Ты напоминаешь мне, как это сладко — причинять боль

— Ты видел, что пишут о нас в сети? — спрашивает Джордж как-то вечером. Вторник после Гран-при Монако. Скоро они отправятся в Испанию, но пока они в его постели, все еще голые. Он лежит на Максе, положив голову на его обнаженную грудь, пока голландец рисует пальцами линии вдоль его позвоночника. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Это странно интимно. Ритмичный подъем и опускание груди Макса под его дыханием вот-вот убаюкает его. — Например? — Ну, что люди заметили, как мы сблизились. — А, да. Видел пару таких комментариев. Особенно после того, как Кими в меня врезался — все говорили, как по-другому я бы отреагировал, если бы это был ты, а не он. — Окей, но они правы. — Он даже не может злиться на это, когда рука Макса все так же успокаивающе скользит по его позвоночнику. Вверх и вниз. Вверх и вниз. — Ну конечно, я имею в виду, он же новичок, и он извинился, — смеется Макс, его грудь поднимается и опускается с каждым смешком, в такт покачивая голову Джорджа. Тому нравится это ощущение. — Потому что он был в ужасе. Наверное, думал, что ты придешь и ударишь его, как тогда Эстебана. — Да ладно тебе, это было годы назад, — ворчит он. — Ты же и сам знаешь, что я больше так не делаю. — Эх, зависит от дня, — смеется Джордж. — Неважно, — он закатывает глаза с нежностью, все так же водя пальцами по позвоночнику Джорджа. — Я еще видел шутки о том, что мы — разведенные родители Кими. Вот эти меня смешит. Что-то в мысли о том, что Макс читает про них комментарии и смеется, согревает его изнутри. — Меня тоже. — Это так преувеличено, но в то же время так точно. Помню, после развода родителей, каждый раз, когда они ладили, я думал, что они снова сойдутся. Я быстро вырос из этого, но в последнее время эти комментарии мне это напоминают. — В его голосе нет и капли грусти, только ностальгия. — А твои родители все еще вместе, да? — спрашивает он, наклоняя подбородок, чтобы взглянуть на Джорджа сверху вниз. — Да, — говорит он. Обычно он бы на этом остановился, и он не уверен, что заставляет его продолжать; может, это рука Макса на его спине, или то, как тепло и безопасно он себя чувствует, лежа вот так на его груди, или, может, просто общее настроение, эта близость, это доверие. — Хотя долгое время я думал, что они разведутся. — Почему? — Они постоянно ссорились. Из-за моего картинга, из-за того, что отец слишком строг ко мне, или что мама недостаточно строга. Кажется, они никогда не ссорились ни из-за чего другого, всегда только из-за меня. Макс что-то мычит, побуждая его продолжать. — И мне кажется, они даже не знали, что я знаю, как сильно они ссорились. Отцу было все равно, но мама очень старалась делать вид, что все в порядке. Я слышал, как они ругались поздно ночью, а на следующее утро она вела себя так, будто все хорошо, понимаешь? Целовала его перед уходом на работу, называла «дорогой», собирала ему ланч. — Он ненадолго замолкает, размышляя. Ему не нравится об этом думать. Прошлое есть прошлое. Снова переживать это и расстраиваться ничего не изменит. — И я тоже притворялся. Притворялся, что не замечаю трещин, и притворялся, что все еще считаю их лучшей парой на свете. И я не знаю, зачем я это делал, потому что из-за этого между нами возникла пропасть, и мне казалось, что я не могу с ней поговорить. Он никогда раньше ни с кем об этом не говорил, даже с братьями и сестрами. Наступает мгновение тишины, и его это слегка напрягает. Но рука Макса все еще на его спине. Вверх и вниз. Вверх и вниз. — Ты притворялся, потому что хотел, чтобы она была счастлива, — мягко говорит Макс. — Ты был мальчиком, который любил свою мать, и в этом нет ничего плохого. — И затем, после паузы, добавляет: — О чем ты не мог с ней поговорить? Вопрос повисает в воздухе на мгновение, прежде чем Джордж наконец отвечает. — Просто... насчет того, как все было с моим отцом. Иногда он делал что-то, и мне хотелось пойти к ней за утешением, но я не мог позволить себе этого. — Что он делал? Он не знает, почему говорит это. Может, потому что Максу интересно, а Джордж так отчаянно хочет питать этот интерес, что готов разрезать себя пополам и выложить сердце на ладонь для его изучения. — Он бил меня. Он жалеет об этом в ту же секунду, как слова срываются с его губ, потому что рука Макса замирает, и атмосфера в комнате портится. Он хочет повернуть время вспять и заткнуться. Но он не может. Он это сказал, и Макс это услышал, и его рука больше не лежит на спине Джорджа, и он чувствует себя обнаженным. — То есть... это... это было нечасто и не... не так уж плохо, — выпаливает Джордж, спотыкаясь на словах в попытке их забрать. — Только после гонок, когда я действительно облажался, если мы были вдвоем с ним по дороге домой, или если у нас была минутка наедине перед отъездом или после возвращения. И это... это не было жестоко. Было больно, но он мне на самом деле не причинял боли. Он дает словам повисеть в воздухе на секунду, прежде чем поднять взгляд, чтобы увидеть реакцию Макса. Она оказывается не такой, как он ожидал. Макс выглядит печальным, но не так, будто он его жалеет или осуждает. Он просто выглядит печальным. — И твоя мама так и не узнала? Джордж просто качает головой. — Он никогда этого не делал, когда она была рядом, и я ей никогда не говорил. Мне всегда казалось, что это станет той последней каплей, которая разрушит их брак. Она была так счастлива с ним, когда они не ссорились из-за меня. Я не мог это у нее отнять. — Потому что даже сейчас он знает: если он расскажет ей, что делал его отец все эти годы, она уйдет. И это разобьет ей сердце. Она никогда не должна узнать. Поэтому он никому не рассказывал. Его старшие брат и сестра рассказали бы ей, и Алекс поступил бы так же. Больше не было никого, кому он чувствовал бы себя в безопасности рассказать, так что он просто принял это. Возможно, некоторые секреты предназначены для того, чтобы унести с собой в могилу. И вот он рассказывает Максу. К своему удивлению, он чувствует облегчение, будто с плеч свалился груз. Не полностью, но частично. — Schat, мне так жаль, — выдыхает Макс. Теперь обе его руки лежат на спине Джорджа, прижимая его ближе. Тепло и нежно. — Жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Мне тоже, — говорит он. И затем: — А каково это было тебе? Когда все знали про твоего отца? Вся тусовка Формулы-1 прекрасно знает, каким отцом был Йос Ферстаппен, и это полная противоположность его собственному опыту. Ему интересно, лучше или хуже — не носить в себе такой секрет. Это освобождает или душит? Макс задумчиво мычит, его рука возобновляет свою миссию по рисованию линий на позвоночнике Джорджа, и тот вздыхает, слегка расслабляясь. Вверх и вниз. Вверх и вниз. — Я не слишком часто об этом задумываюсь, — начинает он медленно. — Но поначалу было очень странно. Когда я был маленьким, я всегда думал, что то, как он со мной обращался, — нормально, тем более что многие знали и ничего не говорили. Но потом люди в сети начали высказывать другое мнение, и поначалу это очень шокировало. Некоторые говорят, что он был абьюзером и должен сидеть в тюрьме, но я с этим не согласен. Джордж слегка меняет положение, чтобы видеть лицо Макса. Его выражение нейтрально, но уголки губ чуть опущены. — Они знают только плохое, — продолжает он. — Но он не всегда был таким. Когда я болел, он ухаживал за мной, а когда у меня получалось, он радовался. Иногда он делал мне сюрпризы с подарками. Не все было плохо. В конце концов, он все еще мой отец, и я люблю его. Не знаю, может, это безумие. — Это не безумие, — говорит Джордж. Это так отличается от образа Макса, с которым он вырос. Он не жестокий, не мстительный, не злобный. Он не сумасшедший. Он добрый, и прощающий, и эмпатичный, причем в самом лучшем смысле. В это трудно поверить. — Это не безумие. Если уж на то пошло, это даже мило и чересчур чисто. Макс мягко улыбается в ответ и целует его в макушку. Должно быть, в его голосе что-то было, потому что Макс спрашивает: — А ты не чувствуешь того же, да? Джордж замирает, чтобы подумать. Интересный вопрос. Рука на его спине все там же: Вверх и вниз. — Ну, я люблю его, но он мне, по правде говоря, не нравится. В глубине души, кажется, я его даже ненавижу. — Он ждет осуждения, но оно не приходит. Вместо этого Макс понимающе мычит. — Никогда ничего из того, что я делал, не было для него достаточно хорошо. Он требовал от меня невозможного, стандартов, которых я никогда не мог достичь. И я знаю, он просто хотел, чтобы я становился лучше и добивался успеха, но я ненавижу его за это. Потому что теперь мне кажется, что я никогда не буду счастлив, пока не стану идеальным. А идеальным он никогда не станет. Вот что преследует его. Он будет чувствовать себя неполноценным до конца своих дней, и он ничего не может с этим поделать. Он не умеет принимать свои недостатки, не умеет не стремиться к следующему достижению, не умеет смотреть на сделанное и думать, что этого достаточно. — Но тебе не нужно быть идеальным, — твердо говорит Макс. — Никто за всю историю Формулы-1 не был идеален, но были гонщики, которые были великими. И ты один из них. Он задается вопросом, говорил бы Макс это, если бы между ними не было... всего этого. Если бы он не видел его таким, каким видит сейчас, все еще считал бы он Джорджа великим гонщиком? — И вообще, ты хороший человек вне болида, а это главное. Гонки — это еще не всё. Джордж может согласиться с этим. Гонки для него все еще важны, но в какой-то момент пылающий внутри него огонь, жаждущий победы и доминирования, слегка угас. Он хочет побеждать, хочет, чтобы его помнили, хочет, чтобы его имя было высечено на том кубке чемпиона мира, навеки вписанным среди других победителей, но теперь в нем есть место и для других желаний. — Я знаю. Но я все равно ненавижу, что он сделал меня таким. — Я понимаю. Думаю, я тоже немного ненавижу своего отца, — тихо признается Макс. — Я ненавижу то, как он меня воспитывал, но больше всего ненавижу те его черты, которые вижу в себе. — Например? — Тебе-то уж точно должно быть известно, — безрадостно смеется он. — Я жестокий, злой, и не умею справляться, когда что-то идет не по-моему. Его собственные слова из декабря всплывают в памяти, и его будто окатывают ледяной водой. «Он не умеет справляться с трудностями. Когда что-то идет не по его сценарию, он отвечает ненужной злостью и чем-то, что граничит с насилием.» Джордж хочет сказать, что это неправда — никогда правдой и не было. У Макса бывают моменты жестокости и злости, но они не определяют его. Но Макс продолжает, не дав ему вымолвить слово. — И я не хочу быть таким, но я не могу измениться. Иногда мне кажется, что у меня получается лучше, пока не случается что-то, что выводит наружу всю мою злость, и я не знаю, как ее остановить. — В воздухе висит нота уязвимости, его голос густой от боли. Джордж хотел бы забрать эту боль у него. — Ты можешь измениться. Люди всегда могут измениться, — пытается успокоить его Джордж. — И, для протокола, я не думаю, что ты жестокий или злой. Знаю, я наговорил тебе кучу всего в декабре, но это была неправда. Я просто был зол и плохо тебя знал, поэтому было легко осуждать. Но, Макс, ты — не те ошибки, которые совершаешь, когда расстроен. — Но они все равно часть меня, — шепчет Макс.