Попробуй, нагни меня, альфа!

      Чонгук шагнул между канатами с глазами, в которых горел настолько смертоносный, нескончаемый огонь, что судья, кинув один косой испуганный взгляд, невольно попятился назад от греха подальше. Дома его ждали три сына-омеги и муж, поэтому умирать сегодня он точно не планировал.       Дальнейшие же события для облепихового альфы происходили, как во сне при температуре тридцать девять градусов: представление бойцов ведущим мероприятия потонуло где-то в закоулках тумана сознания, даже не отпечатав там данные о том, как же зовут парня напротив. А правда…зачем ему сейчас эта информация? Соперник же просто статист, просто рассеянный прозрачный фантом, рябящий от колебаний воздуха, просто «ступенька», которую надо перешагнуть, дабы вознестись в райские клубничные кущи и получить желанный приз. Мгновение и гонг пробил барьер тишины, воцарившейся перед поединком. Словно бык, раззадоренный матадором, Чонгук ломанулся навстречу «сахарной тростинке», и первым же ударом сломал противнику защиту, как будто та состояла из хлипкой фанеры. Отголосок этой атаки задел и висок безвинного парниши, которому не посчастливилось в тот день попасть под каток, именуемый Чон Чонгуком. И на этом всё. Первый соперник повержен. Альфа даже не вспотел. Судья поднял руку, знаменуя его победу. Залу пришелся по нраву доминантный, быстрый нокаут, поэтому народ на трибунах горланил настолько пылко и самозабвенно, что складывалось впечатление того, что они стремятся каждое оконце в помещении изничтожить силой единого крика. Чонгук не удостаивал ни одного из болеющих ни толикой хоть такового внимания, ведь его мир крутился вокруг одного «объекта» на данном мероприятии. Этот объект находился около края ринга, в самом тёмном месте, аки главный антагонист в супергеройской игре, сверкая своими идеально уложенными розовыми патлами. Альфа, нахмурив брови, на которых, чуть погодя, всё-таки образовалась потовая испарина, сканировал все детали, которые отражались на лице и в поведении Тэхёна. Или те детали, которые тот хотел, чтобы брат увидел — скрещенные на груди руки, тяжелый, одобрительный взгляд и та самая, обещающая ухмылка, от которой слабели колени и поднималось артериальное давление.       Омега благосклонно кивнул с прямым подтекстом, который даже и не пытался скрыть, в духе «продолжай, братишка. Я жду», заставляя Чонгука медленно сглотнуть, а затем слишком быстро отвернуть голову, избавляясь от лицезрения этого цветастого экспоната. Долгий контакт глаз с любой частью тела Тэхёна вызывал в нём чрезмерно много эмоций: горячих, противоречивых, почти болезненных, с которыми надо было бы смириться и свыкнуться, как с хронической болью в коленном суставе или пояснице, но это не представлялось возможности осуществить. Слишком обнажённым он себя ощущал перед этим омегой. Обнаженным не в плане примитивной физики, хотя и там, альфа уверен, розовласый преуспел за дни гона, а, прежде всего, в духовном. Он читал Чонгука, как открытую книгу, написанную максимально незатейливым, простым языком без каких-либо аллегорий и идиом. Словно букварь для первого класса с пёстрыми картинками, где крупными буквами выведено: «Я привык жить так, и никак иначе». «Мне нравится, но я не могу». «Почему не могу?» «Потому что я… Не знаю…потому что мне нужен тот, кто схватит меня за шкирку, и покажет, что допустимо противоположное развитие событий».       Неужели альфа реально всю жизнь жил по одной схеме недалекого создания с мышлением амебы? Неужели он может быть просто Чонгуком, а не альфой Чонгуком, который пышет тестостероном? Пышет — да, именно так. Не выделяет, не вырабатывает, а пышет, как переполненный сосуд, из которого хлещет через край, заливая всё вокруг заскорузлой мужественностью. Пышет так, что тошнит кислой горечью. Пышет так, что каждое утро он просыпается с единственной мыслью: «Я должен быть сильным, потому что если я не буду сильным, кто я вообще?» Чонгук судорожно выдохнул, чувствуя, как в груди разрастается что-то непонятное: возможно, стыд, возможно, облегчение, а, возможно, банальная лёгкость. Как будто он всю жизнь носил тяжёлый, латунный доспех, а Тэхён просто притащился с зубилом и прорезал в нем огромную такую дырень. Но и ее хватило, чтобы дышать стало посвободнее. — Чёрт… — выругался облепиховый альфа, встряхнув головой до ярких вспышек перед глазами. Он на турнире, а не на приеме у психолога: размышлениями можно заняться и попозже в более подходящих для этого условиях.       Закусив губу, Чонгук, переключил свои мысли на свежеполученный факт: судя по реакции Тэхёна, он всё делает правильно. Это знание для альфы разожгло внутри еще большую мотивацию как можно быстрее покончить с соперниками. Будучи простимулированным нужной дозой поощрения от патлатого братца, окрыленный парень повернулся к выходу с ринга, чтобы ненадолго взять передышку и успокоить своих «бабочек в животе» (или, проще говоря, член, который жил своей отдельной жизнью и не думал униматься, привставая каждый раз, когда Тэхён смотрел на него так, как тигр на невинную лань: с самым настоящим голодом и с желанием поглотить без остатка). Отдыхать ему долго, в прочем, не пришлось: через каких-то десять минут, которые растянулись в целую вечность — он уже в самом деле подумывал пойти и намекнуть ведущим, что перерывы стоило бы делать поменьше раза в четыре — Чонгук выпорхнул боксерским челноком на бой номер два.       Что за перец перед ним тут пытается зайти в оборону? Какая-то тень, размытый силуэт с поднятыми кулаками, которая еле-еле волочит ноги по рингу. Это точно боксёр или огромная улитка? Альфе было похер. Катастрофически, абсолютно, до зубовного скрежета похер на него. На его технику, на его защиту, на жалкие попытки контратаковать и навязать свою «игру». Чонгук в какой-то степени считал эти старания жалкими, убогими, лишенными всякого рода шанса на положительный исход, поэтому снисходительно усмехался уголком губ, пока затуманенный взгляд блуждал по замыленной точке, ища возможности всадить один удар и отправить очередного «статиста» в Вальгаллу. Тело, повинуясь отработкам Тэхёна — а этот розовый садист объяснял всё очень доходчиво, иногда даже слишком доходчиво: до белесых пятен на трусах после тренировки, — двигалось плавно, без ненужной суеты и лишних трат энергии. Облепиховый альфа дождался момента, когда соперник открылся. Вложив всю накопившуюся ярость и бурлящее сексуальное напряжение, он торпедировал удар через блок прямо по челюсти бедолаги. Кость после такого покушения на свою целостность не выдержала и хрустнула, а противник прилёг «отдохнуть» на настил мертвенным грузом. Зал излюбленно выдал максимально громкую и бурную реакцию, обильно сыпля флюидами обожания и восхищения своим кумиром. А Чонгук ушел в глубокие размышления в пучины своего разума. Он досадливо насупился, нахмурив брови до того, что между ними залегла глубокая вертикальная складка, и сложил губы в одну линию, глядя на поверженное тело, которое дёргалось в судорогах, как случайно выброшенная морем рыба на засушливом берегу. И этот оболтус забрал слишком много времени. Три минуты первого раунда — при хорошем раскладке дел, альфа верил, что он потратит столько в совокупности на трёх соперников вместе взятых, а тут…что-то явно идёт не по плану. Каждая лишняя секунда здесь, на ринге, — это секунда, которую он вычеркнул из своей жизни. Просто взял и вычеркнул, как корректором замазал, как ластиком стёр, как ножницами вырезал из плёнки драгоценного времени. Не проводя её там, где хотел на самом деле. Там. Между ног Тэхёна. Незаметно даже для себя самого, Чонгук облизнул пересохшие губы, орошая потрескавшуюся кожу росой из слюны. И в тот же миг его тело совершило движение, на которое он не давал разрешения: альфа подмахнул задницей сначала вперёд, а потом назад — совсем незаметно для постороннего глаза, но достаточно отчётливо, чтобы самому почувствовать это скользящее, обжигающе-приятное трение. Он, пребывая в фантазиях, нанизывался на воображаемый тэхёновский член, и этот призрачный толчок отозвался где-то глубоко внутри горячей, тянущей волной. « — Что ж…я уже перестал чему-то удивляться, — пронеслось в голове Чонгука, когда он осознал, что только что сделал, — Тихо шифером шурша крыша едет не спеша…». Щёки вспыхнули предательским румянцем: к счастью, алые отсветы софитов над рингом сглаживали покраснение, маскируя их под очередные выверты освещения. Альфа резко выпрямился, делая вид, что поправляет пояс, и уставился на табло, надеясь, что никто из зрителей не заметил эту чудесатую пантомиму. Осталось три ебучих боя. Почему столько много? Почему организаторы не могли сделать так, чтобы он сразу попал в финал? Почему эти бездари, эти ходячие мешки с костями, продолжали лезть на его территорию, отнимая драгоценные минуты, которые он мог бы провести, уткнувшись носом в розовую макушку и выгибаясь под чужими, такими правильными, такими желанными руками? Взгляд альфы, проделав дугу от экрана, примагнитился к розовласому искусителю. Тот стоял всё так же, замерев с руками на груди и плутовской полуулыбкой, которая стремилась покинуть пределы лица. Но теперь омега чуть приподнял бровь, как бы говоря: «Шустрее, братишка. Кончай тянуть кота за причиндалы.» Чонгук, подгоняемый «наградой» и розовласым омегой, чуть ли не кроличьими прыжками проскакал к раздевалке, походя на мальчишку, которому сильно приспичило в туалет, но при этом он недавно приобрел новенькие брюки и боялся сделать лишнее движение, дабы раньше времени не справить нужду и не отправить предмет одежды в мусоропровод. Ноги сами пружинили в коленях, бёдра сжимались и разжимались, а задница виляла из стороны в сторону. С такой экстравагантной походкой любой другой человек на планете Земля выглядел бы, как умалишенный любитель дедовского самогона после пары стопок новой партии алкоголя, но Чонгук, покрытый потовыми ручейками, с горящими глазами и прикушенной губой, походил на натянутую тетиву: ещё миг — и она полетит. Тэхён явно видел это, ибо нарочито громко рассмеялся своим басовитым смешком, перебив тем самым звуки, издаваемые шебутной компашкой альф-болельщиков в первом ряду: их улюлюканье, одобрительные выкрики и пьяные свистки вмиг превратились в белый шум, потому что низкий, почти мурлыкающий бас Тэхёна заполнил собой всё пространство вокруг. Кто-то из мускулистых болельщиков даже обернулся на источник звука с недоумением и лёгкой обидой на наглого омегу, посмевшего перевести на себя все внимание от их коронной поддержки. А затем Тэхён также наигранно-слащаво склонил голову набок, томно прикрыв свои медовые глазищи, и отчётливо выдал выходящему с ринга облепиховому альфе, чтобы тот уж точно не проронил мимо ушей ни словечка: — Ты такая очаровашка, когда торопишься… — голос омеги вибрировал на басах, обволакивая, как дорогая шелковая ткань, — Куда же ты так спешишь, братишка? Я же никуда не ухожу. Слова долетели до Чонгука так, будто Тэхён говорил прямо в его ухо, как совсем недавно в раздевалке. Очаровашка. Его назвали очаровашкой… Секунда осознания, и альфу всего передернуло с головы до ног одним щекочущим импульсом: миллионы мелких игл уткнулись в каждый чертов нерв в его теле, заставляя чуть ли не биться головой от диссоциативного рода чувств. Эта «изнеженная белиберда», как он звал такие выражения про себя, мысленно осуждающе сплевывая через плечо, царапнула по самолюбию, ударила по знакомой, бывшей уже картине мира, в которой он жил до недавнего времени, где альфы не бывают «очаровашками» — но одновременно с этим в животе разлился горячий, тягучий ком, который Чонгук не мог ни извергнуть из себя, ни искоренить. Мурашки пробежали по затылку, распространились по шее и ушам, и спустились на плечи, рассыпавшись по рукам острейшими шипами. Он превратился в неодушевленный предмет, сбитый с ритма своих нервных подпрыгиваний. В голове отпечаталось что-то среднее между «заткнись» и «скажи ещё», но ни одно из этих желаний не вырвалось наружу. А пыталось очень усердно, и второй вариант ответа казался до боли правильным. Губы Чонгука даже разошлись в стороны сами собой в беззвучном «скажи…», которое невесомо повисло в воздухе, но вместо продолжения он резко отвернулся, встряхнув головой, будто отгонял помутнение рассудка, и покинул пределы зала быстрым полушагом-полубегом. Но кончики ушей выдавали его: они горели сигнальным факелом, изо всех сил притягивая к себе все внимание. И Тэхён это, конечно, видел. И видел то, что хотело сойти с губ брата, но так и не нашло выхода. Дабы не рассмеяться садистически громким смехом злодея из фильмов, выплеснуть свои эмоции омега решил в кулачок. Жест получился почти по-детски шаловливым: костяшки прижаты к губам, пальцы собраны в неплотный кулак, а щека чуть приподнята от скрытой дурашливой радости. Но если бы кто-то заглянул в глаза Тэхёна, то всем бы сразу стало понятно, что патлатый ликует от торжества, упиваясь властью над тем, кто еще недавно с пеной у рта рвал и метал за «мужественность альфы». Омега чуть покачал головой, как бы говоря сам себе: «Ну что за прелесть», но Чонгуку так и не суждено было этого увидеть.

***

      Третий соперник уже поднимался на ринг, дрожа всем существом, ибо прошлых его побратимов постигла прескверная участь «целоваться» губами с настилом. Он уже ментально приготовил для себя уютное местечко в карете скорой помощи рядышком с остальными поверженными, уповая на свою удачу хотя бы обойтись в этом раз без сотрясений и переломов. Чонгук, видя сконфуженное лицо противника, поморщился в омерзении — не в его кодексе до начала боя сдаваться и ныть, словно дитё, у которого украли конфетку — и посмотрел на «сухарика», как голодный волк смотрит на паршивую овцу, которая встала между ним и молоденьким барашком на кукурузном откорме. — Давай, — прорычал, поднимая ввысь руки, и для пущего эффекта поманил пальцами паренька напротив, призывая его к активному началу боя, — Быстро. У меня нет времени на тебя. Гонг. Чонгук выбежал вперёд, нанося левый боковой с наскока, которым при желании можно было сломать скорлупу кокоса. И «скорлупа» в виде черепной коробки очередного доходяги дала трещину: парень за секунду морской «звёздочкой» разложился по рингу, закатив глаза до полностью белых белков, из-за чего складывалось впечатление, что он Богу душу отдал.       — Тэхён, черт возьми, ты как так своего брата-то натренировал… — главный тренер сборной сидел на скамейке у самого центра эпичных баталий, разинув пока не вставную челюсть, и не мог поверить в такую ярую прыть. Его глаза расширились до предела, пока он наблюдал, как альфа отправляет в нокаут очередного соперника. Те падали один за другим, как кегли, даже не успевая понять, что произошло, — Как, блять… Мне на пенсию что ли уходить надо, а тебя в главные тренера ставить? — Я думал, ты неистово сношаешь Чонгука этими своими новомодными, хитроумными методиками ведения обучения. Он в последние дни больше походил на контуженного, чем на бойца, а оно вон как оказывается… — встрял в разговор рядом стоящий Хёнджин, подбоченясь, словно женщина на девятом месяце беременности, — Колись схемой тренировок. Сейчас весь уник чемпионами заделаем! — хлопнул розовласого хитреца по спине, затем разглаживая место шлепка чуть вспотевшей ладонью. Тэхён, несмотря на вопросы, адресованные его персоне, не сводил глаз с Чонгука, наблюдая за каждым его движением и изменениями эмоций на лице, чуть ли не мурча от глубокого блаженства. Если бы омега мог пританцовывать, он бы незамедлительно занялся этой затеей, благо повод имелся: дрессура братца прошла, как нельзя, по маслу. — В том то и дело, что не сношал… — залихватски фыркнул, пожав плечами Тэхён, — Но не буду открывать все свои карты, — с деланной скромностью развел руками в стороны, мол «сами понимаете, тренерские секретики, все дела», — Просто кто как не я знает, как правильно надавить на своего же брата. Губы патлатого изогнулись в подобии самодовольной ухмылки полной множества тайн, которые он не собирался раскрывать ни одному живому существу. Тренер хмыкнул, поджав нос, и покачал головой, но задавать лишних вопросов дальше не стал. Он слишком давно в этом спорте, чтобы понимать: есть вещи, которые не объяснишь ни одной тренировкой, ни одной методикой обучения. Есть связи, которые куются не в зале, а где-то глубже — там, где кровь, боль и запретные желания переплетаются в узел, который так просто не распутать. — Ладно, — буркнул тренер, резко отворачиваясь, — Не моё дело. Главное — результат. А результат, чёрт возьми, впечатляет. — Эх, старик, что-то ты рано сдал позиции, — положил свою ладонь на плечо тренера Хёнджин, легко сжимая крепкие, несмотря на возраст, кости, — Еще чуть-чуть, и мы могли бы постичь секрет взращивания идеального бойца из первых уст, — деланно насупился, огорчаясь тому, что мужчина стушевался.       Тэхён же пропустил мимо ушей диалог двух людей, возвращаясь обратно в свой мир, на ринг, где Чонгук, размазывая пот по лицу, готовился к четвёртому бою, энергично распрыгиваясь на месте, чтобы мышцы не успели остыть и закрепоститься. Вид его был далёк от того, в котором он пребывал в самом начале турнирной сетки, но оно и не удивительно: три соперника, коих он изничтожил, как низших существ из какой-нибудь дарк-фентези игры, всё-таки забрали процент его телесных сил. Правда, при всем этом глаза альфы даже и не думали затухать, продолжая гореть решительным, адреналиновым огоньком.       Четвертый соперник упал на ринг спустя десять секунд от звука гонга, даже не успев нанести ни одного удара. Без приколов, судье даже пришлось на камере повторы смотреть, дабы удостовериться в этом непреложном факте. Оппонент толком не понял, что с ним произошло, оказавшись в глубочайшем нокауте, из которого его выводила целая команда современных спортивных целителей. Весь сценарий этого боя был донельзя прост и в то же время безумен. «Здоровый детина» в мире «сухарей», который имел объем бицепса на ноль целых три десятых миллиметра больше, чем у остальных, подошёл к Чонгуку с настроем, совершенно не вязавшимся с поединком. Видимо, желая отдать дань уважения его предыдущим трём победам, он на своих трясущихся поджилках приблизился к облепиховому парню, и протянул левую руку в перчатке для традиционного «стукнуть кулачок», тем самым желая показать, что он не враг, а коллега, спортсмен, уважающий сильного визави. Но в тот конкретный день Чонгук не разделял его желания пиетета. Какое там уважение, ритуалы и прочая ересь, когда воспаленная голова и головка требуют снести очередного «сухаря» для достижения определенной цели? Тратить силы и жесты на летающую возле него мошкару — это предательство собственного тела, которое требовало в себе и на себе одного патлатого мудилу, который глаз с него не сводит. Поэтому, когда соперник протянул руку для удара кулачками, Чонгук сделал резкий шаг вперёд — с небольшого наскока сократил дистанцию до средней, пропуская мимо сознания удивлённый взгляд противника, а потом закинул левый оверхенд. Удар пришёлся прямо в висок бедного парня, приближая того аккурат к батюшке Альцгеймеру.       Нависнув над разгромленным задохликом, Чонгук медленно повернул голову туда, где у канатов стоял розовый омега. Почему-то на протяжении всех поединков ему отчаянно, до дрожи в теле, нужно было одобрение в глазах этой сучки, ибо без него альфа не шел бы так рьяно вперед, ломая соперникам лица и, возможно, ясную умственную деятельность в старости. Патлатый братец ака «манящая награда» сейчас стоял, закатив глаза, мол «не многовато ли ты знаков внимания у меня просишь, Чонгуг-и?», а затем чуть заметно кивнул — едва уловимым движением головы, которое могли заметить только те, кто ждал этого явления. Чонгук протяжно выдохнул с облегчением и новым зарядом злой, голодной энергии, которая перла фонтаном, заставляя всего дергаться, как паралитика. Он не получил ни слова, ни улыбки, ни ухмылки, но получил кивок. И этого было достаточно, чтобы воспрять духом, и собраться на заключительный, пятый бой, который отделяет их от извращенного сношения под сводами университетского купола.       На последний бой турнирной сетки Чонгук выплыл под произвольную хип-хоп композицию, которая была вытащена им наспех с просторов Спотифая и передана организаторам, как трек, под звуки которого он стремительно будет двигаться прямиком к победе. План на бой был максимально лаконичен по аналогии с прошлыми поединка и вмещал в себе ровно три пункта: не растягивать. не выпендриваться. не давать сопернику шанса даже поднять руки. Просто — зайти, ударить, закончить. Всё. Чонгук шел к рингу, раздавая на автомате всем «пятюни», после которых альфы и омеги буквально либо впадали в ступор, ошалело глядя на свою ладонь, либо визжали так, что свинья нерезанная позавидовала бы. Кое-кто даже целовал собственную благословленную Чонгуком руку после акта касания, но этим занимались уж максимально «странные» индивиды, коих альфа постарается обходить десятой дорогой в будущем. Сейчас же на них трижды похуй: пусть хоть кипятком ссутся, главное, чтобы не мешали ему расправиться с пятым «сухарём». Но ничего не дается в этой жизни так легко, не так ли? Глаза Чонгука наткнулись на Тэхёна, и вид этого розовласого беса заставил его сбавить обороты и в конечном итоге замереть, ибо это был не тот Тэхён, который полтора часа назад шептал альфе на ухо грязные обещания, облизывал губы и смотрел так, как будто пенетрировал телепатически. Этот Тэхён был другим. На смену насмешливой надменности чуть сучьей натуры и дразнящей грации кошки пришла абсолютная серьезность, которую Чонгук видел на нем нечасто. Брат сейчас походил на хирурга перед сложной операцией, который полностью отдает себе отчет в том, что шуточки тут не уместны и от его действий зависит жизнь человеческая.       — Так, Чонгук, слушай меня внимательно, — сказал он, крепко сдавливая альфу руками. Пальцы омеги вцепились в налитые кровью трицепсы до жгучей боли. А Чонгук… Чонгук как будто в другой мир телепортировался: цветастый назвал его «Чонгук» вместо «Чонгуг-и». Эта мелкая деталька кольнула где-то под ребрами острым спазмом, но, естественно, показывать он своей слабости не собирался. — Чонгуг-и, приём. Земля вызывает братца, — словно почувствовав перемену настроя альфы, исправил себя Тэхён, и шагнул ближе, сокращая дистанцию. Чонгук моментально всполошился, исподлобья кинув взгляд в глаза розовласого. Его запах…эта клубничная рассада пустила корни во что-то запрещенное, и поменяла нежный оттенок на нечто пряное и вяжущее. Клубника и мускус. Сахар и горечь. То, от чего кружится голова и подкашиваются ноги, особенно если ты альфа на воздержании. Альфе его собственный облепиховый, кисло-сладкий запах, вдруг показался слишком инородным и диким на фоне манящего клубничного поля с вкраплениями землистого флера, который хотелось вдыхать до головокружения, до потери чертового пульса, а потом потонуть в нем, промариновавшись с ног до головы в этом аромате. — Сейчас не время думать о разврате, — отрезал Тэхён, чуть рыкнув, и влепил настолько сочный, звучный лещ аккурат по щеке брата, что тот пошатнувшись, сделал шаг в сторону, дабы поймать равновесие, а потом, ошалело пялясь на родственника, умостил свою руку на поруганную кожу лица, которая горела синем пламенем. Чонгук моргнул раз, другой, убирая пелену безумного желания, застилавшую глаза, далеко на задворки разума. — Эй, ты что делаешь? — хором в унисон пропели и облепиховый альфа, и тренер с Хёнджином, которые ринулись на выручку помятого омегой бойца, но розовласый не пальцем деланный тип: он загодя выставил свою ладонь вперед в жесте а-ля «стопэ, мужики, я тут главный, а вы так…для антуража», и сказал: — Сели оба на место, — скомандовал Тэхён абсолютно спокойным тоном, который, в прочем, не стоило воспринимать как акт доброжелательности. В подтверждении рука омеги плавно сжалась в плотный кулак, который мелко подрагивал в воздухе от натуги, а затем так же плавно разжался. Из него вытянулся в сторону, отмечая места позади мужчин, указательный палец. Туда, где стояли скамейки, где были их «роли», их законные позиции массовки. — На свои места, — добавил он уже тише, почти ласково, но от этой напускной нежности по спинам пробежали холодные мурашки, а в заднице неприятно зазудело, — И без глупостей. Я сам разберусь. — Да-да, конечно, Тэхён-щи, — и тренер, и Хёнджин нервно залепетали, тараща глаза по пять копеек на омегу. Всё желание как-то бросаться на амбразуру, чтобы оттащить от Чонгука разбушевавшегося омегу, улетучилось в трубу, оставив после себя только жидкое, противное чувство того, что они наложили в штаны, причем по-крупному. Дружная спасательная братия моментально осела на скамейки, больно стукнувшись костистыми задницами, и развернулась вполоборота, чтобы больше не лицезреть акта рукоприкладства своего друга. — Ты выживешь, братан, я в тебя верю, — одобряюще кинул напоследок Хван, уже устроившись на сидение с видом человека, который сделал всё, что мог, и теперь умывает руки. — Спасибо, друг, за заботу, — саркастично бросил Чонгук, выпрямляясь во весь свой стан. Он расправил плечи, вскинул подбородок: в нём снова проступил альфа, которого на минуту затмила растерянность. — И вам, тренер, огромное человеческое спасибо за спасение. Чонгук поклонился им в пол да так низко, что чуть не пробил головой паркет. Подвис на секунду в таком положении, давая прочувствовать насмешку, и резко выпрямился. — Зассали омегу, — голос сорвался на придушенный рык, — Какой позор. Тренер опустил глаза, а Хёнджин, нахмурив брови, выдал: — Не зассали, а тактически отступили! — объяснял, срываясь на тон выше. В этом его тоне так и звенели нотки уязвленной гордости, которую ни за что попрали столь наглыми обвинениями. Он указал пальцем вверх, махая им из стороны в сторону, будто просвещал нерадивого ученика, — Ну, ты видел, видел его демонические глазюки! Меня пробрало до самых яичек! — вздрогнул всем телом, хватаясь за сердце, как будто являлся актером бюджетного романтического фильма. — Меня, между прочим, тоже, — коротко кивнув, подтвердил и тренер, стрельнув одним косым взглядом. Чонгук посмотрел на эту перепуганную парочку, которой осталось чуть ли не в объятия друг друга прыгнуть, и, трясясь, забиться в уголочке, и скривился — в очередной раз, уже с примесью тошнотворного разочарования. — Вы жалкие…       — О, очухался наконец? — Тэхён теперь приковал свои глаза к альфе, который только что потерял веру в двоих мужчин, и сейчас стоял уперев руки в боки с видом человека, которого жестоко предали, — Хорошо. Теперь слушай. Розовласый в два шага подлетел к брату да так, что тот не успел и глазом моргнуть. Он плавно поднял руку и возложил ее на шею Чонгука. Пальцы легли на затылок чуть ниже линии роста волос, притягивая к себе максимально близко. До неприличия близко. Завидев данный акт родственного непотребства кто-то с трибун пораженно засвистел, выражая полный шок; кто-то прикрыл рот руками, а кто-то начал снимать на телефон с ярым желанием выложить свежезаписанный материал и в ТикТок и прославиться. Омеге же, кажется, было наплевать на этот внезапно возникший вокруг цирк, поэтому он даже не одарил хоть каплей внимания шумящий клубок человеческой массы. — Видишь того типа у противоположной части ринга? — спросил Тэхён, чуть сжимая кожу на шее Чонгука железной хваткой. Он ткнул пальцем вдаль, в противоположный угол, где в тени софитов маячила массивная фигура. Чонгук нехотя — потому что отрывать взгляд от лица брата, от этих проклятых, затягивающих глаз, было физически трудно — повернул голову в обозначенную сторону. И челюсть его сиюминутно устремилась прямиком к границам пола. Там, прислонившись к стойке ринга, стоял громила, который явно не вписывался в понятие «сухарик» или «тростинка». Выше Чонгука как минимум на голову, а может, и на полторы. Широкоплечий, с мощной борцовской шеей, напоминающей пивную кегу, и руками, которые, казалось, могли гнуть металл. Светловолосый, с короткой стрижкой а-ля «гопник из темной подворотни, который въебет за мелочь» и в очках — тонкая оправа, стёкла, за которыми прятались холодные, цепкие глаза. Увидев, что братья смотрят на его персону, блондин самодовольно оскалился, проведя, как оголодавший зверь, языком по верхнему ярусу зубов. Данный акт запугивания, в прочем, подействовал на двух родственных парней из рук вон плохо: они вдвоем сморщили мины в омерзении, поджимая нос, словно в их поле обоняния попали мусорные отходы. — Вот эта вот жертва слияния гусеницы и таракана, — голос Тэхёна сменил тон на октаву ниже, прозвучав довольно-таки уважительно, несмотря на гримасы, которые им строил светловолосый, — Твой следующий соперник. Парень не может закончить уник уже как лет шесть, но при этом его все эти шесть лет даже не думают отсюда пинать под сраку, — фыркнул наигранно презренно, в последний раз взглянув на блондина, и вернул глаза к Чонгуку. — А стоило бы. Умом он не блещет раз занимается вот этим вот… — альфа наморщил лоб, когда блондин высунул язык, словно детеныш-детсадовец, которого заставляют есть брокколи вместо шоколадной конфеты. — А все потому, что он, сука… — продолжил Тэхён, не обращая внимания за дурацкие вставки, — …самый сильный из тех, с кем ты встречался за всю свою карьеру. Вместе взятых. Чонгук неверяще поджал губы, чуть закатив глаза. Этот гомункул, больше похожий на пожеванную мышами картошку, чем на боксера, сильнейший соперник в его жизни? Верилось с огромным трудом. Но наблюдая за трансформацией Тэхёна из цветастого обольстителя в строгого, сосредоточенного тренера, закрадывались определённые подозрения в том, что он говорит чистейшую правду. В груди кольнуло отнюдь не в порыве страха. Волна невиданного доселе азарта захлестнула Чонгука. И где-то на периферии сознания — сомнение. А сможет ли он? Сможет. По-другому никак. Альфа даже не позволил себе додумать альтернативу — отмёл её, как назойливое насекомое, не фокусируя внимания. Потому что мысль о проигрыше кому-то, кроме Тэхёна, была не просто обидной, она была инородной, аномальной. Противоестественной, как снег посреди июля или рыба с тремя головами, которая пытается взлететь. Проиграть какому-то неизвестному кадру с филологического факультета в очках. С лицом, по которому словно экскаватором проехались, а потом потопталась целая рота солдат пока он, бедолага, лежал и думал, стоит ли вообще вставать. Это даже звучит максимально сюрреалистично. Представление этого зрелища — своего проигрыша ему — вызвало в груди альфы глубокое, почти первобытное отвращение. Оно поднялось откуда-то из желудка противной обжигающее горло желчью. Чонгук скривился, как от зубной боли, и встряхнул головой, выгоняя мерзкую картинку. Нет. Только не так. Только не ему. Чонгук не имеет права проигрывать никому, кроме Тэхёна. Эта мысль упала в сознание с пугающей ясностью — отчеканенная, как монета, которую не переплавить. Никто, кроме него, не смеет. Не потому, что филолог слаб, а Тэхён силён. А потому, что проигрыш Тэхёну… был чем-то другим. Это не было поражением в привычном смысле слова. Это было больше похоже на то, как если бы ты позволял кому-то единственному заглянуть в самую глубь — туда, куда даже сам боишься смотреть. Стыдно? Да. Унизительно? Возможно. Но это было свое, родное, выстраданное годами противостояния на ринге и за его пределами. А отдавать эту привилегию какому-то левому очкарику с филфака? Нет. Ни за что. Пошёл он в пешее эротическое. Чонгук глубоко вдохнул, расправляя плечи, и поймал себя на мысли, что его кулаки сжаты так сильно, что ногти впились в кожу до кровяных ранок. Он разжал их, провернул кисти по кругу, прогоняя онемение, и выдохнул.       Заметив явную перемену в эмоциях облепихового альфы, Тэхён, возможно уже догадывающийся, о чём тот только что размышлял, пакостенько так усмехнулся, вздернув бровь кверху. Усмешка вышла неизменно издевательской, но в её изгибе сквозило что-то привычное, то, что не менялось годами. — Теперь я узнаю своего ненаглядного братишку, — протянул розовласый с явным удовольствием, мурлычаще пропев концовку. Рука, только что лежавшая на задней части шеи Чонгука плавно перекочевала на другую территорию. Омега перехватил шею брата спереди, у самого кадыка, и сомкнул пальцы вокруг горла с нежной жестокостью, которая заставляла сердце альфы пропускать удар за ударом. Каждый палец чувствовался отдельно: указательный у левой сонной артерии, средний — прямо на кадыке, безымянный и мизинец — там, где кожа тоньше всего и пульс бьётся совсем близко к поверхности. Тэхён сдавил их в лёгком удушении: не в том, от которого темнеет в глазах, а в том, которое напоминает: Ты мой. И дерешься за меня. — Внимательно, — голос омеги упал до шёпота, но такого яростно, что воздух бурлил от наплыва энергии, —… ещё раз повторю для особо одарённых, внимательно слушай мои советы по ходу боя. Каждое слово выдыхалось прямо в губы Чонгуку так близко, что альфа чувствовал ягодную свежесть дыхания и различал отдельные ресницы на чужих веках. — Продемонстрируй всем, как хорошо ты усвоил пройденный нами материал, мой… — Тэхён сделал короткую, многообещающую паузу, вжимая пальцы чуть сильнее в кожу, словно ставя клеймо, — … подопечный. Слово «подопечный» прозвучало так, будто Тэхён говорил «мой пёс». «Моя собственность». «Тот, кто спит в моей постели и выть будет по моей команде». Чонгук должен был бы взбеситься, ведь ещё недавно он бы и пришел в ярость, разнёс ползала в щепки за такое обращение. Но сейчас, с пальцами на горле, с этим запахом, с этим голосом, вкрадывающимся под кожу… сейчас это казалось правильным. Не унижением. А местом, где ему суждено быть. — …я…я сделаю это. Обязательно, — чонгуковское дыхание замедлило темп, а ресницы тягуче трепетали, пока он неспешно вбирал в свои легкие последние всполохи клубничного запаха перед боем. — Потом, если выживешь… — губы Тэхёна дрогнули в намёке на улыбку, не добрую, не злую, а какую-то третью, от которой у Чонгука свело живот, — …мы поговорим о награде, — подмигнул, цокая языком. Альфа выдохнул. Выдох был глубоким, шумным, как у ныряльщика, который наконец-то разрывает водную гладь после долгого погружения. Грудная клетка вздымалась и опадала, ловя воздух ртом, который ещё хранил тепло чужих слов. Чонгук медленно, с усилием, повернулся к рингу, отрывая себя от Тэхёна, как отрывают присоску от гладкой поверхности.       Светловолосый гамадрил уже забирался между канатами. С каждым шагом он казался еще больше в габаритах, чем там, когда стоял у ринга — под два метра ростом, с плечами, перекрывавшими полтора Чонгука и Тэхёна за компанию. Такому богатырю не нужен конь: он сам может переправлять добрый десяток людей на своём горбу. « — Машина, — подумал Чонгук, лениво усмехаясь, — Посмотрим, кто кого сломает». Кулаки сжались сами собой до хруста в суставах. Мышцы спины напряглись, выпрямляя позвоночник в струну. Челюсть окаменела. Взгляд, только что плененный розовым наваждением, прояснился и заострился. На ринг выходит боец: не мальчик с горящими ушами, не любовник, задыхающийся от чужого шёпота, а хищник. Альфа. Тот, кого боялись и кого опасались. Он шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Канаты пружинисто приняли его вес, пропуская внутрь, на священную территорию, где не было места ничему, кроме инстинктов, силы и голой воли к победе. Навстречу своему самому страшному бою. Или самому сладкому призу. Раздался гонг.