Он вдруг почувствовал невероятную усталость. Не физическую, а ту, что поселяется где-то глубоко, в самом центре, и делает всё вокруг серым и безразличным. — Ты права во всём. Я подвёл его. Моя способность сама предаёт меня в самый нужный момент. — Жалкие оправдания, — прошипела Хигучи, но в её тоне не было прежней силы. — Это не оправдания, — Ацуши поднял голову, и в его золотых глазах мелькнуло что-то новое — не покорность, не страх, а что-то твёрдое и тяжёлое. — Это факты. Я не идеален и тоже совершаю ошибки. Да, иногда эти ошибки стоят дорого. Но... Он помедлил, чувствуя, как слова, которые он собирался произнести, жгут язык. — Но я здесь. И я не уйду. Хигучи рассмеялась — коротко, горько. — Ты так уверен, что это зависит от тебя? Если Акутагава-сэмпай решит, что ты бесполезен, то тебя отшвырнут, как ненужную вещь. — Может быть, — Ацуши кивнул, и в этом жесте было что-то усталое, почти пустое. — Но пока он не решил, я буду здесь. Он замолчал, и тишина между ними стала другой — не враждебной, а какой-то выжидающей. Хигучи долго смотрела прямо ему в глаза. Ацуши склонил голову к плечу. — Ты поэтому его защищаешь? — спросил он. — Потому что знаешь, что он не умеет защищать себя сам? Хигучи отвернулась, ничего не ответив. — Если с ним что-то случится, — прошептала она, — я лично прослежу, чтобы ты об этом пожалел. Ты труп, Накаджима. Ацуши вдруг улыбнулся, и в этой улыбке было что-то кошачье, чуточку нахальное и совершенно неожиданное. — Знаешь, Хигучи, — сказал он тихо, — думаю, если я снова его подставлю, он убьёт меня сам. И поверь, это будет гораздо страшнее, чем всё, что ты когда-либо сможешь придумать. Хигучи замерла, явно не ожидая такого ответа. Она подняла кинжал и убрала его в ножны, скрытые под пиджаком, и развернулась к выходу. Но у двери остановилась. — Ты слишком разговорчивый для того, кто боится собственной тени. Ацуши хмыкнул и в тон парировал: — А ты слишком очевидна для той, кто хочет спрятать душу. Через несколько секунд раздумий дверь за ней закрылась, и в кабинете наконец снова воцарилась тишина. Ацуши стоял посреди комнаты, прижимая ладонь к порезанной шее, и смотрел на дверь, за которой только что скрылась эта странная, пугающая, преданная до безумия девушка. Кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы, но он не обращал на это внимания. Он опустился в кресло, уронил голову на руки и зажмурился. Сколько же людей в этой мафии на самом деле заботятся друг о друге? Не по долгу службы, не из страха перед наказанием, а по-настоящему? «Он ненавидит в тебе отражение своего прошлого». Ацуши поднял голову и посмотрел на книгу о звёздах, лежащую на столе. Взгляд плавно переместился на папку с документами. Ацуши отчётливо понял, что не дождётся Акутагаву сегодня. Прихватив книгу, не решаясь оставлять её здесь, он поднялся с кресла и покинул кабинет. Ноги вяло переставлялись, как будто после долгого бега. Он только сейчас понял, что просто устал. Устал что-то доказывать всем подряд. Прикусив губу, юноша постарался выкинуть из головы подобные мысли, которые грозили перейти в самую настоящую жалость и что хуже — к самому себе. Лазарет Портовой мафии находился на третьем этаже главного здания, но занимал так много места, что, казалось, простирался бесконечными коридорами и палатами. Здесь пахло стерильной чистотой, лекарствами и чем-то неуловимо тревожным — возможно, самим присутствием смерти, которая то и дело заглядывала в гости к постояльцам. Ацуши шёл по относительно пустому коридору, стараясь ступать как можно тише. В одной руке он нёс небольшой пакет со сладостями — глупый жест, он и сам это понимал, но когда проходил мимо неожиданно простого автомата, руки сами потянулись к шоколадным конфетам. По Акутагаве скажешь, что это самый последний человек на земле, любящий сладости, но отчего-то Ацуши доверился чутью, что это не так. Более того, он почему-то был уверен, что Акутагаве нужны именно шоколадные. Или, может быть, просто хотелось принести что-то от жизни в эту стерильную белизну. Коридор сворачивал, и Ацуши уже почти дошёл до нужной палаты, куда по словам медсестёр на ресепшене поселили Акутагаву, когда краем глаза уловил движение. Тень скользнула из дверей в конце коридора и бесшумно растворилась за окном. Но Ацуши успел заметить характерный силуэт, тёмную одежду и плавные, почти кошачьи движения, которые он ни с кем не спутает. Гин. Она была здесь и так же бесшумно ушла, не желая, чтобы её заметили. Ацуши проводил взглядом то место, где она только что стояла, и в груди потеплело. Гин навещала брата. Конечно, навещала. Она всегда была рядом, даже когда он об этом не просил. И ушла так, чтобы не смущать его своим присутствием, не давать повода чувствовать себя слабым или нуждающимся в опеке. Ацуши перевёл взгляд на дверь палаты, которая была приоткрыта — видимо, Гин не стала закрывать за собой, чтобы лишний раз не шуметь. Он просто толкнул дверь и вошёл. Новая палата была небольшой, но уютной — насколько вообще может быть уютным помещение, пропахшее больницей. Единственная кровать у стены, тумбочка, стул для посетителей, окно, выходящее во внутренний двор. За ним уже сгущались сумерки, и редкие фонари отбрасывали на потолок дрожащие жёлтые пятна. Акутагава мирно спал, а Ацуши отчего-то не решился проходить дальше и тихо кашлянул. Акутагава вздрогнул. Открыл усталые глаза, и взгляд его сфокусировался, метнулся к двери, и на мгновение в нём мелькнула растерянность — чистая, незащищённая, совершенно не свойственная ему. Он проморгался и, расслабившись, откинул голову. — Это ты, — сказал он тихо. Голос был хриплым, севшим. — Пришёл всё же. Это было даже не приветствие, а констатация факта. Но Ацуши почему-то стало тепло. — Пришёл, — отозвался он, закрывая за собой дверь. — Врачи сказали, что тебе можно навещать. — Он помялся, а потом шагнул вперёд и поставил пакет с шоколадом на тумбочку. — Вот. Это… ну, чтобы не скучно было. Акутагава перевёл взгляд на сладости, что выпали из пакета, потом снова на Ацуши. Одна бровь медленно поползла вверх. — Конфеты, — протянул он без всякого выражения. — Ты принёс мне конфеты. — Ага, — Ацуши почувствовал, как щёки начинают гореть. — Глупо, да? — Глупо, — согласился Акутагава, но в его голосе не было привычной язвительности. Он откинул голову на подушку и прикрыл глаза. — Но всё равно… спасибо. Последнее слово прозвучало так неожиданно, что Ацуши на мгновение потерял дар речи. Он уставился на Акутагаву, пытаясь понять, не ослышался ли. Но тот молчал, и лицо его было непроницаемым. — Не за что, — наконец выдавил Ацуши и сел в кресло рядом с койкой. — Странно, что ты не услышал, как я зашёл, не похоже на тебя. Как ты? — Жив, — коротко ответил Акутагава, не открывая глаз. — Это я вижу. Я спрашиваю — как ты? Пауза. Тишина в палате стала гуще, насыщеннее. Ацуши уже думал, что ответа не последует, но Акутагава вдруг заговорил: — Меня лекарствами напичкали. Постоянно спать хочу, медленно соображаю. Пожалуй… плохо. Ацуши фыркнул, но быстро прикрыл рот рукой, поймав на себе острый взгляд. — Извини, — пробормотал он и через пару секунд. — Мне кажется, я видел Гин. — Она была здесь, — Акутагава снова закрыл глаза. — Ругалась, как всегда. — Правильно делала, — сказал Ацуши. — Она явно за тебя переживает. — Знаю, — глухо отозвался Рюноске. — Даже слишком. Я не заслуживаю этого. Ацуши прикусил губу. Ему так хотелось высказать все свои мысли по поводу таких слов Рюноске, но он сдерживал этот порыв, так как ни к чему бы он всё равно не привёл. — Что Мори-сан хотел? — спросил Ацуши, чтобы сменить тему. — Когда оставил тебя после собрания? Акутагава поморщился — то ли от вопроса, то ли от боли в голове. — Интересовался моим самочувствием. — В его голосе проскользнула горькая ирония. — Спрашивал, как продвигается работа с тобой. Дал понять, что наблюдает. — Наблюдает? — Ацуши нахмурился. — За чем? — За всем, — Акутагава приоткрыл один глаз и посмотрел на него. — За тобой, мной, за нами вместе. Он всегда наблюдает, это его способ быть на шаг впереди. — Он… наказал тебя? Из-за того, что случилось? — Нет. — Акутагава чуть покачал головой. — Сказал, что пуля — полезный опыт. Для нас обоих. Ацуши сжал кулаки. Ему стало противно от мысли, что Мори может так спокойно говорить о ранении своего подчинённого как о «полезном опыте». — О, ещё он спрашивал, как продвигается твоё обучение, — вспомнил Акутагава. — И что ты ответил? — Что ты безнадёжен, но стараешься. Ацуши фыркнул. — Спасибо за честность. — Мне не трудно, — пожал плечами Акутагава. Ацуши обречённо вздохнул. — Он не злился? — Мори-сан никогда не злится, — тихо ответил Акутагава. — По крайней мере, так, как обычные люди. Он злится холодно, просчитанно и никогда не показывает это сразу. Он копит, а потом в нужный момент наносит удар. Так что… да, он, наверное, недоволен. Просто ждёт подходящего момента, чтобы напомнить мне об этом. Ацуши сглотнул. В этих словах было столько обречённой мудрости, столько горького опыта, что ему стало не по себе. Акутагава словно был старше собственного возраста. — Акутагава, ты… не боишься его? — спросил он прямо. Рюноске открыл глаза и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом просто ответил: — Боюсь не его. Боюсь стать для него бесполезным. Вот оно. Самый страшный страх мафиози — не смерть, не боль, а ненужность. Потеря места в системе, которая стала для них всем. Ацуши хотел сказать что-то ободряющее, но понял, что любые слова сейчас будут фальшивыми. Вместо этого он просто сидел и смотрел, как Акутагава медленно моргает, как его пальцы, лежащие поверх одеяла, слегка подрагивают, как он поджимает губы, о чём-то задумавшись. И вдруг заметил то, чего раньше не замечал. Когда Акутагава задумывался, его брови не хмурились — они чуть приподнимались, делая лицо почти удивлённым. Совсем не сочетающимся с его обычным выражением. А когда он был чем-то недоволен, он не кривил губы, а наоборот — сжимал их в тонкую линию, и тогда в уголках рта появлялись едва заметные складки. Но что самое интересное: он постоянно касался своего лица, словно привычка, возникшая из-за болезни, сковала его в нормальном состоянии. Вот и сейчас он по привычке поднял руку, намереваясь прикрыться, но тут же слишком резко опустил. Ацуши поймал себя на том, что улыбается. Глупо, конечно, подмечать такие мелочи в человеке, который способен убить голыми руками. Но в этих мелочах Акутагава становился… настоящим. Не грозным исполнителем, не ледяным мафиози, а просто человеком. Со своими странностями, привычками, слабостями. — Чего лыбишься? — раздался подозрительный голос. Ацуши вздрогнул и понял, что Акутагава смотрит на него в упор. — Ничего, — быстро сказал он, стараясь принять серьёзный вид. — Просто задумался. — О чём? — О тебе, — вырвалось раньше, чем Ацуши успел подумать. Повисла тишина. Очень неловкая тишина. Акутагава смотрел на него с таким выражением, будто Ацуши только что признался в чём-то неприличном. — Обо мне? — переспросил он медленно и отвернулся, глядя в потолок. Через несколько словно бесконечных секунд до Ацуши донёсся его вопрос, заданный чуть ли не шёпотом: — И что именно ты обо мне думал? Спросил бы Акутагава такое в обычном состоянии? Нет, конечно нет. Поэтому он застал Ацуши врасплох. — Ну… — Ацуши заёрзал в кресле, чувствуя, как теперь у него ещё и уши краснеют. «Почему? Что за странная реакция?» — Просто… ты, когда задумываешься, у тебя брови поднимаются, и то, как ты автоматически руку дёргаешь, словно при кашле, я и подумал… что это… ну… забавно. Он замолчал, понимая, что ляпнул полную чушь. Акутагава продолжал сверлить его взглядом, покрытым тонкой пеленой усталости, и Ацуши уже приготовился к очередной порции язвительных комментариев о своей тупости. Но Рюноске вдруг моргнул, посмотрел на свои руки и убрал их, будто обжёгшись. — Я не… — начал он и запнулся. — Это же просто… неважно. — Почему же неважно? — вдруг спросил Ацуши, сам удивляясь своей смелости. — Важно, потому что это ты. Эти мелочи делают тебя человеком. Акутагава долго молчал, глядя куда-то в сторону. А потом тихо, почти неслышно, спросил: — И какой я, по-твоему? Как человек? Вопрос застал врасплох. Ацуши открыл рот, закрыл, снова открыл. Как ответить на такое? Сказать правду? Но правда была слишком неоднозначной. — Ты… — начал он медленно, подбирая слова. — Ты сложный. Иногда мне кажется, что в тебе живёт кто-то, кого ты сам не пускаешь наружу. Возможно, даже тот, кто умеет жалеть и сострадать, но ты его прячешь. Потому что боишься, что это сделает тебя слабым. Акутагава слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы снова потянулись к лицу — машинально, бессознательно. И Ацуши понял, что попал в точку. — Но ведь ты не слабый, — добавил он тихо. — Ты, наверное, один из самых сильных людей, которых я знаю. Однако сила тоже разная бывает. Не только в умении убивать. Наступила долгая пауза. Ацуши уже решил, что перегнул палку и сейчас получит по заслугам, но Акутагава вдруг усмехнулся — беззлобно, почти грустно. — Ты действительно идиот, Накаджима, — сказал он. Но в голосе не было привычной резкости, что-то похожее на… принятие? — Кто ещё скажет такое человеку, который чуть не убил его десятки раз? — Ну, — Ацуши пожал плечами, — может, поэтому я и говорю. Потому что ты меня не убил, хотя мог. Причём много раз. — Ещё не поздно, — беззлобно заметил Акутагава. — Не поздно, — согласился Ацуши. — Но ты не станешь. — Почему ты так уверен? — Потому что тогда тебе пришлось бы самому таскать эти дурацкие отчёты из архива, — ляпнул Ацуши и сам рассмеялся от неожиданности собственного высказывания. Акутагава смотрел на него несколько секунд, а потом — о чудо! — уголок его губ дрогнул. Совсем чуть-чуть, даже почти незаметно, но Ацуши, конечно, заметил. И его сердце пропустило удар. — Идиот, — выдохнул Рюноске, отворачиваясь к стене. Но в этом «идиот» не было обиды. Было что-то тёплое, почти ласковое. Настолько, насколько Акутагава вообще мог быть ласковым. Они замолчали. Но молчание было другим — не напряжённым, а спокойным, может даже уютным. Ацуши смотрел, как медленно поднимается и опускается грудь Акутагавы, как тени от ресниц ложатся на его бледные скулы, как расслабляются пальцы, выпуская край одеяла. — Спи, — тихо сказал он. — Я посижу рядом. — Зачем тебе это? — сонно прошептал Акутагава. Ацуши прикусил губу, усмехаясь. — Я и сам не знаю. Акутагава ничего не сказал. Но через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул. Ацуши ещё долго сидел в кресле, глядя на спящего. И впервые за долгое время чувствовал, что находится именно там, где нужно. Не прошло и часа, когда Акутагава снова проснулся. Ацуши очнулся от дрёмы, почувствовав на себе его взгляд. Тот откинул голову на подушку, словно ничего не было, и прикрыл глаза. Ацуши подумал, что он засыпает, и уже собрался тихо встать и уйти наконец выполнять свою работу, когда Рюноске снова заговорил. — Там, в тумбочке, — он кивнул в сторону прикроватной тумбы, не открывая глаз. — Я забыл сказать тебе. Ацуши нахмурился, но послушно открыл ящик. Внутри, поверх каких-то бумаг и медицинских принадлежностей, лежала длинная узкая шкатулка из тёмного дерева. Дорогая, с едва заметным резным узором по краям. — Открой, чего мешкаешь, — велел Акутагава. Ацуши поднял крышку и замер. На бархатной подложке, поблёскивая в больничном свете, лежала пара чёрных перчаток. Тонкая кожа отливала странным, металлическим блеском. Они выглядели так, будто видели время, но идеально сохранились. А ещё в них чувствовалось что-то… неправильное. Что-то, от чего у Ацуши по спине пробежали мурашки. — Что это? — спросил он, не решаясь прикоснуться. — То, что может помочь тебе с твоей способностью, — ответил Акутагава, по-прежнему не открывая глаз. — Накахара-сан дал. Сказал, что они сдерживают способность. Не полностью блокируют, но помогают контролировать. Вроде предохранителя. Ацуши смотрел на перчатки, и в груди разрасталось странное чувство. Что это? Может… надежда? Или страх? А может, и то, и другое вместе. — Ты хочешь, чтобы я… надел их? — Я хочу, чтобы ты хотя бы попытался, — ответил Акутагава. Он открыл глаза и с трудом повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Но не сейчас. Я слишком слаб, чтобы подстраховывать тебя, если что-то пойдёт не так, а твой тигр непредсказуем. Так что просто забери их, спрячь и не трогай, пока я не покину это адское место. Понял? Ацуши кивнул, всё ещё глядя на перчатки. Они манили и пугали одновременно. — Я понял, — тихо сказал он. — Спасибо. — Не благодари, — Акутагава снова закрыл глаза. — Это не подарок, а скорее инвестиция. Да и если благодарить кого, так не меня, а Накахару-сана. Ацуши ничего не сказал, только кивнул и прикусил губу. Рюноске закашлялся, прикрывая рот ладонью, и жестом попросил воды. Ацуши подал стакан, наблюдая, как тот пьёт мелкими глотками. Даже это простое действие выглядело у него как-то… по-военному. — Твоя проблема, Тигр, — начал Акутагава, возвращая стакан, — не в способности. Способность — это всего лишь отражение. Твоя проблема в том, что ты сам не знаешь, кто ты. — Я знаю, кто я, — возразил Ацуши. — Правда? — в серых глазах мелькнула знакомая насмешка. — Тогда кто ты? Член Вооружённого детективного агентства, который спасает людей и верит в справедливость? Или мафиози, который должен защищать интересы организации любой ценой? Агентство тебя предало? Отдало мафии в обмен на помощь? Или спасло город, пожертвовав одним? Кто ты в этой истории? Жертва, герой или пешка? Каждый вопрос падал, как камень в воду, расходясь кругами сомнения. — Ты ведь знаешь, — наконец начал Ацуши, тяжело вздохнув, — я хочу быть собой, но в этом мире так нельзя. Пойми, мне сложно. — А вот это уже ближе к истине, — кивнул Акутагава. — Ты раздвоен. Твоя сущность разрывается между двумя мирами, и тигр внутри тебя чувствует этот разрыв. Он не знает, кого защищать. Старую семью или новую? А может, тебя самого, разрывающегося между ними? Он в панике, которая заражает тебя. Ацуши молчал, переваривая слова. В них была логика. Жестокая, холодная логика, но от этого не менее верная. — И что мне делать? — спросил он глухо. — Я не скажу тебе ничего нового: выбрать, — просто ответил Акутагава. — Принять решение, кто ты для своего тигра. Потому что пока ты мечешься, он будет метаться вместе с тобой, и однажды это убьёт вас обоих. — Трудно выбирать, когда не знаешь, что будет наиболее правильным. — А кто сказал, что будет правильный? — Рюноске усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи, только усталость. — В нашем мире нет правильных выборов. Есть выборы и их последствия. Ты выбираешь и пожинаешь плоды. Хорошие или плохие — вопрос удачи и подготовки. Но не выбирать — это тоже выбор, только самый худший. Потому что тогда последствия выбирают тебя. Ацуши сжал руки в кулаки. — Акутагава, а ты сам выбирал то? Тогда, когда пришёл в мафию? На мгновение лицо Акутагавы стало непроницаемым. — У меня не было выбора, — ответил он тихо. — Меня взяли из трущоб, умирающего от голода и болезни. Дазай-сан дал мне силу, смысл и цель. Кем я был до мафии? Никем. Мне не нужно было выбирать между мирами — у меня никогда не было другого мира, кроме этого. — Он перевёл взгляд на Ацуши. — Может… ты не осознаёшь, но… у тебя выбор есть. Только это не привилегия, а проклятие. Однако от него не убежать. В палате повисла тишина. Где-то в коридоре гудел лифт, слышались приглушённые голоса медперсонала. А здесь, в белой клетушке, двое юношей смотрели друг на друга, и между ними висело понимание — тяжёлое и такое неподъёмное. — Ты сказал, что научишь меня контролировать способность, — наконец проговорил Ацуши. — Но как, если проблема во мне самом? Если я не могу выбрать? — Можно попробовать не выбирать между, — неожиданно сказал Акутагава. — Попробуй найти себя не между, а над или внутри. Не знаю, как это объяснить. — Он поморщился, подбирая слова. — Способность — это же часть тебя. Не оружие или инструмент, а продолжение. Как рука или нога. Ты же не думаешь: «Сейчас я подниму руку, потому что я человек, который должен поднять руку, а не потому что я мафиози или детектив». Ты просто поднимаешь, потому что тебе это нужно. Это естественно. — Но моя рука не убивает людей сама по себе, — возразил Ацуши. — А тигр убивает? — парировал Рюноске. — Или это ты, используя его силу, убиваешь? Где хоть какая-то граница? Тигр — это твоя сила. То, что ты с ним делаешь, — твой выбор. Сейчас ты боишься его, потому что боишься себя. Боишься, что если отпустишь контроль, из тебя вылезет монстр. А монстр — это не тигр. Монстр — это ты, если позволишь себе им стать. Без разницы, с тигром или без. Ацуши смотрел на него во все глаза. Эти слова били куда-то в самую глубину, туда, где сидел тот самый страх, который он носил в себе годами. Страх стать чудовищем. Страх, что однажды он не сможет остановиться. — Не смотри так на меня, — усмехнулся Акутагава. — Я так говорю, потому что сам через это прошёл. Расёмон не просто режет врагов. Он пожирает их. Изначально это была способность, которая убивала меня изнутри, пока я не научился её контролировать. Я тоже боялся. Тоже думал, что монстр внутри сильнее меня, но потом понял: монстр — это часть меня. И если я принимаю себя целиком, монстр становится инструментом. А если нет — он становится палачом. Он протянул руку к шкатулке в руках Ацуши, которая тут же расслабилась, и открыл крышку. Перчатки лежали, поблёскивая тёмной кожей. — Накахара-сан дал их тебе, чтобы помочь. Чтобы ты мог контролировать тигра, пока учишься. Но запомни: перчатки — это костыль, не более. Они не вылечат тебя. Только ты сам можешь это сделать, приняв то, что тигр — это не проклятие, а дар. Приняв себя целиком. Со всем страхом, злостью, слабостью и силой. Ацуши смотрел на перчатки, и в груди разрасталось странное чувство. Тёплое, пульсирующее. Как будто тигр внутри наконец пошевелился, услышав что-то важное. — Как? — спросил он хрипло. — Как принять то, что я так долго ненавидел? Акутагава откинулся на подушки. Он выглядел уставшим — разговор отнял много сил, но в глазах горел тот самый огонь, который делал его опасным даже в больничной пижаме. — Начни хотя бы понимать. Спроси себя не «почему я такой уродливый», а «зачем мне это дано». Не «почему я не могу быть нормальным», а «что я могу сделать такого, чего не могут нормальные». Тигр — это не приговор, а возможность. Так используй её. — Ты действительно так думаешь? — тихо спросил Ацуши. — Или просто говоришь это, потому что Мори приказал сделать из меня что-то полезное? Акутагава посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. — Мори-сан приказал сломать тебя, — сказал он спокойно. — Если бы я действительно пытался это сделать… ты бы уже давно был самой послушной марионеткой. Ацуши почувствовал, как глаза начинает жечь. Он быстро отвернулся, делая вид, что поправляет шкатулку на тумбочке. — Спасибо, — прошептал он. — Я… правда, спасибо. — Хватит уже меня благодарить, — буркнул Акутагава. — Просто работай над собой. Ацуши кивнул, всё ещё не в силах говорить. В груди разливалось что-то огромное, почти болезненное. Освобождение? Он не знал, но впервые за долгое время ему показалось, что он на верном пути.

***

Ночь над Йокогамой стояла тихая и ясная — редкое явление для этого вечно спешащего, окутанного огнями города. Луна спряталась за горизонтом, уступив небо звёздам, которые высыпали на чёрный бархат, словно драгоценные камни из разорванного ожерелья. Свет дальних миров падал на крыши домов, на шпиль Mori Corporation, на тёмную гладь порта, превращая ночной город в декорацию к чему-то вечному, почти нереальному. В лазарете Портовой мафии сегодня было душно. Пахло антисептиками, стерильным бельём и тишиной — той особенной, больничной тишиной, которая не успокаивает, а, наоборот, заставляет каждую мысль звучать громче, чем обычно. Акутагава лежал на спине, глядя в потолок. Капельницу отключили час назад, но он всё ещё чувствовал во рту привкус физраствора и собственной слабости. Сон не шёл. Тело ломило, швы тянули при каждом вдохе, а в голове роились обрывки чужих фраз — Накахары-сана, Мори-сана, вечно волнующейся Гин. И Ацуши. Особенно Ацуши. Он закрыл глаза, надеясь, что темнота век принесёт хотя бы подобие отдыха, но вместо этого услышал голос. Тихий, мягкий, почти шёпот. Он доносился откуда-то сверху и сбоку — с маленького балкона, прилегающего к палате. Дверь на балкон была приоткрыта, и сквозь неё вместе с ночной прохладой просачивались слова. Акутагава не сразу понял, кто говорит. Голос был незнакомо-нежным, лишённым привычных ноток отчаяния или раздражения. Он звучал так, будто его обладатель разговаривал с кем-то хрупким и важным. Рюноске приподнялся на локте, шипя от боли, и повернул голову к балконной двери. Золотистый свет ночника в палате не достигал той щели, где белел край чужой рубашки и серебрились в лунном свете спутанные волосы. Ацуши сидел на полу балкона, привалившись спиной к перилам, с книгой на коленях. Тусклый свет, проникающий в палату, почти не помогал, но глаза тигра, привыкшие к темноте, легко читали мелкие буквы. Он не знал, что за ним наблюдают. Или делал вид, что не знает. Акутагава, сам не зная зачем, попытался сесть. Боль прострелила голову, но он стиснул зубы и, опираясь о спинку кровати, медленно поставил ноги на холодный пол. Капельница давно была отсоединена, но в вене ещё чувствовалась тонкая игла — он выдернул её с тупым раздражением, не обращая внимания на выступившую каплю крови. Шаги до балкона были сложны. После стольких лекарств он только и мог ковылять, цепляясь за стены, за косяк, проклиная собственную слабость и то, что он вообще встал. Но голос тянул его, как нить Ариадны — сквозь боль, сквозь темноту, сквозь желание просто лечь и закрыть глаза. Когда он дошёл до приоткрытой двери, Ацуши поднял голову. В лунном свете его лицо казалось выточенным из слоновой кости — бледное, сосредоточенное, с глазами, которые в этом тусклом сиянии казались не золотыми, а тёплыми, медовыми. Он не удивился появлению Акутагавы. Словно ждал его. — Ты зачем встал? — спросил тихо, без упрёка. Только усталое, почти привычное беспокойство. — Тебе нельзя. Акутагава не ответил. Он прислонился плечом к дверному косяку, тяжело дыша, и уставился на раскрытую книгу в руках бывшего напарника. Та самая — «Звёздные карты и мифы Древней Греции», потрёпанный тёмно-синий переплёт. — Не спится? — спросил он хрипло, игнорируя вопрос Ацуши. Тот кивнул, снова опуская взгляд на страницы. — Я думал... может, если пойму, что там, наверху, на самом деле, мне станет легче. Вот я и ищу то, в чём нуждаюсь. Акутагава, превозмогая боль, отклеился от косяка и, сделав два шага, тяжело опустился на пол рядом с Ацуши. Балкон был маленьким — их плечи почти соприкасались. Холодный ветер с порта трепал волосы, но ни один из них не пошевелился, чтобы уйти. — Что ты уже нашёл? — спросил Рюноске, глядя не на книгу, а на профиль Ацуши. Тот, не поднимая глаз, начал перечислять, водя пальцем по небу, которое виднелось над крышами: — Вон там, почти на юго-западе, ещё не село — Орион. Три звезды в ряд — это его пояс. Говорят, это был великий охотник, которого боги поместили на небо. Сейчас он клонится к закату — значит, весна вступает в свои права, и скоро он совсем исчезнет до следующей зимы. — Голос Ацуши звучал ровно, почти напевно. — А вот это, чуть выше и восточнее... это Регул. Сердце Льва. Царское созвездие, самое яркое в апрельском небе. Акутагава молча слушал, впервые за долгое время не чувствуя ни раздражения, ни желания перебить. Ацуши говорил странно — не как на уроке, а как человек, который рассказывает сказку. — А это, — Ацуши чуть повернул голову и указал куда-то вверх и на восток, где высоко над горизонтом мерцали россыпи звёзд, — это созвездие Девы. Его главная звезда, Спика, означает «колос». В древности по ней определяли время сбора урожая. — Он помолчал. — Интересно, люди правда смотрели на эти огни и решали, когда сеять, а когда жать? Как будто звёзды заботились о них. — Это просто свет, — тихо сказал Акутагава. — Газ, пыль, термоядерные реакции за миллионы световых лет. — Знаю, — так же тихо ответил Ацуши. — Но я не хочу думать о термоядерных реакциях. Я хочу думать о том, что где-то там, в этой бесконечности, кто-то тоже смотрит на те же самые звёзды и, может быть, чувствует то же самое. Что мы не одни. Акутагава отвернулся, но не потому, что ему стало стыдно или неловко. Просто в этот момент что-то кольнуло в груди. — Ты слишком сентиментален, — пробормотал он. — А ты слишком холоден, — парировал Ацуши без злости, с лёгкой, едва заметной улыбкой в уголках губ. — Но мы оба здесь, в середине ночи, смотрим на звёзды. Значит, разница между нами не такая уж большая. Тишина снова опустилась на балкон, но теперь она была другой — не враждебной, а какой-то... правильной. Акутагава, сам не осознавая, что делает, прислонился затылком к холодной стене и поднял голову к небу. — Лев, — сказал он вдруг. — В апреле он почти в зените. Его легко найти, если знаешь, где искать. Вон тот ковш — Большая Медведица, если от её ручки провести линию на юг, упрёшься прямо в Регул. Ацуши обернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде надежды. — Покажешь? Акутагава хотел сказать «нет». Или «это не моя забота». Или просто промолчать. Но вместо этого он медленно, будто боясь спугнуть что-то хрупкое, поднял руку и указал пальцем в южную часть неба, туда, где над крышами портовых складов висела яркая, одинокая звезда. — Видишь эту, самую яркую на юге? Это Спика. А чуть левее и выше — четыре звезды, похожие на неправильный ромб. Это тело Девы. Если присмотреться, можно увидеть, что она будто склоняется над горизонтом. Ацуши прищурился, подавшись вперёд, и вдруг его лицо осветилось улыбкой — такой искренней, такой открытой, что Акутагава на секунду забыл, как дышать. — Вижу! — выдохнул тигр. — Она там! Правда, как ты и сказал. Он повернулся к Акутагаве, сияя, и в этом сиянии не было ни капли фальши. Только чистая, неподдельная радость от маленького открытия — от того, что он нашёл то, что искал. И что ему в этом помогли. — Спасибо, — прошептал Ацуши, глядя прямо в серые глаза, которые в лунном свете казались почти серебряными. — Спасибо, Рюноске. Акутагава замер, а потом резко отвернулся, почувствовав, как что-то горячее и незнакомое разливается под рёбрами, там, где спал Расёмон. — Это ведь просто астрономия. Начальный курс. Ацуши не ответил. Он снова смотрел на звёзды, но улыбка не сходила с его лица. Весеннее небо над Йокогамой было усеяно тысячами огней — Лев, Дева, Большая Медведица, Волопас, медленно плывущий с востока. Каждое созвездие имело свою историю, свою жизнь, свой путь. Ночной ветер шевелил их волосы, где-то далеко в порту ухал буксир, а звёзды над Йокогамой сияли всё так же холодно и бесконечно. Но на маленьком балконе лазарета Портовой мафии было тепло. Странно, неправильно, вопреки всему — тепло. И ни один из них не решался пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий, невозможный момент, который, казалось, длился вечность. А потом Акутагава чихнул — от холода, сквозняка и от того, что его больное, потерявшее слишком много крови тело наконец напомнило о себе. Ацуши вздрогнул и тут же, не думая, вскочил на ноги, кинулся в палату и притащил одеяло, накинув его на Акутагаву до подбородка. — Я не инвалид, — глухо произнёс Акутагава и уже хотел сбросить одеяло из принципа, но Ацуши вдруг… дал ему лёгкую затрещину. — Эй, — воскликнул Акутагава через пару секунд замешательства. — За что?! — Хватит дурью маяться, — он снова натянул одеяло на Рюноске. — Сколько можно выпендриваться? Сиди тихо. Акутагава рыбой пялился на Ацуши, который как ни в чём не бывало приземлился рядом. — Акутагава, научи меня звёздам. Рюноске поразился во второй раз. — Ты… чего? Ацуши приподнял бровь. — Ты ведь услышал. Давай, Акутагава! У тебя никогда не будет такого же старательного ученика, как я, не теряй шанс. С чего начнём? Рюноске посмотрел на него, потом на небо, потом снова на Ацуши. В третий раз поражает. Через несколько минут раздумий он вздохнул. — Для начала закрой книгу. — Что? Но как же… — Книга — это теория, — перебил Акутагава. — Ты её уже прочитал, я надеюсь. Теперь смотри на небо. Звёзды не читают, Тигр. Их видят. Ацуши послушно закрыл учебник и поднял голову. Небо было чистым, как по заказу — ни облачка, только бесконечная чёрная глубина, усыпанная миллиардами светящихся точек. Город внизу гудел, но здесь, на высоте, шум казался далёким и неважным. — Видишь ту яркую звезду на северо-западе? — Акутагава поднял руку, указывая направление. Ацуши проследил за его пальцем и кивнул. — Это Вега. Главная звезда в созвездии Лиры. До неё двадцать пять световых лет. То есть свет, который ты видишь сейчас, отправился в путь, когда твои родители ещё не были знакомы. У Ацуши перехватило дыхание. — Двадцать пять лет?.. — Это рядом, — усмехнулся Рюноске. — Посмотри на восток, чуть выше горизонта. Видишь красноватую звезду? Это Антарес. Сердце Скорпиона. До неё шестьсот световых лет. Когда её свет только начал путешествие к Земле, люди ещё верили в богов и приносили жертвы на каменных алтарях. Ацуши смотрел на крошечную красную точку и пытался осознать эти цифры. Шестьсот лет. Полтысячелетия. Свет шёл всё это время, чтобы сейчас, в эту самую секунду, упасть в его глаза. — Это… невероятно, — прошептал он. — Это называется масштаб, — поправил Акутагава. — То, чего людям так не хватает в повседневной жизни. А там, — он кивнул вверх, — там всё это не имеет значения. Звёздам плевать на наши дрязги. Они были задолго до нас и будут ещё долго после. Мы — просто пылинки в их свете. Ацуши молчал, переваривая. Рюноске тем временем продолжил, и голос его, обычно резкий и колкий, стал ровным, почти завораживающим. — Созвездия — это способ древних людей ориентироваться в хаосе. Они видели точки и соединяли их линиями, придумывали истории, чтобы запомнить. Чтобы передать знания и не сойти с ума от одиночества в бесконечности. — Как Кассиопея? — тихо спросил Ацуши. — Да. Эфиопская царица, похвалявшаяся своей красотой. Разгневала нереид, те пожаловались Посейдону, и тот наслал на страну чудовище. Чтобы спасти народ, царь Цефей приковал свою дочь Андромеду к скале — на съедение монстру. Но её спас Персей, убивший чудовище и женившийся на Андромеде. А Кассиопею боги приковали к небу — вечно кружиться вокруг полюса, полгода вверх ногами, в наказание за гордыню. — Жестокая история, — заметил Ацуши, который отчасти слышал её от Накахары. — Греки любили жестокие истории. В них хоть какой-то смысл есть, — Акутагава отпил чай. — В реальной жизни страдания часто бессмысленны. А в мифах — всегда за что-то. Думаю, это утешает. — А это что? — спросил он, указывая на россыпь звёзд чуть выше. — Плеяды, — ответил Акутагава. — Семь сестёр. Дочери Атланта и океаниды Плейоны. Орион преследовал их, и Зевс, чтобы спасти, превратил в голубей и вознёс на небо. Сейчас их видно шесть — одна из сестёр, Меропа, вышла замуж за смертного и спряталась от стыда. Или, по другой версии, это Электра, которая не может смотреть на падение Трои, потому что её сын был основателем этого города. — Она прячется от горя? — тихо переспросил Ацуши. — Да. Даже на небе можно спрятаться, если боль слишком сильна. Ацуши перевёл взгляд на Акутагаву. Тот смотрел в небо, и его лицо в свете звёзд казалось высеченным из мрамора. Красивым и пугающе спокойным. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил Ацуши. Рюноске помолчал, прежде чем ответить. — В трущобах, где я вырос, не было ничего. Грязь, голод и смерть. Я забирался на крыши и смотрел на звёзды, просто чтобы не сойти с ума. Потом, когда меня взяли в мафию, нашлась одна книга в старой библиотеке. Я её украл и читал каждую ночь, когда не мог спать. А не мог я спать почти всегда. — Ту книгу? — догадался Ацуши. — Да. Ту самую, что Накахара-сан отдал тебе. — Акутагава перевёл взгляд на него, и в серых глазах мелькнуло что-то, похожее на смущение. — Он хранил её всё это время. Я думал, она потерялась, а он… видимо, знал, что я её увижу. Ацуши прижал книгу к груди, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я верну, — пообещал он, — когда прочитаю. — Не надо, — Акутагава покачал головой. — Я её уже наизусть знаю. Пусть у тебя будет. Как… ну, не знаю. Это вроде подарками называют? Ацуши улыбнулся — широко, открыто, как умел только он. — Спасибо. — Да хватит благодарить, — прошипел Рюноске, отворачиваясь. — Смотри лучше вверх. Вон там, левее, видишь тусклое пятнышко? Это галактика Андромеды. Ближайшая к нам. Через несколько миллиардов лет она столкнётся с Млечным Путём. — Столкнётся? — ахнул Ацуши. — И что будет? — Ничего особенного. Звёзды слишком далеко друг от друга, чтобы реально сталкиваться. Они просто смешаются, затанцуют новый танец. Родятся новые светила, а может, и новые планеты. И где-нибудь там, через миллиарды лет, кто-то будет сидеть и смотреть на небо так же, как мы сейчас. И даже не узнает, что когда-то две галактики встретились. Ацуши смотрел на тусклое пятнышко, едва различимое глазом, и думал о том, что эта крошечная точка — целый мир, миллиарды звёзд, миллиарды возможностей. И что когда-нибудь их мир встретится с этим миром. — Это так… красиво, — прошептал он. — И так страшно. — Почему страшно? — Потому что мы такие маленькие. А там — бесконечность. И мы ничего не можем с этим сделать. — Именно поэтому это не страшно, а освобождает, — возразил Акутагава. — Если мы такие маленькие, то и наши проблемы — такие же маленькие. В масштабе вселенной нет разницы между войной мафий и муравьиной дракой. Нет разницы между жизнью и смертью. Всё — просто движение материи. Прими это — и станет легче дышать. Ацуши повернулся к нему. В свете звёзд глаза Рюноске казались почти серебряными. — Ты правда так думаешь? Или просто хочешь себя в этом убедить? Акутагава усмехнулся — беззлобно, почти тепло. — Ты слишком много думаешь о том, что я думаю. — А ты слишком мало думаешь о том, что чувствуешь, — парировал Ацуши. Они смотрели друг на друга, будто чего-то выжидая. Немного с вызовом. — Ладно, — первым отвернулся Акутагава. — Хватит философии. Смотри сюда. Видишь треугольник из трёх ярких звёзд? Это Летний треугольник. Вега, Денеб и Альтаир. Про них тоже есть легенда. — Расскажи, — попросил Ацуши, пододвигаясь ближе. И Акутагава рассказал. Про пастуха Альтаира и ткачиху Вегу, которых разлучила река небесная — Млечный Путь — и которые могут встретиться только раз в году, седьмого дня седьмой луны, когда сороки строят для них мост из своих крыльев. Про Денеб, который стоит на страже этого моста. Про то, что в Японии этот праздник называется Танабата, и что в эту ночь принято загадывать желания. Ацуши слушал, затаив дыхание. Перед ним открывался целый мир — мир, где боги ходят среди людей, где любовь сильнее расстояний, где даже разлука может быть прекрасной, если в конце концов ждёт встреча. — А ты когда-нибудь загадывал желание на Танабату? — спросил он, когда Рюноске замолчал. — Нет. — Почему? — Потому что желания сбываются только у тех, кто в них верит. А я не верю. — А если бы поверил? Что бы загадал? Акутагава долго молчал, глядя в небо. Ацуши уже думал, что ответа не последует, когда тот тихо сказал: — Чтобы Гин жила спокойно. Чтобы ей не пришлось проходить через то, через что прошёл я. Ацуши почувствовал, как сердце сжалось. Это было так просто, так по-человечески, что на миг он забыл, кто сидит рядом. Забыл про плащ, про Расёмон, про репутацию безжалостного убийцы. Перед ним сидел просто старший брат, который хотел для сестры лучшей доли. — Это хорошее желание, — тихо сказал Ацуши. — Оно обязательно сбудется. — С чего ты взял? — Потому что такие желания не могут не сбываться. Они слишком… правильные. Акутагава посмотрел на него долгим взглядом, потом снова уставился в небо. — Ты неисправимый оптимист, Тигр. Это опасно. — Знаю, — улыбнулся Ацуши. — Но знаешь, глядя на всё это, — он обвёл рукой небо, — понимаешь, что быть оптимистом не так уж глупо. Потому что если даже галактики могут столкнуться и породить что-то новое, то и у нас есть шанс. — Шанс на что? — На то, чтобы всё наладить. Чтобы найти своё место. Перестать бояться себя. Акутагава ничего не ответил. Но когда Ацуши через минуту покосился на него, ему показалось, что уголки губ Рюноске чуть приподняты. Они просидели на балконе до полуночи. Акутагава показывал созвездия, рассказывал мифы, объяснял, как по звёздам находить дорогу, как определять время, как предсказывать погоду. Ацуши впитывал каждое слово, как губка, задавал вопросы, переспрашивал, уточнял. И чем дальше, тем больше он понимал, что за холодной маской скрывается человек, который видит мир совсем иначе. Глубже, трагичнее, но при этом — умеющий находить красоту даже в бесконечном холоде космоса. Когда они наконец поднялись, чтобы уходить, Ацуши не мог перестать улыбаться. — Спокойной ночи, — добавил Ацуши с улыбкой в голосе на выходе из палаты. Рюноске вздрогнул. — Угу… И тебе.