Ты напоминаешь мне, как это сладко — причинять боль

— Не притворяйся, что тебе не все равно. — ...и я не буду тебе... — Он осознает слова Джорджа с опозданием на мгновение и обрывает себя на полуслове с раздраженным вздохом. — Неужели для тебя так шокирующе, что я не хочу, чтобы ты умер, Джордж? Джордж. Обычно, когда он уходит, Макс называет его Schat. — А разве нет? — спрашивает Джордж, склонив голову набок. — Потому что в Катаре ты сказал, что посадишь меня гребаной головой в гребаную стену, что определенно убило бы меня! — Сейчас не Катар! — Но с тех пор ничего не изменилось! — кричит Джордж, швыряя его же слова ему в лицо. Они звучат не так ядовито, как ему хотелось бы, потому что голос срывается на середине, а глаза снова наполняются слезами. Он задается вопросом, выглядит ли он таким же маленьким, каким себя чувствует. Он с силой прикусывает нижнюю губу и на одних мышечных рефлексах прорывается через всю квартиру, хватает ключи и уходит. Он следит, чтобы за собой захлопнуть входную дверь. Макс не следует за ним. И все же Джордж не хочет, чтобы тот наблюдал за его срывом из окна, поэтому он выезжает с его подъездной дороги и несется вниз по улице за двадцать секунд. Громко. Из динамиков в машине оглушительно гремит какая-то песня Тейлор Свифт, и ему требуется момент, чтобы это осознать. Может, если бы это был «exile» или «last kiss», он бы справился, но это же гребаная «22», и весь этот бодрый мотив только напоминает ему, как он был счастлив, когда ехал к Максу. Он подпевал и наслаждался моментом, потому что, даже если все и не было идеально, ему вот-вот должны были устроить хороший секс, а потом все обсудить. Так он думал. Его рука тянется выключить музыку в течение миллисекунд, а слезы уже застилают ему глаза. Он съезжает с дороги и паркуется перед каким-то случайным домом. В машине тихо, если не считать звука его собственного прерывистого дыхания. Его выдохи вот-вот превратятся в рыдания, и он не может этого выносить. И вдруг что-то, кажется, щелкает в нем, и он начинает рыдать по-настоящему, сгибаясь вокруг руля. Потому что все было так хорошо, а потом перестало быть, и он, кажется, просто не в состоянии понять, как произошла эта перемена. Или, может, Макс был прав, и перемены не было, они все еще те, кем были всегда, и это лишь его отчаяние заставило его думать иначе. Типичный Джордж — вечно хочет больше, больше, больше. Макс не лгал ему и не сулил ложных надежд, он никогда не говорил, что они нечто большее, чем партнеры по сексу. Нет. Это Джордж превратил все в нечто, чем оно не было. Он выстроил в своем воображении замок из золота и серебра, и все потому, что он никогда не может быть просто удовлетворенным. Ему всегда нужно больше. Теперь у него ничего нет. Хуже этого — осознание всех тех частей себя, что он отдал. Он вспоминает, как рассказывал Максу про отца, и часть его хочет умереть, потому что что бы он теперь ни делал, у Макса навсегда останется это воспоминание; он всегда будет это знать. Джордж мог бы прямо сейчас выйти в инстаграм и очернить Макса вдребезги, мог бы вынести их обоих со следующего Гран-при, мог бы анонимно слить прессе какую-нибудь выдуманную историю про голландца, но Макс все равно будет знать. И снова, винить в этом ему некого, кроме себя самого. Было бы так легко промолчать. Он делал это двадцать семь лет, мог бы и еще двадцать семь промолчать. Но не промолчал, потому что кто такой Джордж, как не отчаявшийся? Как не голодный? Все, что он совершил в жизни из-за отчаяния, будто нахлынуло на него единой волной. Ему восемь, и он сбегает с ночевки у друга, чтобы погонять на картинге в надежде впечатлить отца. Ему десять, и он пишет сочинение о своей будущей семье, пишет, что хочет брак, как у родителей, потому что, хоть он и начинает замечать трещины, он знает — мама будет счастлива, когда это прочитает. Ему тринадцать, и он целует Амелию из старшего класса не потому, что она ему нравится, а потому, что хочет уважения от мальчишек в школе. Ему четырнадцать, и он вытирает кровь с носа, надеясь, что кровотечение остановится до того, как увидит мать. Ему шестнадцать, и он сидит в кабинете Тото Вольфа в модном костюме с презентацией, над которой корпел часами, и страх неудачи душит его, но он не дает ему проявиться. Ему двадцать три, и он почти умоляет любого в «Уильямсе», кто его выслушает, отдать его место на следующий год Александру Албону. Ему двадцать семь, и он позволяет Максу Ферстаппену брать его так, как тому вздумается. И он рыдает еще сильнее теперь, потому что большинства из этих вещей он добился, но не всех, и он хочет всего. Он хочет получить всё, чего когда-либо желал, и, возможно, это делает его жадным, но не плохим. Он должен быть в состоянии сохранить и гордость отца, и радость матери, и друзей вне картинга, и хорошее место в спорте, которому отдал жизнь — хорошее место для себя, и хорошие места для друзей тоже, хорошее место для Алекса. И он должен быть в состоянии иметь того, кто хочет его так же сильно, как он хочет их. И этим человеком должен был стать Макс. Этим человеком должен был стать Макс. Он должен был стать Максом. Он думает поехать к Алексу, отчаянно нуждаясь в том утешении, которое может дать только лучший друг, но его гордость не позволяет. Самые сильные слезы уже прошли, и он достаточно устойчив, чтобы вести машину, но знает, что выглядит, должно быть, ужасно. Он не хочет, чтобы Алекс видел его таким, не после того как предупреждал его быть осторожным. Он заезжает на свою подъездную дорогу в тишине. Его конечности налиты свинцом, когда он вытаскивает себя из машины, и... Там, сидящим на его крыльце, оказывается не кто иной, как Макс Ферстаппен. Тот встает, когда их взгляды встречаются, и устремляется к нему, сокращая расстояние между ними. Нет.