И не наступит воскресенье

На следующий день напряжение в Министерстве не исчезло, а стало более ощутимым, словно здание после вчерашнего происшествия продолжало гудеть на низкой, едва уловимой ноте. Как инфразвук на частоте 7 Гц, готовый вступить в резонанс с внутренними органами и вызвать паралич сердца. Министр собирался выступить с речью, и даже те, кто, как Гарри, не имел к этому никакого отношения и просто продолжал заниматься своей рутиной, не могли полностью отгородиться от общей атмосферы ожидания, густой, но уже привычной, как туман, к которому постепенно привыкаешь и перестаёшь вслушиваться в каждый шорох. Он сидел за своим столом, склонившись над очередным отчётом по случайному детскому волшебству, и методично выводил одни и те же формулировки, отточенные до автоматизма: фразы тянулись ровной цепочкой, рука двигалась почти сама по себе, а в этом однообразии было что-то даже успокаивающее. Работа перестала казаться враждебной – скорее нейтральной, рабочей, той самой, к которой можно притерпеться, если дать себе время. Он уже знал, какие бумаги скапливаются к полудню, какие сотрудники заходят за справками чаще остальных, и в этом мелком, почти незаметном порядке начала проступать знакомая, обжитая структура. Краем глаза он заметил, как к столу подошла Корра Каттер, и, не поднимая головы, по движению её мантии понял, что она, как всегда, аккуратно подвернула подол, чтобы избежать нежелательных складок на мантии. — Неплохо справляешься, — сказала она, опираясь на столешницу так, будто делала это по привычке, выработанной годами. — Рад стараться, — отозвался Гарри, откладывая перо и, наконец, поднимая на неё взгляд, одновременно разминая затёкшую шею. Она пролистала папку с готовыми отчётами, затем машинально поправила значок главы отдела – жест, который Гарри уже успел заметить за ней раньше, особенно в моменты, когда разговор требовал чуть большей осторожности. — Вчера, на… проверке, — начала она мягче, чем обычно, — меня и ещё пару человек спрашивали о тебе. О том, зачем ты ходил в общий Архив, чем интересовался. Он слушал внимательно, но без резкого внутреннего рывка: за последние дни подобные вещи перестали удивлять. Но это всё ещё было проблемой. Реддл начал интересоваться им. — Мы сказали, что ты нормальный сотрудник, — продолжила Корра, — Курио подтвердила, что ты расспрашивал о том, как улучшить работу с магловскими семьями. — Она чуть понизила голос и посмотрела на него уже серьёзнее. — Просто будь осторожен. Не знаю, чем именно ты привлёк внимание Министра, но надеюсь, что ничем, ради чего пришлось бы вызывать авроров. Она выпрямилась, пригладила мантию, бегло осмотрела себя и удовлетворённо кивнула, когда ни одного залома на ткани не было обнаружено. — Хоть ты у нас всего две недели, но ты нам уже нравишься, — добавила она с лёгкой улыбкой, указывая на стопку заполненных папок. — Если тебя уволят, нам опять придётся разбирать этот завал самим. Гарри усмехнулся, откинулся на спинку стула и театрально закинул руку на лоб, на секунду позволив себе почти гримасу, на манер Малфоя в его лучшие годы. — То есть держите меня исключительно ради отчётов?! — с преувеличенным трагизмом заявил он, а потом уже спокойнее посмотрел на неё. — Постараюсь не быть уволенным. Корра весело фыркнула и, бросив через плечо несколько распоряжений на остаток дня, ушла дальше по отделу. Гарри ещё пару секунд смотрел ей вслед. Он не помнил её из своей реальности – да и, если честно, тогда его мир был настолько сужен до войны, Аврората и Отдела тайн, что большинство людей существовали где-то на периферии. Здесь же Корра Каттер оказалась внимательным, справедливым и неожиданно тёплым начальником. Маглорожденная – это стало ясно почти сразу, – и этот факт сам по себе вызывал у него тихое, ироничное удивление: либо Реддл оказался куда более гибким политиком, что маловероятно, либо ее «грязная кровь» была выгодна. Маглорожденных в Министерстве было мало, и все они использовались для создания видимости толерантности. Он закончил работу быстрее обычного – хотелось всё же услышать, о чём будет говорить «всеми любимый Министр», – и, захватив пару бумаг для комитета по выработке объяснений для маглов, направился в соседнее крыло. По дороге он почти лоб в лоб столкнулся с Арнольдом Миргурдом, стирателем памяти, который проводил ему инструктаж. — Идешь на представление? — с лёгкой усмешкой спросил Арнольд, поднимая руку в приветствии. — На речь Министра? — уточнил Гарри без особого энтузиазма, слегка потянувшись, чтобы размять спину. С этим телом точно нужно было что-то делать – еще чуть-чуть и оно по ощущениям развалится. — Ну да. Надо же быть в курсе основы всех сплетен на ближайшие две недели. Арнольд коротко рассмеялся и дружески хлопнул его по плечу – он вообще оказался человеком удивительно тактильным, несмотря на свою внешнюю суровость. — Это ты ещё не куришь. Посидел бы в курилке – понял бы, что наши офисные сирены в рабочее время те еще скромницы на разговоры. Гарри усмехнулся, мягко отстранившись от руки на своём плече, и они двинулись дальше каждый по своим делам. Зал был тих. Не потому, что людей было мало – наоборот, присутствовали главы отделов, попечители, несколько журналистов от официальных изданий, представители Визенгамота. Тишина была иной природы, почти ритуальной, все ждали выхода Министра. Гарри в последний раз такое видел на кладбище в 1995, когда толпа Пожирателей Смерти так же благоговейно молчала, ожидая слов своего Лорда. Вскоре послышалось размеренное постукивание каблуков, разрезающее воздух. Реддл стоял у трибуны без пафоса. Без усиления голоса. Без магических эффектов. Просто человек, которого привыкли слушать. — Сегодня я не собирался выступать, — произнёс он ровно, будто делясь чем-то между делом. — Но события последних суток требуют ясности. Ни возмущения. Ни трагизма. Только констатация. Последовали несколько вспышек фотоаппаратов, а человек, ответственный за магическое радио, начал трансляцию. — Сотрудник Отдела Тайн предпринял попытку незаконного изъятия служебных материалов. Факт зафиксирован. Процедуры соблюдены. Комиссия вынесла решение. Гарри прислонился спиной к холодной стене, чуть опустив поля шляпы, чтобы прикрыть лицо – если Волдеморт проявлял к нему интерес, то не следовало слишком часто светиться. — Подобные инциденты, к сожалению, не возникают в вакууме. Реддл слегка наклонил голову, будто признавая очевидное. Прытко-пишущие перья журналистов записывали каждое его слово, чтобы потом этот текст был по несколько раз пережеван и выпущен в общественные массы под различными лозунгами. — Мы живём в период, когда некоторые группы… — он подбирает слово, — …предпочитают действовать через страх, слухи и провокации. Он не произносит «Орден Феникса», но в зале уже понимают, к чему это ведёт. Гарри напрягся, нужно будет уточнить у Сириуса на этот счет, но он был уверен, что его бы предупредили о подобном действии. — Они называют это сопротивлением. Я называю это – разрушением доверия. Мягко, без обвинения, как будто это не нападка, а вывод аналитика. Как же Гарри не любил такие формулировки. — Когда человеку месяцами шепчут, что система лжива, что власть скрывает правду, что порядок – это иллюзия… — он смотрит в зал, — …некоторые начинают верить, что совершают героизм, нарушая законы. Реддл сделал паузу. Гарри корежило от его выражения лица. — Это особенно трагично, когда речь идёт о молодых, способных людях. Это мерзкое выражение сочувствия жертве – и тем самым окончательно лишая её героизма, делая лишь несчастным человеком, которому промыли мозги злые и ужасные враги Британии. И главное – ни слова об Империусе, он не вписывался в эту идеальную сцену. Реддлу не нужна была паника по поводу использования непростительного, ему нужен был новостной повод, который аккуратно зародит ненависть ко всем организациям с отличным от Министерства мнением. В особенности к «остаткам» Ордена Феникса. — Их используют. Подталкивают. Убеждают, что хаос – это свобода. А потом… — едва заметное пожатие плечами, — …оставляют разбираться с последствиями в одиночку. Ни слова прямого обвинения, но теперь в сознании слушателей не сотрудник виноват, а виноваты те, кто его «обработал». — Я не намерен позволить, чтобы Министерство превратилось в поле для чьих-то идеологических игр. Голос остался спокойным, но обрел ту выработанную уверенность превосходного оратора. — Поэтому мы усилим защиту архивов. Ужесточим протоколы допуска. И, — короткая пауза, — будем внимательнее относиться к тем, кто распространяет идеи, подрывающие доверие к системе. Не угроза. Просто мера. — Порядок – это не тирания, — заключает Реддл. — Это единственная форма заботы о будущем, которую мы можем себе позволить. Он отступает от трибуны. Зал некоторое время молчит, а затем, отойдя от его речи, начал захлебываться в аплодисментах. Журналисты тут же подбежали к ограждению с канатами, перебивая друга. Типичные вопросы с типичными ответами, ничего интересного. Гарри оттолкнулся от стены и направился в столовую, хоть поест в тишине, пока добрая половина Министерства собралась здесь. Но он не заметил, как ему в спину был устремлен взгляд пары темных глаз, в которых отражались вспышки фотоаппаратов и что-то более темное, вязкое.

***

В тот же вечер Гарри заглянул к Сириусу. Тот знал о попытке проникновения в Отдел Тайн лишь то, что уже успели напечатать в газетах, и, не колеблясь, сказал, что Орден никогда не стал бы использовать Империус: они не собираются уподобляться тому, кому противостоят. Это прозвучало убедительно и вместе с тем тревожно. Если не Орден, то кому было выгодно раскачивать Министерство изнутри, вытаскивать на поверхность опасные документы, провоцировать подозрения и чистки? Чтобы хоть немного разогнать вязкое чувство в голове, Гарри отправился на пробежку в парк. Тело следовало возвращать в форму как можно скорее: было почти физически больно осознавать, что отточенная годами квиддичная выносливость исчезла вместе с прежней жизнью, но он всё же был благодарен за то, что ему хотя бы позволили жить. Тёплый летний воздух ложился в лёгкие мягко, размеренно, и через несколько минут бег стал почти механическим, позволяя мыслям течь свободно, без усилий. Редкие маглы гуляли с собаками, смеялись на скамейках, держались за руки и это напоминало о существовании какого-то другого, совершенно далекого мира, где жизнь не строится вокруг войн, интриг, долга и выживания. У него никогда не было такой жизни: даже детство у Дурслей, которое тогда казалось единственно возможной формой существования, на деле было постоянной борьбой. Теперь, с расстояния лет, он видел эту историю иначе. Они боялись – магии, неизвестности, того, что тот, кто убил Лили и Джеймса, однажды придёт и за ними. Люди часто ненавидят то, чего боятся. Петунья была несчастной женщиной, разрываемой завистью и страхом, женщиной, которую заставили растить ребёнка, ставшего живым напоминанием о потере сестры. Вернон был просто консервативным, обыкновенным человеком, мечтавшим о тихой, предсказуемой жизни, а Гарри с его магией разрушил эту иллюзию. Дадли же всего лишь перенял поведение родителей – ничего удивительного. Простить их по-настоящему он всё ещё не мог, слишком много было сказано и сделано, но всё же понимал. И где-то глубоко внутри жила даже странная благодарность за то, что из-за этой отчуждённости они остались в стороне от войны и выжили. Даже они не заслуживали той участи, которая могла бы их настигнуть. Дыхалка подвела быстро, и Гарри, перейдя на шаг, позволил мыслям свернуть в более привычное русло. Кто наложил Империус на сотрудника Отдела Тайн? Реддл, несомненно, уже выжал из него всё возможное, вытащил воспоминания, отсеял лишнее. Оставалось лишь ждать: в ближайшие дни кто-то исчезнет, кого-то «переведут», кого-то тихо сотрут – система всегда находила способ перемолоть тех, кто оказывался лишним. Домой он вернулся ближе к полуночи. Хедвиг встретила его демонстративным недовольством, нахохлила перья и несколько раз резко взмахнула крыльями. — Прости, девочка, — тихо сказал он, проводя рукой по её мягкому оперению. Взгляд сам собой упал на бумаги из Святого Мунго, оставленные на столе. Мысль о родителях не отпускала: ему хотелось их увидеть, но одновременно он боялся столкнуться с чужими, сломанными людьми, в которых не останется ни следа от тех, кого он когда-то знал лишь по рассказам и фотографиям. Сколько ещё он сможет откладывать? До зарплаты точно, всё равно придётся оплатить следующий месяц лечения: сорок пять галеонов на каждого при его жалованье в сто двадцать выглядели посильной суммой, тем более что на себя он почти не тратил. И всё же цифры не давали покоя. Круглосуточное пребывание в Мунго, уход, наблюдение, лечение – это не могло стоить так дёшево. В этом тоже чувствовалась какая-то скрытая, не до конца понятная логика мира. Нежелательное внимание Реддла, плохое знание этой реальности, постоянные мелкие триггеры, цепляющие память и нервы, всё это складывалось в усталость, густую и тяжёлую. За две недели он вымотался больше, чем за многие годы в Хогвартсе, потому что тогда рядом были люди, на которых можно было опереться, а сейчас… сейчас он всё чаще ловил себя на том, что даже вопрос «кто он такой» звучит не как философская абстракция, а как реальная, пугающе пустая неопределённость. Стук в окно вырвал его из раздумий так резко, что Гарри машинально схватился за палочку, прежде чем успел осознать, что именно происходит. За стеклом сидела министерская иглоногая сова. Этих птиц было легко узнать: в Министерстве придерживались строгой системы – ушастые совы для крупных посылок и объёмной корреспонденции, болотные для по-настоящему важных сообщений и иглоногие для рассылок и формальных уведомлений, почти всегда не несущих в себе ничего срочного. Он впустил сову, забрал из её лапки конверт и, сломав сургучную печать, обнаружил внутри всего один лист. Текст был сухим и официальным: всем волшебникам с неполным образованием в Хогвартсе или другой магической школе предписывалось пройти курсы повышения квалификации. Гарри фыркнул и отложил письмо на стол. Волдеморт всегда ценил знания – это было видно и по воспоминаниям, которые когда-то показывал Дамблдор каким был Том Реддл в юности. Значит, и эти курсы наверняка окажутся не просто формальностью, а очередным фильтром: способом отсеять слабых, неугодных, неудобных и оставить в системе лишь тех, кто соответствует его представлениям о «достойных». А все остальные непременно, незаметно для чужих глаз, опустятся в низы. Допустить такую участь для себя Гарри не мог. Если он действительно собирается расковыривать эту выстроенную Реддлом конструкцию изнутри, искать трещины и слабые места, ему нужно быть как можно ближе к центру – как это уже не раз случалось в его жизни. Он почти без раздражения отметил про себя, что, судя по всему, третий выходной подряд снова пойдёт насмарку: придётся засесть в библиотеке Блэков и методично догонять материал шестого и седьмого курсов. Гарри угостил министерскую сову одной из полёвок, купленных для Хедвиг, и выпустил птицу обратно в ночь. Когда окно закрылось, в комнате стало особенно тихо. Зато в голове, напротив, появилось редкое ощущение ясности: цель обрисовывалась всё чётче. Он должен подняться достаточно высоко, чтобы оказаться внутри этого котла интриг, договорённостей и тщательно замаскированного давления.

***

В последние дни словно разладилось всё сразу: заклинания рассыпались, не доходя до конца, мысли ускользали, домашние задания выпадали из памяти, будто их и не было, а подготовка к ЖАБА, которой ещё недавно он пытался уделять хотя бы остатки внимания, растворилась где-то на задворках сознания, вытесненная куда более гнетущими вещами. Невилл ловил себя на том, что испытывает не усталость, а стыд – тихий, липкий, от которого не отмахнёшься, потому что этот стыд рождался из ощущения собственной неспособности совместить всё то, что от него ждут, и всё то, на что он в действительности способен. С каждым годом звание Избранного всё меньше напоминало дар и всё больше – клеймо, вроде тех, которыми метят скот или редких породистых собачек, чтобы не перепутать, не потерять, не дать забыть, кому они принадлежат. От него постоянно требовали чего-то большего: большего мужества, большей решимости, большей уверенности, больших побед, – и каждый раз, сталкиваясь с этими ожиданиями, Невилл чувствовал, как внутри него поднимается один и тот же безмолвный вопрос: они вообще видят его или разговаривают лишь с образом, который сами же и выдумали? На Защите от Тёмных Искусств заклинания либо выходили лишь после десятков безуспешных попыток, либо не поддавались вовсе, и это, разумеется, бесило профессора Снейпа, который не упускал случая ядовито напомнить о том, насколько «впечатляюще» справляется Избранный со своей ролью. Боевая магия не давалась Невиллу так, как давалась Рону или Гермионе, – у них всё было будто на инстинкте, будто они действительно рождены для того, чтобы идти впереди, принимать удары, выигрывать сражения, тогда как ему всё чаще казалось, что он был бы куда полезнее где-нибудь в стороне, в тылу, среди зелий, растений, тихой, кропотливой работы, где не нужно быть символом. Макгонагалл говорила с ним правильно, строго, по-школьному честно: Избранный должен держаться иначе, Избранный не имеет права на сомнения, Избранный обязан быть тем, на кого равняются. Избранный должен противостоять Волдеморту. А противостоит ли? Или всё это – лишь внешняя имитация борьбы: собрания Ордена, речи о сопротивлении, осторожные планы, попытки «раскрыть глаза» тем, кто слишком охотно поверил Министру и его сладостным лживым речам. Всё это выглядело правильным, но ощущалось пустым, словно в сложной конструкции не хватало одной, решающей детали – не силы, не численности, а чего-то иного, того, что действительно могло бы встать с Реддлом на равных. И Невилл слишком хорошо понимал: он не верит, что этой деталью может быть он. Он видел, как сомнения медленно, но неумолимо прорастают и в других. Они старались быть осторожными, не давали ему повода, прятали взгляды, смягчали паузы в разговоре, но это не имело значения – Невилл ощущал их кожей, фибрами души, эти невысказанные вопросы, эти тени мыслей, это постепенное расхождение между тем, во что они хотели верить, и тем, что видели на самом деле. Даже Дамблдор не верил… нет, не совсем так. Дамблдор не утратил веру. Он скорее видел больше, чем позволял себе озвучить, замечал несостыковки, чувствовал трещины в общей картине и всё же упрямо держался за созданный им образ Избранного, будто именно его собственная вера и поддерживала этот мир от окончательного распада. — Директор… — голос Невилла прозвучал тише, чем он ожидал, будто бы сам воздух гасил слова ещё до того, как они успевали прозвучать. — Вы уверены, что пророчество правдиво? Утро было ранним и прозрачным, таким, какое бывает только в начале лета, когда ночь ещё не отпустила землю до конца, а день только пробует свои силы. Они шли вдоль границы Запретного леса, и воздух здесь дышал глубоко и ровно, напоённый запахом сырой земли, молодой травы и прохладной листвы. Над головами перекликались птицы – дрозды щебетали свои песни громче всех, а их мелодии подхватывали зяблики, малиновки и редкие, но громкие партии соловья, кроны деревьев шелестели мягко, будто переговаривались между собой, а высокая трава, густо усыпанная росой, уже давно промочила края мантий, оставляя на ткани тёмные, тяжёлые следы, но ни Невилл, ни Дамблдор, казалось, не замечали этого. Солнце только-только показалось из-за горизонта, и его свет ложился на верхушки деревьев тонким золотым слоем, словно кто-то осторожно провёл кистью по краям мира. Где-то вдалеке, среди полевых трав, стрекотали кузнечики, и этот звук делал тишину не пустой, а живой. Дамблдор сегодня был почти неузнаваемо серьёзен: ни привычной мягкой иронии, ни лёгких замечаний, только усталый, сосредоточенный взгляд, обращённый на холмы и туманные горные очертания Шотландии, раскинувшиеся перед ними. В таких местах – у подножья или на вершине какого-нибудь живописного массива – особенно ясно становилось, насколько человек мал и как величественна Мать Природа. — Боюсь, это действительно единственное по-настоящему правдивое пророчество Сивиллы, — произнёс он наконец, и голос его был мягким, но в этой мягкости чувствовалась усталость прожитых решений. — Вопрос лишь в том, насколько верно мы его поняли. Он замолчал, опустив взгляд на лягушку, внезапно метнувшуюся через тропинку, и Невилл, сам того не желая, тоже проследил за её движением, словно ища в этом крошечном, незначительном существе какую-то подсказку. — Вполне возможно, — продолжил Дамблдор спустя мгновение, — что и Том, и Сивилла, и я… все мы могли ошибиться в трактовке. — Тогда… — Невилл не договорил, но смысл был очевиден. Дамблдор медленно покачал головой. — Сделано уже слишком много, — сказал он тихо, и в этих словах не было ни упрёка, ни пафоса, лишь констатация факта, от которого не укрыться. Его взгляд опустился на Невилла, и в нём ощущалась не строгость, а тяжесть – такая, какую испытывает человек, возлагая на другого ношу, которую сам давно несёт и знает, насколько она непосильна. — Люди верят в тебя, Невилл. Ты их надежда. И это прозвучало не как утешение, а как приговор, вынесенный без злобы и без права на отмену.