Совершенное Прошедшее

Себя судить куда трудней, чем других. Если ты сумеешь правильно судить себя, значит, ты поистине мудр.

Маленький Принц

Я ловила себя на фантазиях о том, что ждет нас с Нене в Нью-Йорке в самых неподходящих местах - в душе, по дороге в школу, над тарелкой с уже остывшим рисом, - и каждый раз позволяла им растягиваться в воображаемом невесомом времени моих мечтаний все больше, чем в прошлый раз: будто задолжала себе компенсацию за ту поспешность, с которой вывалила на нее разговор о переезде. Сначала все было бы разумно и чинно. Мы спокойно доучиваемся последний год: репетиции, экзамены, бессонные ночи, разговоры о будущем - вся эта доведенная седзе-мангой до абсурда дрожь старшеклассниц на пороге больших перемен, которую как я слышала, настоящие выпускники почти не успевают ощутить. Дипломы в спиралях, цветение вишни у школьных ворот. Мы становимся подругами, начинаем доверять друг другу - но все это постепенно, месяц за месяцем: двигаясь крошечными шагами.  Потом - отъезд, чемоданы и списки, документы и квартиры, которые мы смотрим по видеосвязи и дружно ненавидим за крошечные кухни и подозрительные прокуренные ковры. Мы снимаем что-то маленькое, но на солнечной стороне, чтобы солнце по утрам все-все заливало золотым, цвета спелых колосьев и песка воображаемых пустынь светом. Долго спорим, где поставить стол, а где ее синтезатор, куда мы запихаем Дюшана (сестра бросила его, уезжая, а вот я обязательно возьму с собой). Покупаем посуду поштучно, потому что денег мало, и смеемся над тем, что у нас шесть разных тарелок, три вилки и ни одной нормальной сковородки, и вся наша жизнь - солнечная сторона: я вижу ее так отчетливо, будто уже прожила. Потом обязательно лето и первые каникулы - жаркие до бессовестности. Город плавится, как сыр на пицце за два доллара, воздух дрожит между домами, асфальт пахнет нагретым металлом и сладковатой грязью. Мы ходим много и бесцельно, потому что кондиционеры есть не везде, а в музеях - прохладно и красиво. Я запоминаю, как Нене морщится от солнца, как щурится, читая афиши внебродвейских спектаклей, как у нее прилипает к виску выбившаяся прядь. Мы пьем ледяной кофе в бумажных стаканах и притворяемся, что разбираемся в его сортах, сидя на ступеньках чужих домов где-то в Бруклине. Я знаю, в какой именно день мы обязательно заблудимся в метро, выйдем не на той линии и окажемся у воды - у реки, не у океана, но Нене все равно скажет, что это почти одно и то же, если долго смотреть на поверхность и не думать о глубине. Не думать о глубине…  Вечерами мы открываем окна настежь и слушаем город: сирены, смех, чужие разговоры, музыку из проезжающих машин. В квартире душно, вентилятор гоняет горячий воздух, и мы лежим на полу, потому что там хотя бы на градус холоднее. Я готовлю что-то странное из того, что нашлось в ближайшем магазине - пасту с соусом карри, рамен с песто,  а Нене рассказывает, какие спектакли она хочет посмотреть осенью и почему ей важно быть именно здесь. Иногда мы смеемся без причины, иногда молчим так долго, что тишина начинает звенеть. И все это лето - бесконечное, растянутое, как жевательная резинка, - кажется мне идеальным промежутком, в котором ничего не нужно решать. Но потом приедет Руи. Он обязательно приедет в наши первые каникулы - с одним рюкзаком и кучей идей, со странными подарками, которые он собрал сам и его привычкой постоянно делать все еще более грандиозным, которую он никак не может сдать в багаж и потерять. Он влюбляется в город, в театр, в улицы, в кого-нибудь еще - это не важно. Важно, что Нене от него отдаляется быстро и болезненно, как отрывают пластырь, и я оказываюсь рядом именно в тот момент, когда ей это нужно. Я утешаю ее. Мы сидим на полу, я глажу ее по спине, она плачет мне в плечо, и я думаю - вот так, значит, и выглядит близость. У меня с Эной было что-то похожее, но…  Но начинается осень. Проходит год. За ним - еще один. Их я уже не представляю так детально, мне не нужны даже эти широкие импрессионистские мазки пшеничной краски. Мы живем как лучшие подруги, и все вокруг уверены, что так и есть: я и сама в это верю. Мы делим быт, усталость, успехи и ужины. Иногда спим на одной кровати, но это, конечно, ничего не значит. Мы сближаемся медленно, почти незаметно - как сходятся континенты, миллиметр за миллиметром, пока однажды не становится ясно, что расстояния больше нет. Теперь мы обнимаемся при встрече и расставании и беремся за руки если куда-то идем. Теперь Нене может начать щекотать меня, может зайти в комнату, когда я переодеваюсь, может позволить мне провести по губам ее бальзамом, пнуть меня под столом, прижаться ко мне плечом.  Начинается наш последний год. Наступает зима. Здесь я замираю - в этом месте Нене делает первый шаг, признается мне, что у нее есть ко мне чувства. Я придумала несколько сценариев, которые нравятся мне особенно.  В первой Нене говорит это на пороге, в день, когда съезжает. За день до этого мы собирали ее вещи, и вот: она уже в пальто, уже держится за ручку чемодана, уже почти ушла, а я - я  стою в глубине квартиры, в растянутом свитере, босиком, с кружкой чая, который давно остыл и который я так и не выпила. Хм… Ладно, над этим местом пожалуй нужно поработать - может, мне нужно держать в руках бокал вина? Нет, это уже нуарным детективом отдает. Итак, опустевшая квартира, Нене на пороге. Она мнется, говорит что-то лишнее, путается в словах, потом вдруг замолкает и, не поднимая глаз, говорит, что давно хотела сказать мне одну вещь. Я молчу, опуская глаза. Мне вообще нравится, что я в этой ситуации ничего не говорю: как бы я ее в голове не крутила, говорит всегда Нене и все происходит как будто бы вообще без моего участия. Нене делает шаг навстречу, она срывается с шепота на крик, просит меня посмотреть на нее, не отталкивать ее, подарить ей хотя бы один последний взгляд… Ладно, когда я это так описываю, звучит так, будто я над ней издеваюсь. Расскажу про другую версию развития событий: ее я мысленно проигрываю чуть чаще. Вечер после спектакля, я подрабатываю и костюмером и гримером, потому что пьеса очень бюджетная и все собрано на коленке. Уже поздно, все разошлись, в гримерке пахнет пудрой и пылью, цветы стоят в пластиковых ведрах, и у меня болят плечи. Я стою края ее стула, вынимаю из волос Нене заколки, она смотрит на меня в подсвеченное пшеничными лунами лам зеркало. А потом начинает говорить: о той связи, что есть между нами, о том, как боится она ее потерять, признав, что чувства ее со временем приобрели другие оттенки, о том, что любит меня. Будто это поэзия! Стихи о том, что она может сиять только потому, что сегодня я держала ее подбородок в ее руках, только потому, что она знала, что я жду ее за сценой. Что весь ее особенный свет, весь шелковистый ее голос, все ее песни сегодня - для меня. Про меня. А что я? Я просто смотрю на нее сверху вниз и киваю, как будто все это давно было мне ясно. В этой версии мне особенно нравится, какая я томная, какая взрослая. Нене прерывается, спотыкается, сжимается, а я что я могу сказать только:” ты можешь не торопиться - я все понимаю”.  Есть вариант, в котором Нене вообще почти ничего не говорит. Я плохо себя чувствую - простыла, например, или отравилась. Лежу под пледом, с температурой, с тяжелой головой, а Нене окружает меня заботой: какой-нибудь совсем простецкой, бытовой, без изыскоы. Воду приносит, я не знаю, или таблетки, бульон, планшет с тупыми видео про котов, какие смотришь только в простудном угаре.  Нене сидит рядом. Ее ладонь теплая. Она задерживается в моей комнате дольше, чем нужно, ложится на край моей кровати и в какой-то момент, почти между делом, говорит, что никогда не делала ничего подобного ни для кого другого и что, наверное, хотела бы заботиться обо мне  и дальше. В этой версии я могу  ломаться особенно долго: хоть часами делать вид, что не понимаю ее намеков и речь исключительно о том, чтобы помочь мне выздороветь.  Не думать о глубине… Блин. Мне стоило смотреть меньше аниме, да? В любом случае, у всех этих сценариев есть кое-что общее: по началу я чувств Нене не принимаю. Ну конечно - я же не хочу портить ей жизнь! Я терпеливо объясняю, что со мной тяжело, что я сложная, что у меня внутри слишком много всего, что она заслуживает кого-то ровнее. И безопаснее тоже, потому что жизнь со мной это не только мои чувства, но еще и то, как на нас будут реагировать другие - ее родители, люди в интернете, ее коллеги. В нашу эпоху правдивости, позволят ли девушке, влюбленной в другую девушку, играть Джульетту, или теперь для нее доступна только роль Кармиллы? И что делать с усмешками в спину? С неуместными вопросами?  Тут я вспоминаю ребят, говоривших с Эной на крыше - не по сценарию, просто у меня до сих пор не получается выбросить ту ситуацию из головы. Это было… Не суть. Не важно. Нене, не отступает, разумеется. Она настаивает. Говорит что-то очень точное, простое и неоспоримое. И тогда я сдаюсь, так и быть. Плачу. Говорю, что тоже ее люблю, что она разбила мои цепи, разрушила мои проклятья, и… Ну. На этом - все, да. С этого места при желании можно начать с начала - вернутся в последний год в школе, или в любую другую отмеченную пшеничным зернышком света точку, которая мне нравится.  Не думать о глубине…  Пока в моей голове снова и снова крутятся эти четыре воображаемых года, в моей реальности проходит две недели. Мы с Нене встретились еще два раза, сверив результаты поисков учебных заведений - пока что получалось, что проще всего нам обеим будет поехать в Торонто, и даже так - простота эта очень условная: поступление в любой творческий ВУЗ представляло из себя многоэтажную голубиную клетку страха, и то, что мы выбрали делать это удаленно не делало ситуацию приятнее. Мало было просто хотеть в определенную школу, рваться туда, гореть ею и все такое: нужно было доказать, что ты достоин этого, что ты уже как бы почти состоялся. Портфолио должно было представлять из себя не подборку лучших твоих работ, а что-то вроде законченного высказывания: с логикой, эволюцией, пояснительными письмами, в которых ты обязан раскрыться и объяснить, почему выбрал в своей жизни именно это и кем ты собираешься быть лет через десять. У Нене - вообще какая-то лютая жесть, в суть которой я не могла вникнуть даже примерно: прослушивания, монологи, видео, снятые в одном дубле, рекомендации от людей, которые должны были звучать весомо даже за океаном. У меня - проекты, эскизы, исследования, эссе о собственном методе, будто он у меня уже был, оформленный и устойчивый, а не собирался по кусочкам из страха, вдохновения и блесток с чудесного посоха девочки-волшебницы Амии. Плюс дедлайны, которые не совпадали ни со школьным календарем, ни с логикой здравого смысла, плюс визы, финансы, языковые тесты, подтверждения средств, бесконечные формы, в которые себя нужно было втиснуть, а еще - еще Канада - это все-таки не США, да? Казалось бы - между Торонто и Нью-Йорком лежит только гладь одного из Великих Озер, но думая о его глубине, я…  Репетиция спектакля тоже шла своим чередом: мы назначили дату и потихоньку готовились к единственному показу, оттачивая переходы между сценами спорами о темпоритме. Руи уговорили не собирать в библиотеке модель самолета времен первой мировой. Нене и Тойя уговорили друг друга не превращать спектакль в мюзикл. Меня уговаривать было некому, и я снова и снова  подгоняла костюмы и переделывала детали, которые никто, кроме меня, скорее всего, не заметил бы: подкладку, швы, длину рукавов. Наверное, мне важно было, чтобы все мы могли идеально влезть в шкуры своих персонажей - если честно, я и сама не знаю, почему так заморочилась.  В один из дней, когда казалось, что процесс наконец-то вошел в устойчивую колею, Тойя задержался у выхода и нахмурился. И вроде бы ничего такого в этом жесте не было, но Руи, в этот момент как раз отмечавший в моем сценарии паузы, будто ставя на минном поле флажки немедленно перевел на него внимательный взгляд.  - Что-то не так, Аояги-кун? - спросил он.  - Мне бы не хотелось заходить на поле не своей компетенции, - сказал Тойя и вернулся к столу, - все же вы - режиссер, Камиширо-сан, а я не слишком хорошо разбираюсь в театральном искусстве, но… - он поискал формулировку и, не найдя, просто развел руками. - По ощущениям, которые возможно и не соотносятся с реальность, но тем не менее не дают мне покоя, с пьесой что-то не так.  - Тебя беспокоит что-то в тексте? - Нет. Диалоги хороши и, как мне кажется, хорошо отражают и дух оригинала, и вашу идею, Камиширо-сан. Дело в… Как композитор, я бы сказал, что дело в форме.  Он посмотрел на Нене, будто ища у нее, а не у Руи, подтверждения или опровержения своих слов. Руи тоже глянул на нее. Тогда она кивнула, прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом взяла мой сценарий и перевернула его обратной стороной. - Я тоже об этом думала, - признала Нене и взяла из рук Руи карандаш, - Смотрите. И не спрашивая разрешения она провела на белизне моей изнанки ровную линию.  - В трехактной системе почти все события происходят во втором акте, - продолжила она, разделяя линию на три неровные части, - потому что именно в нем случаются все основное действие истории. В первом конфликты обозначаются, в последнем - развязываются. Если мы посмотрим на оригинальную сказку, то увидим, что она только кажется анти-структурной: на самом деле же деле там все по законам классической литературы.  Нене принялась подписывать свои блоки.  В первом - показать, что мир взрослых сломан, и герой не может в нём жить как прежде. Событийно - встреча Авиатора и Маленького Принца, Знакомство Маленького Принца и Розы, их прощание.  Во втором - буквально все остальное: путешествие с планеты на планету, встреча с Фонарщиком, Песцом, Королем и другими взрослыми, столкновение с Лисом. “Самого главного глазами не увидишь”. “Зорко одно лишь сердце”.  В третьем - кульминация. Прощание с Лисом, прощание с авиатором, прощание со змеей. Маленький Принц принимает боль и осознанно решает вернутся к Розе.  - А теперь, глядите, - сказала Нене и начала поочередно вычеркивать события, которые мы в своей пьесе не отражаем. - Получается, что если считать битами, то есть смысловыми единицами, у нас первый и второй акт одинаковые по длине. Отсюда и диспропорция.   Мы все сгрудились над рисунком.  - Хм. И правда. У тебя удивительный музыкальный слух, Аояги-кун, - сказал Руи, склонив голову к плечу и вместе с тем - в сторону Нене, - настоящее сокровище, раз он позволяет тебе так тонко подмечать фальшь.  Тойя смутился, почти что покраснел и в этот момент, момент, в который нам всем полагалось смотреть на него, Руи вдруг сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Он вдохнул запах, исходящий от волос Нене.  Глубокий, как океан. Как море.  Внутри меня все поднялось, я потеряла опору. Мне показалось, что пол под ногами - это настил над водой, и доски давно напитались влагой. Мне вдруг захотелось сделать что-нибудь мелкое: поправить рукав, кашлянуть, уронить карандаш. Я не сделала ничего и внутри, ничем не сдерживаемая, собралась тяжелая волна. Она шла снизу, из корней живота, поднималась к ребрам, и там разбивалась о кости. Мне стало жарко, ладони вспотели, я поймала себя на том, что знаю это ощущение: ощущение, отражение которого появилось на лице Руи, когда он сделал вдох. Именно так я чувствовала себя рядом с ней - в моем воображении, когда она смеялась, когда брала меня за руку, когда мы сидели плечом к плечу там, в Нью-Йорке моей межды, куда мы, как мне начинало казаться, не поедем.  Я тоже могла сесть поближе, наклониться чуть сильнее, набрать полные легкие ароматов соли и елей, которые колыхалась вокруг Нене, украсть немного ее ауры - для себя. Это не потребовало бы слов, не оставило бы следов, не нарушило бы ничьих правил и в том мире, который я выдумала, я могла позволить себе такой вдох. В реальном - между желанием и действием пролегала целая система внутренних знаков “осторожно”, “не сейчас”, “не ты”. А я всегда хорошо ориентировалась в этих знаках.  И еще - еще мне вроде как нравилось, что я снова увидела что-то такое, чего не должна была видеть.  - Но что мы будем с этим делать? Мы не можем прямо сейчас вписать несколько новых сцен прямо перед релизом, так?  - спросила я, чтобы хоть как-то поучаствовать в разговоре.  - Ну. Я бы сказал, нам стоило бы. Зрители должны получать наилучший опыт из возможных, и наша задача - создать для них этот опыт, - ответил Руи и откинулся на стуле назад, в противоположную от нас обеих сторону. - Я подумаю, как обойтись малой кровью.  - Можем добавить монолог Маленького Принца, рассказывающего о своем путешествии, - предложила Нене.  - Как будто бы скучновато. Покажем одну из планет? - Нужен будет еще один актер.  - Или еще одну роль мог бы сыграть кто-то из нас. Что думаешь, Аояги-кун? - У меня хорошая память, так что по поводу текста можете не переживать. Но что насчет нагрузки на Акияму-сан? - Выберем персонажа, костюм которого мы могли бы собрать из подручных материалов. В такой ситуации я бы остановился… - Руи вгляделся в список вычеркнутых Нене смыслов, - да, точно. Я бы остановился на Фонарщике. Он лучше всего подходит к идее, которую я хочу подчеркнуть.  - Уверен? Фонарщику нужен сложный реквизит, - нахмурилась Нене.  - Я люблю работать со светом. К тому же мне нравится идея, вложенная в этого персонажа автором оригинала. Ведь фонарщик говорит о том, что не все обещания нужно исполнять, - сказал Руи и прикрыл глаза.  На самом деле я почти не слышала, о чем они говорили, снова и снова прокручивая в голове момент, как этот парень, сам увенчавший себя терновым венцом, наклонился к девушке, которую я уже считала своей, чтобы впустить ее в свое тело.  Я представила, что было бы, если бы она заметила его взгляд. Я представила, что было бы, если бы нас с Тойей в библиотеке не было. Представила, как она улыбнулась бы ему, как в ответ провела носом по его шее, как запустила бы пальцы в его волосы, разглаживая ими колючки его вихров…  - Что ты имеешь ввиду? - спросила тем временем реальная Нене.  - Фонарщик живет на крошечной планете, где сутки длятся одну минуту. Когда-то день был длинным, и его работа имела смысл: зажигать фонарь вечером, гасить утром. Но планета ускорилась, а правила, которым он обязан подчиняться, не изменились. Разве не абсурдно? - ответил Руи, не поднимая глаз, - У тебя тут так и написано “мир взрослых сломан”. Так, Нене? Выходит, что и с твоей трактовкой сказки, как истории о взрослении - Фонарщик, это идеальный выбор. Теперь он каждую минуту зажигает и гасит фонарь, не имея ни сна, ни отдыха, ни времени, чтобы подумать о себе. Если бы кто-то дал мне такое обещание, я бы не стал требовать его исполнения. - Думаю, тут речь скорее о формальных правилах общества, а не личном обещании, - сказал Тойя, скрещивая руки на груди.  А Руи и Нене все смотрели и смотрели друг на друга, а я представляла, как он раздевает ее на этом столе, как стягивает с нее белье, как…  - Например - институте брака, зная контекст истории, - кивнула Нене, тихо, будто снова вернувшись в первый год старшей школы, когда она почти все время держалась за плечом Руи. - Я бы… Я бы выбрала Короля. Он хотя бы… Хотя бы смешной: приказывает Солнцу сесть, когда оно и так собирается, и… И мы могли бы позвать на эту роль Цукасу-куна.  - Мизуки не успеет справится с костюмом. Верно? - Ага, - кивнула я, хотя понятия не имела, о чем меня спросили.  Возбуждение не беспокоило меня много недель. Почему же оно вернулось так внезапно? Почему не отзывалась ни на одну мою чудесную, идеальную, золотую фантазию, но решило пригвоздить меня к стулу в общественном месте,  школе, будь она неладна, посреди обсуждения пьесы? Ребята начали собираться. Нене окликнула меня, заметив, что я не встаю, что сижу, прижав рюкзак к животу.  - У тебя что-то болит? Хочешь…  - Я думаю, лучше всего дать Мизуки пару минут, - сказал Руи, разворачивая Нене в противоположную от меня сторону.  - Верно, - согласился с ним Тойя, - Акияма-сан, выключите свет, когда будете уходить? Я оставлю ключ на стойке.  Они ушли. Я положила лоб на столешницу. Господи, как унизительно. Нужно подумать о чем-нибудь грустном: вроде музыки Мафую. Нужно подумать о чем-нибудь скучном - например, обо всех этих рекомендательных письмах и…  И я вернулась к первому лету в Нью-Йорке, вернулась к комнате Нене, к Руи, приехавшему к нам совсем ненадолго. Я представила, что меня в квартире нет. Я ушла, выбежала купить цветов, дала им пространство, дала им этим минуты друг с другом, удалила себя из всех слоев их бытия.  Я представила, как Руи дергает за замок ее молнии, как с силой толкает ее на покрытую волнами постель, которую она не успела прибрать, потому что все утро ждала его, как вжимает колено между ее ног, а она, давясь поцелуями, будто захлебываясь, впивается в его губы, впивается ногтями в кожу на его спине, упивается им. Они чувствуют сердцебиения друг друга, они чувствую руки друг-друга. Ее тело такое податливое, будто плавиться от летней жары. Руи сбрасывает с себя рубашку, впитавшую токийскую пыль, тянет ее волосы на себя, намотав их на пальцы, кусает ее шею, целует ее, оставляя красные следы, которые скоро нальются ночной синевой. Сквозь тонкий лифчик показываются набухшие бутоны сосков, по коже бродит сияние. Нене сдавленно стонет - возможно ей больно, а может быть - это только мне. Руи падает рядом с ней, тянется к ее бедрам, касается влажного через ткань и она дотрагивается его ширинки.  Тогда он возвращается к ее груди, позволяя ей гладить себя, впивается в нее зубами, Нене безмолвно вздрагивает и сжимает свои хрупкие пальцы, судорожно пытаясь, сквозь боль и сладость отыскать дорогу к его члену. Наконец, ей это удается и к этому моменту я вижу, то есть воображаю, что вижу, на ней уже нет живого места, она вся в пятнах. Лифчик спущен и болтается на талии, волосы растрепаны, лицо блестит от его слюны.  Я представляю себе как Нене обхватывает губами его член, как Руи комкает простынь, когда она начинает сосать его, как ее пальцы бродят по стволу, как косой луч падает на них откуда-то издали - наверное, из окна его гаража, и у меня кружится голова.  Мне тоже хочется до себя дотронутся - вервые с той ночи. Но я не могу, это было бы уже слишком, и просто продолжаю дополнять эту сцену деталями: Руи поднимается так, чтобы она была перед ним на коленях, властительно берет ее голову и грубо, агрессивно, без всякой доброты берет под контроль ритм ее движений. Он владел ей. Он наполнял ее. Он был ее морем, не считавшимся с тем, чего она хочет и Нене оставалось только подчиниться, развернутся к нему спиной, позволить ему… Косой луч дернул кулисы за канаты. Нене, безвольная кукла, полая вещь, вдруг подняла на меня полные терновых остриев глаза.  - Но разве все это имеет к нам хоть какое-то отношение? - спросила она, и я почувствовала себя на пороге этой выдуманной комнаты.  Я медленно вошла внутрь, на глубину их близости. Нене села на простынь, красные пятна сошли с нее, оставив ее нежность нетронутой, Руи мягко устроился рядом. Я видела его тело, видела, какое оно идеальное - твердое, белоснежное, с буграми мускулов под бархатистой кожей и вспомнила тощего, с торчащими ребрами настоящего Руи, которого увидела через мутное стекло.  Они больше ничего не говорили и возбуждение начало меня отпускать. Я поднялась. Я собрала свои вещи. Я взяла ключ. Я дернула выключатель. Свет погас.