Ты напоминаешь мне, как это сладко — причинять боль

— Нет, — заверяет он. — Нет. Просто... было слишком. — Он придвигается ближе, отчаянно нуждаясь в тепле, к которому так привык после секса. Даже несмотря на то, что ни один из них не кончил, и если он немного успокоится, Джордж, возможно, захочет начать снова, сейчас ему просто нужно, чтобы Макс его обнял, провел пальцами по позвоночнику вверх-вниз и был рядом. Они поговорят через минуту, но сейчас Джорджу нужен только контакт. Он сидит у Макса на коленях, их груди прижаты друг к другу. В комнате тихо, слышно только их дыхание. Джордж кладет голову на плечо Макса и наслаждается ощущением его теплых рук на своей спине. — Прости, schat, — внезапно выдыхает Макс. — Ты ничего плохого не сделал. — Я причинил тебе боль, — настаивает он, и его голос напряжен. — Нет, — твердо говорит он. — Просто все было иначе, и это меня выбило. — Иначе в каком смысле? Сложно указать на что-то одно. — Просто общая атмосфера. Она была... не такой? Не знаю, как описать. — Постарайся, — в его голосе появляется острота, которой не было раньше, — потому что я вообще не понимаю. Он выпрямляется, отодвигается, чтобы посмотреть Максу в лицо — тот не встречает его взгляд, и тошнотворное чувство снова подступает в животе. — Это было немного безлично, Макс. Не знаю, что тебе сказать. Было странно. — Именно так тебе это и нравилось в Катаре, Абу-Даби и на зимних каникулах. Почему сейчас должно быть иначе? — Пугающе, как оборонительно он звучит. На него же не нападают, почему он ведет себя так, будто это так? — С тех пор прошла целая вечность, Макс, — разумно замечает Джордж. — Все изменил... — Ничего не изменилось, — холодно говорит он, перебивая. Джордж раньше так хорошо умел прятать эмоции. Он думал, что до сих пор умеет, но в тот миг, когда слова достигают его, он резко отстраняется, сползая с колен Макса. На глазах у него блестят слезы, а в горле стоит ком. — О, — выдыхает он. — О. — Мы все еще соперники. Ты гоняешься за себя, а я — за себя. Мы не соглашаемся, напряжение растет, а потом мы трахаемся. Так было всегда. — Но это не так, — возражает он, и голос его дрожит. Возможно, в начале так и было, но в середине — уже нет. Уже давно не так. — Ты что, уже забыл, что случилось в Испании? Джордж, мы в первую очередь гонщики, а во вторую — соперники. Для чего-то другого у нас нет места. — Он не встречает его взгляда. — Значит, на прошлой неделе, когда ты рассказывал мне про своего отца, мы были только соперниками? — Ну конечно, — он пожимает плечами, словно это ерунда, и Джордж просто не может поверить своим ушам. Его сердце бешено колотится в груди. — Ты хочешь сказать, что все еще чувствуешь ко мне то же, что и в Катаре? — Он ненавидит, как это звучит — так отчаянно и умоляюще. Он, по сути, умоляет, и он слишком жаден, чтобы остановиться. — Да, Джордж. С тех пор ничего не изменилось, — вздыхает Макс, не глядя ему в глаза. Его желудок проваливается сквозь пол. Он чувствует себя ненужным, использованным и выброшенным, никчемным. Это больно, как ничто другое, что он знал. Он предпочел бы, чтобы Макс просто ударил его — даже не в хорошем смысле. Он предпочел бы, чтобы тот дал ему такую пощечину, что в ушах зазвенит, или ударил так, что пойдет носом кровь. Это та боль, что ему знакома, та, с которой он может справиться. Не эта. Его отвергали и раньше, но никогда в такой степени. Он показал Максу каждый сантиметр своего тела, вручил ему ключи от своего сердца и разума, позволил исследовать и изучать до его полного удовлетворения. И он все равно не хочет его. Он недостаточно хорош. Никогда не был и никогда не будет. Он не был достаточно хорош, чтобы заслужить гордость отца или любовь Макса. Он никогда не был достаточно для того, чего хотел. Сидя в спальне Макса Ферстаппена с истерзанным сердцем в дрожащих руках, он чувствует себя никчемным. Он дрожит, мелкая дрожь бежит вверх-вниз по рукам, и он замечает, что Макс это замечает. Унизительно. Он так неспособен контролировать себя, не умеет скрывать боль, как должен был бы, и он ненавидит это. Ненавидит, что Макс видит его таким. Он чувствует себя обнаженным. Из него вырывается рыдание, он вылезает из кровати и надевает трусы. Это стыдно, но он ничего не может с собой поделать. Грудь ноет. — Джордж, подожди минуту, — говорит Макс, тоже начинающий одеваться. — Тебе не обязательно уходить. Странно. Он не может придумать ни одной причины остаться. — Нет, обязательно. В начале ты всегда хотел, чтобы я уходил сразу после... — Я никогда такого не говорил. Это ты всегда сбегал, прежде чем я успевал закончить! — ...и с тех пор ничего не изменилось, так что для меня совершенно нормально уйти сейчас, — резко говорит он, перебивая Макса, когда тот пытается его прервать. Его руки дрожат, когда он натягивает брюки. Это его любимые, белые, широкого кроя. Где-то в глубине сознания он задается вопросом, будет ли он вспоминать об этом каждый раз, надевая их. — Я никогда не просил тебя уходить, — настаивает Макс, и в его голосе явно слышно раздражение. — Тебе не нужно было просить, — его слова звучат дрожаще, слезливо и так, так уязвимо. Он никогда не чувствовал себя так униженно. — У тебя талант заставлять людей чувствовать себя нежеланными. Это неправда. Ни капли. Но ему нужно, чтобы Максу было так же больно, как ему сейчас. Теперь, когда он знает его слабые места, ранить его стало проще. Возможно, это единственное хорошее, что есть во всей этой истории. Джордж теперь знает, как ранить его гораздо глубже. Если Макс думает, что то, что он сказал в декабре, было оскорбительно, пусть подождет, пока Джордж скажет в следующий раз, когда кто-то сунет ему микрофон под нос и спросит о Максе. Он одним движением натягивает футболку и, даже не попытавшись поправить волосы, хватает со стола телефон и уходит. За ним громко стучат шаги Макса. — Джордж, я не уверен, что тебе стоит вести машину в таком состоянии. — Иди ты, — плюется он, яростный. — Я могу вести во сне. К черту его притворную заботу и к черту его поведение, словно Джордж не способен делать то, за что ему платят миллионы. — То, что ты можешь, не означает, что ты должен. Ты можешь посидеть минутку в гостиной, пока не успокоишься...