Попробуй, нагни меня, альфа!

      Дни за днями шли своим чередом: Чонгук спал, ел, тренировался и пытался не чокнуться к чертям собачьим. Реально, более ёмкого описания тут и вовек не сыскать. Его тренер, этот остоебенивший розовласый соблазнитель Тэхён, похоже, решил, что альфа в монахи подался или принял целибат. И теперь он, как названный духовный наставник, взял на себя миссию лишить Чонгука всякого рода сексуальной разрядки, попутно подвергая его анафеме воздержания. Эти игры в кошки-мышки нещадно нервировали парня и его постоянно встававший член, который тянулся ввысь, как цветок к солнцу. Розовласая пантера буквально на каждой тренировке провоцировала чонгуковский стояк и задницу на активное желание секса похлеще, чем всеми известная виагра. Системно, с утра до вечера, от заката до рассвета с особой жестокой изобретательностью садиста.       У омеги вошло в любимую привычку подкрасться к брату сзади да и вжаться телом в спину и ягодицы, словно сливаясь воедино. В любой момент тренировочного процесса такой не очень смешной «прикол» мог быть произведён на свет божий. И каждый раз альфа реагировал, как и в первый: подпрыгивал вверх, на автомате прикрывал посрамленный зад, а затем, оглядываясь, находил «розовый источник» данного непотребства, который летящей походкой проскальзывал в другую часть зала. Когда Чонгук бил грушу — Тэхён заходил с тыла, шептал на ухо поправки таким жарким сексуальным тембром, больше подходящим для диалогов в должности оператора «секса по телефону», ежели тренера, а его бедра описывали медленные, дразнящие круги, втираясь пахом в задницу альфы. Когда Чонгук лежал на скамейке после изнурительной серии спаррингов, пытаясь отдышаться и не потерять сознания, — омега садился рядом и, делая вид, что проверяет пульс, проводил ладонью от шеи вплоть до живота, спускаясь всё ниже и ниже. Достигнув кромки спортивных шорт, он, как бы невзначай, клал ладонь поверх того места, где должен был находиться лобок альфы и слегка массировать оный. Стоит ли говорить, что после такого все мысли о спаррингах и усталости вылетали из головы напрочь, а пульс подскакивал до немыслимых высот? Когда Чонгук наклонялся, чтобы зашнуровать кроссовки, — Тэхён проходил мимо и вдруг останавливался, врезаясь тазом в его приподнятую задницу с таким видом, будто это вышло случайно. Случайно. Ага. Раз в сотый. Конечно, блять. Так же вошёл в обиход в виде тяжелой артиллерии внезапный визит в душевые, когда братья находились одни. Чонгук стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя напряжение дня, и вдруг слышал, как скрипит дверь, а потом — шум льющейся воды из противоположной части душевой зоны. Или, что хуже, той же самой части, где пребывал и альфа. Тэхён мылся под лейкой, натирая своё тело гелем с клубничным запахом, и делал это с нарочитой медлительностью, позволяя брату лицезреть каждый изгиб, каждую каплю, стекающую по напряжённым мышцам, по бёдрам и в довершении по тому «агрегату», на котором розовласый его вертел во всех позах во время гона. А хождение перед Чонгуком в абсолютном неглиже стало отдельным видом искусства. Тэхён мог выйти из раздевалки в одном полотенце на бёдрах, перекинуться парой слов с напарниками по спаррингам, а потом «непредумышленно» уронить проклятый кусок хлопка, впоследствии поднимая тот с преувеличенной грацией, и позволяя своему полувозбужденному члену оказаться в пределах обозрения альфы. Или сидеть напротив на скамейке, разминая шею, откинувшись назад и расставив ноги так широко, что становилось очевидно: трусов под тренировочными штанами нет. Ни намёка на нижнее белье. И контур всего этого «богатства», что омега всегда носит при себе, проступал так отчётливо, что хоть обрисовывай белым мелком.       Рассудок Чонгука отмирал с поразительной скоростью. Он просыпался по ночам от эрекции, которая болела, если к ней не прикасаться, но прикосновения не помогали — только раззадоривали желание близости. Он кончал в душе, в туалете, в машине по дороге домой, да даже иногда в каком-нибудь темном уличном закутке, если его терзала похотливая фантазия в виде родственного омеги, но это было механическое освобождение, которое не приносило облегчения. Потому что его тело, его чёртово, нетраханное тело, требовало не просто разрядки. Оно требовало Тэхёна. Его рук. Его запаха. Его голоса. Его члена внутри. Альфа, к слову, поймал себя на страшной мысли, что готов был бы отдаться розовласому махинатору где угодно и когда угодно, за что получил сам же от себя хлёсткий подзатыльник. Он пал на самое дно, но хоть какие-то рамки приличия там тоже соблюдать стоило бы! А сам цветастый чертила издевался. Он давал Чонгуку всё, кроме самого нужного. Омега довёл его до состояния голодного пса на цепи, перед которым размахивают желанным куском мяса, каковой тот не в силах испробовать. Тэхён нагло дразнил, доводил до белого каления и убегал с лицом а-ля «я не при делах, сорян», оставляя альфу одного-одинёшенького со вздыбленными штанами и пустотой в заднице, которая требовала заполнения так громко, что заглушала даже звуки избиваемых им груш.       — Ты… ты специально это делаешь, — выдавил как-то облепиховый альфа после очередной тренировки, когда омега, закончив «поправлять» его стойку, отстранился и направился к выходу, как всегда оставив альфу с плохо скрываемой эрекцией и дрожащими руками. Тэхён обернулся на пороге в дверном проёме, подсвеченный закатным солнцем, словно милый ангелок с нимбом на голове. Или как демон искушения под личиной ангела. — Делаю что? — спросил он с невинным видом, пока в его глазах начинали устраивать шабаш скопления маленьких чертят и бесят. — Доводишь меня. Каждый день. Каждую минуту. Ты… ты трёшься о меня, ты раздеваешься при мне, ты заходишь в душ, когда я там, и… — И? — Тэхён приподнял бровь, пока его губы загадочно изгибались в нечто напоминающем полуулыбку, — Что я делаю, Чонгуг-и? Говори прямо. Альфа открыл рот и сразу же закрыл, словно рыба в пучинах океанских. Всякие слова застряли в горле, потому что сказать правду — значило бы признать тот факт, который он настойчиво пытался запихнуть куда подальше все эти дни. Что он хочет брата и что ждёт инициативы с его стороны. Что кончает по ночам, представляя омежье наглое лицо, нависшее над ним, в попытках как можно грубее вытрахать из него всю дурь. — Ничего, — прохрипел Чонгук наконец, отводя взгляд в сторону. Альфа был очень благодарен прошлой тренировке, после которой его щёки как следует запунцовели и замаскировали пущую красноту, которая проступила на коже после этого вопроса. — Вот именно, — спокойно сказал розовласый, звучно хлопнув ладонями, — Ничего. Я просто тренирую тебя, Чонгуг-и. Всё остальное — в твоей голове, — коротко хихикнул, разворачиваясь к двери, — Или… в твоём теле. Приятного вечера, братец. Завтра будет новый день. И новые…упражнения. Дверь закрылась, оставив облепихового альфу одного в пустом зале, который в полной мере ощущал, как собственные сердечные пульсации трезвонят где-то в паху и в голове. Он буквально был загнан в угол прихотями своего члена, который реагировал только на одного человека в этом гребанном мире. И Тэхён, этот розовласый кукловод, знал это, наслаждаясь состоянием брата. И явно не собирался сбавлять обороты в своих игрищах, направленных только на одну цель — чтобы Чонгук свихнулся и сам на коленях приполз за трахом. Самое страшное, что он и правда стал брать в расчет и этот вариант развития событий.

***

                                  В таком абсолютно прескверном и раздражённом до зубовного скрежета состоянии альфа подошёл к очередной турнирной сетке в своей жизни — на этот раз против педагогического университета, который отнюдь не был местом, где собрались всякого рода заучки и папкины сыночки-корзиночки с огромными линзами в оправе для очков, которые ничего тяжелее книжек и своего вялого члена-то в руках не держали. Совсем нет. Точнее, парни-очкарики наблюдались в качестве соперников, но недооценивать их — огромная ошибка. Эти «сахарные тростинки» или «сухари», как их любил называть главный тренер сборной, были не так просты, какими казались на первый взгляд. Ввязываться в схватку с ними — всё равно что пытаться голыми руками раскусить стальной канат. У них не было ни мышечной массы, ни взрывной силы, ни налитых кровью глаз матёрых бойцов, и вообще имелось стойкое ощущение, что ветерок чуть посильнее, чем морской бриз, может сбить их с ног в мгновение ока. Но у них присутствовал один существенный плюс в виде холодного, расчетливого терпения и умения на ходу подстроиться под паттерны ударов соперника, кардинально меняя план на бой. Столь яркой особенностью обладали в этой команде преимущественно филологи. Да-да, те самые люди, которые денно и нощно, склонившись над стопками ветхих книг с пожелтевшими страницами, корпели над литературными анализами. Пока нормальные парни качались до потери пульса и набивали костяшки на мешках, эти ребята разбирали «Преступление и наказание» по косточкам, спорили о метафорах в лирике Брехта и составляли структурные схемы романов Сэлиджера. И откуда только в их хрупких, накачанных только кофеином телах бралась эта смертоносная адаптивность? Может быть, долбаная привычка проникать в чужой текст, раскладывать его на молекулы и предугадывать мысль автора с точностью экстрасенса — она переносилась и на ринг?       Зал, как обычно, шумел, как сумасшедший. Но Чонгуку было глубоко по боку. Всё его существо собралось в одну тугую пружину, готовую разорваться в любую секунду. Причина образования этой пружины сидела непосредственно напротив и невозмутимо бинтовала его руки перед первым поединком под чутким руководством Хёнджина, который наблюдал за братьями с нескрываемым подозрением. Друг за дни подготовки со своим родственником ощетинился, как ёж, готовый насадить на иголки всех и вся. Да и пахнуть он начал как-то иначе: как будто в его облепиху добавились нотки древесной дубовой копоти, а это верный признак перевозбуждения и нервоза. Хван, конечно, переживал, но лезть в подробности тренировочного процесса не решался: глядишь, спортивную злость еще спугнёт, а она, если дозированно ее использовать, может довести хоть до Китая.       — Потуже тут, у запястья, затяни, Тэхён. Чонгук любит, когда фиксация пожёстче, — наставлял Хёнджин, тыкнув пальцем в упоминаемое место. Он только и мог, что наблюдать за тем, чтобы эти двое не поубивали друг друга да не поцапались лишний раз перед важным турниром. — Да я прекрасно знаю, что мой братец обожает «пожёстче» в любых проявлениях этого слова, — сказал розовласый омега, как ответственный «тренер», делая вид, что полностью поглощён процессом: ленты эластичного бинта лежали ровно на запястье, стянувшись вокруг костей ещё плотнее, как и просил Хван. Чонгук неприятно скрипнул зубами до хруста в челюсти. Руки его мелко задрожали, а левая нога лихорадочно отбивала чечётку по полу, создавая монотонный нервный ритм. Тэхён, как самый профессиональный актер из всех живших в этом мире, упрямо отыгрывал роль слепца, который в упор не видел этих истеричных смен эмоций со стороны брата. Только вот его губы — эти проклятые губехи, которые Чонгук лицезрел каждую ночь в своих снах с последующими поллюциями, — кривились в лёгкой, издевательской усмешке. — Что-то ты, братик, слишком на взводе… — промурлыкал омега, не поднимая глаз. Его низкий, вкрадчивый голосок сочился невиданной язвительной эссенцией, проникающей под кожу, — Интересно, а по какой причине? Может, не выспался? Или… — затянул бинт чуть сильнее, чем требовалось, заставляя пальцы альфы рефлекторно сжаться, — …может, накопилось чего? Давно не расслаблялся, м? — Да ты что?! Я самый расслабленный человек в этом мире, — ответил облепиховый альфа слишком быстро. Правда следом за ногой почему-то задрожал и чонгуковский уголок губ. Еще чуть-чуть и вместо ринга, он направится прямиком в отделение психиатрии, — Я на девяносто девять процентов состою из ромашки, — в ход пошёл сарказм. Без него он уж точно потеряет самого себя. — Я согласен с твоим братом. Слишком ты дёрганный какой-то. Может, водички для успокоения? — озаботился Хван, почесывая свой острый подбородок и задумываясь. Не дождавшись скорополительного ответа он развернулся к двери, — Я принесу. — Да, Джин-и, только водички побольше принеси, — вставил Тэхён свои «пять копеек» уже отдалившемуся парню в спину, — А то наш чемпион сейчас так напряжён, что еще чуть-чуть и закипит. А так хоть облепиховой ингаляцией подышим… Вдруг отпустит? Глаз Чонгука недвусмысленно задёргался вместе с правой частью носа. Снова эта игра. Каждый день, каждую тренировку, каждую минуту, проведённую рядом, Тэхён подливал масла в огонь, заставляя его, взрослого, сформированного альфу, чувствовать себя безвольным спермотоксикозником в плену у пубертата. И сейчас, перед боем, когда нужно собрать яйца в кулак, когда нужно выплеснуть злость на ринг, а не на этого розовласого дьявола, он продолжал свою пытку. — Спасибо за «заботу», «родной», — сделав саркастический акцент на последних словах, ответил Чонгук, невесело усмехнувшись, — …но это просто спортивная злость, — продолжил наигранно спокойно, хотя внутри всё клокотало и летали ядерные бомбы. Он растянул губы в свирепой, звериной улыбке, оскалив зубы, — Ничего личного. Тэхён наконец-то соизволил поднять свои глазища к лицу брата, наверняка, желая насладиться картиной, которая на нем проступила. И та палитра чувств, что там отражалась, несказанно порадовала его бесовскую натуру. После того, как он на практике удостоверился, что его уловки сработали на «ура», розовласый удовлетворенно выдохнул, отпуская братские руки из плена своих, и хлопнул по забинтованным костяшкам с какой-то собственнической лаской. — Ну-ну, — сказал, вставая и отступая на шаг в сторону, чтобы дать место одному влетевшему в раздевалку парню из персонала, который уже подзывал альфу к рингу. Закончив свою миссию тот поспешно ретировался, — Спортивная, говоришь. Ладно. Тогда выйди и покажи всем, на что способен мой…подопечный, — омега сделал паузу, понижая голос до шёпота, предназначенного только для Чонгука: — И не вздумай проиграть, братец. Его хрипловатый, чуть надсадный голос скатился по позвоночнику горячей струёй. Розовый садюга быстро сократил разорванное расстояние до опасной близости, и склонился аккурат к уху брата, щекотнув один из открытых участков кожи прядью цветастых волосков. Специально ли иль нет, но его клубничная ягодная рассада наполнилась запахом мёда и ванили, которая мигом влилась в ноздри альфы, щекотя рецепторы внутри. Чонгука как будто гвоздями прибили к скамье. Он оцепенел, не смея даже сглотнуть или вздохнуть. Кадык дергался, но не завершал движения — глотательный позыв застрял где-то посередине, как заноза. Тэхён, видимо, почувствовал, что братишка в другую вселенную провалился от столь стремительных действий, поэтому его губы изогнулись в беззвучной улыбке прямо у его виска. Но на этом все не закончилось: он чуть сместился, безошибочно находя цель вслепую, и легонько куснул нежную мочку альфы. Почти невесомо, как котенок, который пробует палец на вкус: без боли, без агрессии, но с холодной, пугающей нежностью, несвойственной ему самому. — Блять… На секунду Чонгук ощутил тепло чужого рта, влажное прикосновение зубов, которые слегка сжали чувствительную бархатистую кожу, и тут «бац»: всё внутри него перевернулось с ног на голову. Пульс ударил в эту точку с такой силой, что мочка начала гореть, словно ее облили кипятком. А следом — и это уж точно было уже слишком, за гранью того, что альфа мог выдержать, — Тэхён воздушно провел по ней сомкнутыми губами, слегка причмокивая. В награду за терпение. За то, что альфа не дернулся, не отшатнулся, не зарычал в ответ и не начал давно выученную «шарманку» о том, что он «альфа-лидер-самец, который накостыляет ему и снесёт ебало». После такого Чонгук не сдержал тихого, протяжного писка, который рвался даже сквозь сжатую перегородку зубов. Казалось, еще чуть-чуть и он накончает прямо в свои боксерские шорты и выйдет на ринг с пятном на злачном местечке. — Для пущей мотивации дам тебе причину выиграть. Слушай внимательно. Розовласый дикарь прислонился кончиком носа к линии челюсти альфы и с неторопливостью повёл им вниз по напряжённой мышце, по краю скулы, дойдя до самой шеи, где под тонкой кожей бешено пульсировала жилка — ровно в такт загнанному сердцу. Тэхён замер на мгновение, уткнувшись носом прямо в этот бьющийся узел жизни, и со вкусом, протяжно вдохнул. Аромат облепихи, попавший к нему в ноздри, стал невыносимо сладким, терпким, душным, как компот, который скис на жарком солнце. А Чонгук так и продолжал играть роль «истукана». Руки не слушались, рот не говорил, ноги не били, а в мыслях обезьянка хлопала тарелками, которые звучно отскакивали друг от друга. В груди совсем перестало биться сердце или, наоборот, оно забилось так быстро, что он перестал различать удары. — Если пройдёшь все пять боев и даруешь нашему универу статус сильнейшего… — омега сделал паузу, смакуя каждое слово, — …трахну тебя прямо на ринге. Как все разбредутся и никого не останется. Только мы, софиты и обагренный кровью соперников настил. — Ты…ты…что сделаешь? Чонгука всего перекорёжило в сплошном мышечном спазме. Он не мог найти слов, чтобы как-то прокомментировать данное предложение. Его переклинило и зажала в тиски необъяснимая сила, которая не давала стимула хоть к какому-то действию. «Что, блять, этот розовый придурок только что предложил?» Рациональная часть его мозга рассудила, что эта авантюра является аморальной и извращенной; что такого развития событий нельзя допускать никогда и ни при каких обстоятельствах. А другая воспаленная часть… Чонгук машинально прикрыл глаза на секунду, словно уже видел эту картину перед собой. Яркий, ослепительный свет софитов такой мощный, что он выбеливает всё вокруг, превращая резиновое покрытие ринга в лунную поверхность. Пятна крови, которые на нём остались — чьи-то разбитые брови, чужие ноющие скулы, кровь не его, а тех, кто осмелился встать между ним и победой. Красные брызги на канатах. И тишина, которая скоро разрушится колыбельной из стонов и мокрых, чвакающих звуков, кои породят двое в центре этого стерильно-жестокого света. Звучит чертовски хорошо для альфы на диете без секса. Его член, который призывно дернулся в трусах, не даст соврать. Розовласый же отстранился ровно настолько — сантиметров на пятнадцать, не больше, — чтобы заглянуть брату в глаза и в очередной раз убедиться, что тот «попался на крючок». Его ехидная, довольная улыбочка заполонила весь периметр лица.       Чонгук пребывал в ступоре: его зрачки не моргали; веки словно примерзли к глазным яблокам, а нос не вдыхал воздух. Единственное, что выдавало в нем живого человека, а не куклу, так это скатившаяся одинокая струйка слюны из уголка рта, которую он вовсе, казалось, и не замечал. «Трахну», «на ринге» и «только мы» в одном диалоге подействовали на парня, как нельзя, эффектно. — Ты же так об этом мечтал, верно? — продолжал шептать Тэхён, закрепляя результат своей речи, — Чтобы я наконец-то обратил внимание на твою упругую задницу. Чтобы я взял тебя, как животное. Прямо там. На том месте, где ты докажешь, что ты — лучший. Где каждый твой удар и каждая победа будут работать на эту «награду». Рука омеги легла на коленку брата, чуть сжав ее до легкой боли, а затем проследовала вперед, ко внутренней части бедра, где остановилась в опасной близости от паховой складки. — Представь, — рокотал розовласый манипулятор. Его голос вибрировал, заставляя мурашки бежать по позвоночнику, а от позвоночника прямиком к ступням, — …представь, как я раздену тебя под прожекторами. Как положу на окровавленный настил, лицом вниз, и войду в тебя так глубоко, что ты забудешь своё имя, и будешь помнить только моё. Будешь кричать его так громко, что эхо разнесётся по всему пустому залу. Чонгук тяжело задышал, ловя мутные белесые фантомы в глазах, которые рябили, как телевизионные помехи. Он сжал кулаки до полного онемения рук, а ноги свел друг с другом, дабы «запереть» внутри рвущееся наружу возбуждение. В паху стало тесно, почти до боли: ткань боксеров натянулась, впившись резинкой, а потом случайно соприкоснулась с разгоряченной кожей, отдавая короткой вспышкой то ли наслаждения, то ли страдания. Альфа шумно выдыхал, чуть закатив глаза, надеясь, чтобы розовласый ничего не заметит, и мир вокруг перестанет кружиться. Не перестал. Да и Тэхён, к чонгуковой беде, не дурак: видел его реакцию, как на ладони. — Вот что ты получишь, если победишь, — подытожил омега, недвусмысленно подмигнув одним глазом и отступая на шаг. Он снова вошел в роль образцового тренера, — А если проиграешь… — презрительно усмехнулся, словно говорил о чём-то омерзительном, — …то я не прикоснусь к тебе. Никогда. Ты будешь смотреть, как я улыбаюсь другим, смеюсь с другими, трахаюсь с другими — я позабочусь о том, чтобы эта информация попала в поле твоего зрения. Ты будешь это наблюдать и знать, что ты это заслужил. Своей слабостью. Он по-свойски хлопнул Чонгука по спине, как старинного приятеля и, развернувшись, стремглав прошел к выходу из раздевалки, напевая себе под нос какую-то заводную мелодию. — Так что постарайся не облажаться, братец, — бросил Тэхён через плечо, скрывшись за дверным косяком, — Пять выигранных боев или жизнь без секса. Твой выбор.       Альфа смотрел ему вслед совершенно осоловелым взглядом. Всё тело пылало, словно его прямиком в костер опустили, а член трепетал, заинтригованный такой похотливой фантазией. Снова. Снова этот цветастый придурок потешается над ним, пользуясь новоявленными особенностями его сексуальности, которую он сам же подмял под свою персону. — И чем я это заслужил, блять? — обессиленно выдохнул, сжимая свои виски. Сейчас уже не было даже злости на Тэхёна. Чонгук принял тот факт, что, сука, только эта розовласая бестия может избавить его от этого наваждения и подавить бушующее либидо. Тут ничего не попишешь. Это бесило, но бешенством пенис не доведешь до разрядки. «Пять боев, — повторил про себя, — Пять боёв. И потом — он.» Альфа перевёл взгляд на телевизор в углу раздевалки, на котором прогонялся эфир из подтрибунного помещения его первого соперника — долговязого, сухого, рельефного «сухаря», выбирающегося из своей каморки гордой поступью. Этот тип и не помышляет, ради какого приза будет биться с ним его визави по противостоянию.       — А вот и я с водичкой. Соскучились? — в раздевалку влетел Хван, сминая пальцами хилый пластик бутылки. Та жалобно хрустнула, выпустив из горлышка короткий пшик, и окончательно потеряла форму, превратившись в бесформенный полиэтиленовый комок, — Эээээ… Вместо продолжения он сделал короткий, рефлекторный вдох — совсем небольшой, на пробу, как человек, который принюхивается к подозрительному запаху. И тут же его ноздри раздулись. Грудь поднялась чуть выше, чем он планировал, потому что этот запах втянулся в легкие сам, без спроса, заполняя их до самого дна. Легкие Хвана обволокло облепиховым облаком, растекшимся по раздевалке удушливым комком. Комок этот встал поперек горла — не выдохнуть нормально, не сглотнуть, словно ему в рот кляп воткнули, как в тех самых БДСМ обучающих роликах из недр оранжево-черного ютуба. Хёнджин неторопливо выдохнул, будто выпускал дым. Провел ладонью по лицу, от лба к подбородку, и только потом заметил, что в раздевалке не хватает одного очень шумного, очень розового и очень пахнущего клубничного существа. — Меня всего-то не было пять минут, — Хван обвел взглядом пустую скамейку, где еще недавно сидел Тэхён, и совершенно отрешенного друга, который теперь пялился стеклянными глазами в пол под собой, — Пять минут, блять! — он поднял вверх растопыренную пятерню, будто предъявлял небесам неоспоримое доказательство, — А вы… а ты с этим… — он махнул рукой в сторону пустого места, где еще витал едва уловимый сладковатый шлейф, — …с этим розовым бесом снова какую-то жесть устроили. Но альфа не отвечал за притязания Хёнджина. Слова друга долетали до него словно сквозь толщу воды искаженным гомоном. Хван что-то трындел, возможно, даже тряс его за плечо, но всё это плавало где-то там, на периферийной части сознания, которую Чонгук уже отключил за ненадобностью. Голоса, запахи, тревога в чужих глазах — всё это превратилось в белый шум, фоновое радио, которое можно слушать, но не слышать. А на главном висело одно. Нужно как можно быстрее победить. Пять боев. Всех. Подряд. Без остановки. Потому что потом Тэхён его… его… Чонгук не продолжил мысль, но не потому, что не мог подобрать слова: их было слишком много. Трахнет. Возьмёт. Исполнит обещание. Язык не поворачивался произнести это даже про себя, в безопасной темноте собственного черепа. Он просто оставил эту мысль незаконченной, оборванной на полуслове. И этого оказалось достаточно, чтобы тело пришло в движение. Подгоняемый желанием награды — этим липким, жарким, невыносимым хочу, которое жгло изнутри сильнее любого адреналина, — он вспорхнул со своего места резко, как птица, которую выпустили из тесной клетки. Какая-то животная сила, толкнувшая его вперёд, оторвала спину от скамейки. По пути он пихнул Хёнджина: не специально, даже не заметив этого, просто плечо друга оказалось на пути, и Чонгук снёс его, как кеглю, не почувствовав сопротивления. Хван что-то крикнул вслед: может быть, имя, может быть, ругательство, но звук растворился за спиной, не долетев до ушей. Чонгуку было на всё похуй. Чонгук устремился на ринг.