И не наступит воскресенье

Среда проходила ровно так, как и должна была проходить. Не «обычно» – это слово не подходило к тому, что было выстроено с хирургической точностью. День Реддла не тек, он исполнялся. Проверка документации. Совещание. Приём представителей различных отраслей. Снова документы. Короткие, точные указания на четверг. Никаких провалов. Никаких импровизаций вне допустимого коридора. Всё находилось под контролем, и то, что должно было проходить через него напрямую, и то, чему он позволил иллюзию автономии. Иллюзии были полезны. Реддл сидел за рабочим столом безупречной чистоты. Ни одной лишней вещи. Ни одного случайного жеста. Тёмная мантия сидела на нём так, будто была продолжением тела: строгие линии, плотная ткань, ни намёка на декоративность. Волосы аккуратно зачёсаны, лицо спокойное, почти приветливое. Это было лицо человека, который никогда не повышает голос, потому что в этом нет необходимости. Он выглядел так, как и должен выглядеть Министр Магии. Так, как выглядит власть, уверенная в своей неотвратимости. Структуры, в которых он добился почти полной автономии, возглавляли люди, подобранные не по принципу преданности, а по принципу полезности. Люди, которые понимали систему, любили порядок и слишком ценили собственное положение, чтобы рисковать им ради абстрактных идей. Люциус Малфой был одним из таких. Во время становления Реддла министром именно он занял позицию «представителя британской магической элиты» – роль, которую играл безупречно. Через него проходили деньги, артефакты, информация. Всё в рамках закона. Всё с нужными подписями, печатями и неизменной улыбкой. Ключевой была его позиция в Совете попечителей Хогвартса: контроль над образованием, влияние на учебные программы, давление на директора, формирование правильной среды для будущей элиты. Реддл понимал это лучше большинства: война выигрывается задолго до того, как дети берут в руки палочки. Люциус не лез напрямую. Он не рушил. Он подтачивал – медленно, аккуратно, изнутри. Он был ценным инструментом. И сейчас этот инструмент стоял перед его столом. Люциус Малфой был, как всегда, безупречен: светлые волосы уложены, осанка выверена, мантия подчёркивала статус, а не кричала о нём. Он держал в руках папку и говорил ровно, без суеты, словно докладывал не о сделке, а о погоде. — Таким образом, они согласны выводить для учебных заведений более спокойных особей, — невозмутимо сообщал он. — Однако недовольство среди населения ощущается. Многие не готовы к изменениям учебного плана, который не пересматривался поколениями. Даже курс по просвещению маглорождённых и полукровок о традициях магического мира, введённый вами сразу после вступления в должность, до сих пор вызывает споры среди представителей с более… разбавленной кровью. Реддл слушал, слегка наклонив голову, словно не столько вникая в слова, сколько оценивая тон. Он не перебивал. Он позволял Люциусу закончить, всегда позволял. — Люди не любят, когда им напоминают, что они чего-то не знают, — произнёс он наконец, мягко. — Особенно если это правда. Он поднял взгляд. Темные, почти черные глаза были спокойны, внимательны и совершенно лишены сочувствия. — Образование всегда вызывает сопротивление у тех, кто привык путать привычку с правом. Это временно. Реддл сделал паузу – ровно настолько длинную, чтобы его слова улеглись. — Что касается верховой езды… — он слегка улыбнулся, едва заметно. — Дисциплина, контроль, умение держаться в седле. Всё это формирует характер. Те, кто считает подобные навыки устаревшими, как правило, не обладают ни одним из них. Люциус позволил себе короткий, осторожный кивок. — Старая аристократия поддерживает инициативу, — добавил он. — Они видят в этом возвращение к… правильным основам. — Разумеется, — отозвался Реддл. — Основы всегда возвращаются. Вопрос лишь в том, кто ими управляет. Он откинулся в кресле, сцепив пальцы. Его движения были экономными, почти ленивыми, как у человека, который знает, что время работает на него. — Пусть маглорождённые считают это пережитком прошлого, — продолжил он. — Им полезно иногда чувствовать себя не в центре процесса. Это способствует… адаптации. Люциус не улыбнулся, но в уголках его губ мелькнуло понимание. Реддл сменил тему так же легко, как перелистывают страницу. — Как поживает Драко? Вопрос прозвучал почти буднично. Почти заботливо. Люциус чуть заметно напрягся, настолько слабо, что это заметил бы лишь тот, кто специально следил. — Прекрасно, — ответил он сразу. — Последний месяц в Хогвартсе. Он… старается. — Не сомневаюсь, — кивнул Реддл. — Воспитание – вещь наследственная. Он сделал паузу, выверенную, правильную. — Когда он окончит школу, — продолжил он тем же ровным тоном, — было бы разумно дать ему возможность проявить себя. Молодые люди нуждаются в направлении. И в ощущении, что их способности… востребованы. Это не было предложением. И уж точно не просьбой. Люциус склонил голову чуть ниже обычного. — Для нашей семьи это будет честью, — произнёс он. Реддл улыбнулся – спокойно, холодно. Он уже знал, как именно использует Драко Малфоя.

***

Гарри шёл по коридорам Министерства по инерцией. Он не спал всю ночь. Лежал, уставившись в потолок, перебирая имена, лица, у кого можно было бы вытащить сведения о себе и о Невилле. Каждая мысль в итоге отбрасывалась. Все двери либо были заперты, либо вели в тупик. Недосып не являлся проблемой. Он давно привык жить на адреналине и упрямстве. Гораздо хуже было другое. Крестраж. С самого утра он нашёптывал – ровно, лениво, почти заботливо. Про порядок. Про силу. Про то, как мир должен быть устроен. Гарри пока удавалось отстраняться, глушить этот голос, как фоновый шум. Пока. Волшебники текли навстречу. Всё сливалось в серо-цветную кашу. Гарри скользил взглядом по полу, по стенам, по чужим локтям, ловко уклоняясь от столкновений. Он добрался до лифта без происшествий и уже почти позволил себе выдохнуть, когда двери начали смыкаться. И тут чья-то рука легко и уверенно их остановила. — Успел, — сказал голос. Слишком знакомый. — Вам вверх или вниз? Сердце Гарри не просто ёкнуло – его будто пронзили раскалённым штырем. Боль вспыхнула резко, ослепляюще, отдаваясь в груди и горле. Седрик. Седрик Диггори стоял перед ним – живой, настоящий. Повзрослевший, возмужавший, с той самой открытой, чуть усталой улыбкой человека, который привык быть доброжелателен ко всем. Юношеские черты уступили место более острым углам. Умные, внимательные глаза. Спокойная осанка. Он выглядел… хорошо. Он выглядел таким, каким должен был стать, но не стал. Из-за Гарри. Мир сдавил со всех сторон. Желудок сжался в болезненный узел, к горлу подкатил горячий, кислый ком. В глазах потемнело, в ушах зашумело, будто кто-то набил их ватой. Тело перестало слушаться. — Третий уровень, — выдавил Гарри, едва узнавая собственный голос. Он дёрнул поля шляпы ниже – прятался. От Седрика. От прошлого. От самого факта, что тот стоит рядом и дышит. Лифт тронулся, но Гарри этого почти не почувствовал. Всё сузилось до фигуры напротив. Кладбище вернулось мгновенно, без предупреждения: влажная земля под ногами, холодный туман, зелёная вспышка, режущая глаза. Тело Седрика – тяжёлое, безвольное и холодное. Руки Гарри будто снова его держали. «Всё ещё не отпустил?» — лениво поинтересовался голос. В нём было почти скука. — «Он был слаб. Такие рождаются, чтобы умирать от рук тех, кто сильнее». Двери лифта распахнулись. Гарри вывалился наружу, почти переходя на бег. Он не оглядывался. Не мог. Коридор плыл, стены смыкались. Туалет встретил его стерильным мраморным холодом. Он едва успел захлопнуть за собой дверцу кабинки. Желудок скрутило так, что в глазах вспыхнули искры. Его вырвало – резко, болезненно. Завтрак вышел наружу почти сразу, но тело не останавливалось. Его рвало снова и снова. Сухо. Судорожно. Запах изменился. Не мрамор. Не чистящие чары. Сырая, тяжёлая вонь кладбищенской земли. Гарри захлёбывался, дрожал, цеплялся пальцами за край унитаза, пока его продолжало выворачивать желчью. Время распалось. Он был не здесь. Он был там. Всё прекратилось только тогда, когда у него просто не осталось сил. Он сполз спиной по стене кабинки, тяжело ударившись затылком о холодный камень. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Воздух не доходил до лёгких. Перед глазами плавали чёрные пятна. Он терял сознание. «Поттер, не смей», — прошипел голос внезапно жёстко. — «Я не позволю своему сосуду валяться в подобном месте». По телу прошла волна магии – грубая, холодная, чужая. Она не лечила. Она принуждала. Гарри застонал, приходя в себя ровно настолько, чтобы подняться, включить холодную воду и плеснуть себе в лицо. Тошнота не ушла. Просто стала терпимой. — Заткнись… — прохрипел он, вцепившись в раковину. Горло горело. — Это ты… ты его убил. «Нет», — голос был почти ласковым. — «Это сделал ты». Пауза, его любимая – театральная. «Кто предложил взять кубок вместе? Кто повёл его за собой? Ты привёл его на плаху». Смех был тихим, шипящим, довольным. Гарри стиснул фарфор так, что побелели костяшки. Он знал. Всегда знал. Это он. Его решение. Его рука. Его вина. — Драккл… — выдохнул он, сгибаясь над раковиной. Ноги дрожали, подкашивались. Он заставил себя выпрямиться. Собрал остатки гриффиндорской упрямой воли в кулак. Вытер лицо. Натянул маску. Шатаясь, он вышел из туалета. Ему всё ещё нужно было играть эту отвратительную роль. Коридор плыл. Стены то сближались, то отступали, как грудная клетка живого существа, внутрь которого Гарри случайно попал. Свет в лампах дрожал, вытягивался нитями, пол под ногами казался мягким, податливым, будто он шёл не по камню, а по чьей-то тёплой, медленно пульсирующей плоти. Его тело отказывалось работать как надо, мысли обрывались, слух улавливал не то, что происходило вокруг, а то, что происходило внутри. И голос крестража теперь отдавал болью. Тупой, давящей, словно тонкий металлический обруч, медленно стягивающий череп. Он проникал глубже. Расширялся. Укоренялся. «Как думаешь, сколько человек проклинают тебя за их смерть?» — произнёс он с неподдельным удовольствием, смакуя каждое слово. Гарри сглотнул. Горло резало так, будто он говорил не воздухом, а битым стеклом. — Они знали, на что идут. Мы все знали. «Даже Колин?» — в голосе появилось фальшивое, отвратительно отточенное сочувствие. — «Сколько ему было? Шестнадцать?» — Пауза – выверенная, жестокая. — «Бедный мальчик. Он так верил в Избранного. А Избранный оказался… совершенно бесполезным». Смех был тихим, скрипучим, как трещина в костях. Гарри согнулся пополам и вжался лбом в холодную стену. Камень не спасал. Он почти физически ощущал, как что-то внутри него шевелится – медленно, настойчиво, будто паразит под кожей. Как чужая, ледяная рука ложится ему на плечо. — Уйди, — прошипел он, не понимая, говорит ли это вслух или только в себе. — Оставь меня одного. «Ты носишь меня в себе, Гарри. От себя не уходят». — Крестраж отчего-то хмыкнул и растворился в сознании, обволакивая мозг. — К сожалению, я не могу допустить, чтобы кто-либо из моих сотрудников оставался один в подобном состоянии. — Голос был ровный, низкий, без единой лишней ноты. Настолько реальный, что он прорезал вязкую пелену восприятия, как лезвие. Что-то отдаленно знакомое было в нем. Гарри резко дёрнулся. Он не почувствовал приближения. Ни шагов. Ни колебания воздуха. Просто вдруг понял, что рядом кто-то есть. Волдеморт. Министр Магии стоял опасно близко. Его рука – тёплая, совершенно человеческая, до омерзения нормальная – лежала на плече Гарри, удерживая его с той же выверенной сдержанностью, с какой врач придерживает пациента, чтобы тот не упал. Внутри всё вспыхнуло одновременно: ярость, отвращение, инстинкт. Хотелось ударить. Вцепиться. Разорвать. Хотелось вонзить зубы в горло, почувствовать, как рвётся кожа, как поддаётся плоть. Но он не сделал ничего. Застыл. Как олень перед светом фар. Мысли рассыпались. Он не мог вспомнить, что говорил вслух, а что только в себе. Слышал ли Реддл диалог? Видел ли его слабость? Всё слилось в вязкий, непроходимый туман. Реддл чуть наклонился, всматриваясь в него внимательнее. Не с тревогой, с интересом. Как наблюдают за редкой реакцией организма. — Мистер Поттер, — произнёс он мягко, — вам следует посетить медицинское отделение на первом уровне. — Голос был спокойным. Красивым. Абсолютно контролируемым. Голос человека, который никогда не повышает тон – потому что в этом нет необходимости. И странным образом именно его присутствие отрезвляло. Мир начал возвращаться в фокус. Коридор перестал дышать. Пол снова стал твёрдым. Тошнота отступила, сменившись резким, почти болезненным приливом адреналина. Пальцы задрожали, теперь уже от напряжения. Гарри выпрямился усилием воли. — Министр, — он заставил себя слегка склонить голову, — со мной всё в порядке. Я немедленно приступлю к работе. Он попытался сделать шаг в сторону, отстраниться, но рука на плече не исчезла, напротив – стала чуть тяжелее, контролирующе. — И всё же, — спокойно сказал Реддл, — я вынужден настоять. Идти рядом с Волдемортом, когда тот держит тебя, было разновидностью унижения, для которого не существовало названия. Кожа под его пальцами горела, словно её коснулись кислотой. Гарри казалось, что если он сейчас остановится и прислушается, то услышит, как под этой кожей что-то разлагается, медленно и неотвратимо. Хотелось сорвать с себя одежду. Содрать эпидермис до мяса. Оставить руку Реддла держать не его, а пустое место, где раньше был человек. Он шёл, выпрямившись, почти ровно, машинально переставляя ноги. Всё, что происходило внутри, не имело права выходить наружу. Коридоры Министерства расступались перед Министром так же естественно, как вода перед Моисеем. Люди оборачивались, задерживали взгляды, а затем слишком быстро отводили их. Гарри чувствовал их кожей, как липкие отпечатки, как чужие пальцы на затылке. Медпункт встретил их стерильной тишиной и запахом зельеварских эссенций – холодным, металлическим, обманчиво «чистым». Колдоведьма была вежлива, собранна, равнодушна до профессионализма. Она быстро провела диагностику, не задавая лишних вопросов, не заглядывая в глаза. — Истощение. Недосып. Нервное перенапряжение, — произнесла она, будто зачитывала список ингредиентов. — Стандартные рекомендации: восстановление режима сна, правильное питание, снижение уровня стресса. Слова были гладкими. Пустыми. Мёртвыми. Снизить уровень стресса. Гарри почти рассмеялся. Перед глазами на мгновение всплыло другое больничное крыло. Тепло, полумрак, запах трав и солнечного света. Мадам Помфри, сердитая, шумная, настоящая, ругающая его за сломанные кости, за героизм, за глупость, за то, что снова едва не умер. Как она выгоняла всех посетителей, кроме самых упрямых. Как поправляла одеяло резким, но заботливым жестом. Гарри закрыл глаза всего на секунду и позволил себе представить, что лежит там, под заклинаниями, под ворчанием, в безопасности. Она тоже умерла вместе со всеми? Эта мысль ударила неожиданно и глубоко. Когда он открыл глаза, реальность была прежней. Реддл стоял у стены, в стороне, не вмешиваясь. Он не смотрел пристально, он наблюдал. Как смотрят не на человека, а на примитивный механизм, который внезапно оказался сложным для понимания. Там, где его пальцы касались Поттера, в коже ещё оставалось слабое покалывание. И под ним нечто более тонкое: странный, тревожный отклик магии. Будто чужое ядро на мгновение коснулось его собственного. Гарри Поттер. Крестник Сириуса Блэка. Непримечательный сотрудник. Минимум политической ценности. И при этом – магия, которая заставляет пространство едва заметно дрожать. И приступ, и разговор с пустотой. Похоже на одержимость… но защитные барьеры Министерства не допустили бы проникновения нечисти. Реддл медленно прокрутил палочку между пальцами – движение было старым, привычным, из юности, когда он ещё только возводил фундамент для своего возвышения. После того, как осмотр закончился и колдоведьма сухо разрешила Гарри вернуться к обязанностям, Реддл позволил себе улыбку, тонкую, точно рассчитанную. — Вы совсем не щадите себя, мистер Поттер, — заметил он, когда они вновь оказались в коридоре. — Ваш крёстный, полагаю, будет весьма обеспокоен, если с вами что-нибудь случится в пределах моего Министерства. Моего. Слово легло на воздух, как печать. Гарри не смотрел на него. Боялся, что если встретится взглядом, сорвётся. Что-то внутри с треском лопнет, и он либо ударит, либо закричит. — Вы правы, министр, — произнёс он сквозь зубы. Титул обжёг язык. — Он… очень заботливый. Реддл кивнул – медленно, принимая это как данность. Он шёл легко, уверенно, без малейшей суеты. Его тёмно-винная мантия, почти чёрная в тени, сидела безупречно: строгие линии, чёткие плечи, плотная ткань без единого лишнего движения. Не одежда – архитектура. Символ порядка, подчиняющего себе пространство. Рядом с ним Гарри чувствовал себя неряшливым, выцветшим призраком. — Позвольте поинтересоваться, — произнёс Реддл так же вежливо, как врач задаёт вопрос перед операцией, — каким образом столь… любимого крёстным юношу отпустили работать сюда? — Опять отвратительная выверенная пауза. — Учитывая наши… расхождения во взглядах. Гарри стиснул зубы. — Мы нашли компромисс. — Голос вышел ровным. Почти чужим. Реддл улыбнулся одними уголками губ, будто отметил удачно поставленную фигуру на шахматной доске. У дверей отдела он остановился. Гарри выдавил благодарность и формальное пожелание хорошего дня. Дверь закрылась, только тогда он позволил себе вдохнуть. Пришло время, наконец, начать работу в эту ужасную и мерзкую среду.