Кардиофаг

Герман уже знал, что напьётся сегодня. Он знал это ещё до того, как они приехали в хоспис. А теперь это знание оформилось в твёрдое неоспоримое решение — напиться надо. Необходимо. По-другому он свои внутренние проблемы, да и любые внешние, давно уже не решал. — Нам надо напиться, — сообщил он, когда Влад, истощённый и молчаливый, устало плюхнулся на пассажирское сиденье. — Вот прямо сейчас. Иначе я, честно, не знаю, что делать. — Пять лет прошло, — пробормотал Влад, уронив голову на подголовник и закрыв глаза. — А ты всё ещё как первокурсник. Только был бы повод. Они тронулись с места как-то слишком поспешно, резко, оставляя за спиной милый хоспис из жёлтого кирпича, который теперь казался не приютом, а тюрьмой с красивым фасадом. Местом, в стенах которого творилось что-то такое, о чём нельзя говорить в приличном обществе. О чём лучше даже не думать на трезвую голову. — Но я согласен, — тихо, после долгой паузы, сказал Влад, не открывая глаз. — Сегодня… можно. Напиться. И… подумать. Ты все пирожки-то выблевал? Герман поморщился. Он так героически старался не блевать перед этим одержимым поборником смерти, а в итоге тот сам загнал его в угол туалета хосписа и практически приказал это сделать. Глупо, унизительно и до жути правильно вышло. — Вроде всё, — хрипло ответил он, чувствуя жжение в горле. — Ну, блевал как в первый раз в жизни, можешь собой гордиться. Только до сих пор не понял, зачем? Пирожки-то вкусные были. Свежие. — На всякий случай, — также тихо ответил Влад. — Здесь всё на всякий случай. Они заехали в первый попавшийся магазин по пути. Герман, обычно ненавидящий дешёвый алкоголь, машинально взял бутылку виски из тех, что подороже. Потом, постояв у полки секунд десять, взял вторую. На двоих, на долгую ночь. На забвение. — У тебя дом-то есть? — спросил Герман как бы между делом, глядя на дорогу. — Или ты в своём морге и живёшь? — Представь себе, есть, — язвительно отозвался. — Не царские хоромы, конечно. У меня под окнами обычно не стоят новенькие ауди. — А что стоит? Гробовозки из морга? — Нет, — Влад слабо усмехнулся уголком губ. — Там просто мусорные контейнеры. Зелёные, такие. Я иногда по вечерам в них роюсь, ищу дохлых белок для своей тайной коллекции. Для души. — Оно и не удивительно, — хмыкнул Герман, сворачивая в сторону спального района. — Жмуротрах. — Бабкоёб, — устало, беззлобно парировал Влад. — На дорогу смотри, а не на меня. Дом Влада и правда оказался таким же печальным, как и предсказывало воображение — серой, обшарпанной панельной пятиэтажкой с усталыми окнами. У подъезда стояли переполненные урны для мусора, от которых тянуло кислым. Поэзия будней. Стоя у своей облупленной двери на третьем этаже и уже нацеливая ключ в замок, Влад вдруг замер. Потом медленно развернулся, опершись спиной о косяк, и посмотрел на Германа. Взгляд его был странным — усталым, растерянным и каким-то виноватым. — А Илья… — начал он, и голос его сорвался. Он сглотнул. — Тебя не потеряет? Если ты тут… задержишься. — Я большой мальчик, — сообщил Герман. — И вполне сам решаю, где мне напиваться. Так что можешь свои нравоучения оставить. Я прямо тут, на твоём пороге обоссусь, если ты меня не впустишь. Ты это понимаешь? Квартира Влада оказалась убогим, кричащим разочарованием в самой возможности жизни. Герман невольно внутренне сжался, переступив порог и очутившись в мрачной, узкой прихожей с серыми, пустыми стенами. В голове контрастом вспыхивала его собственная квартира — не идеальная, но до невозможности обжитая, наполненная мелочами, которые Илья называл «нажитым добром», а он — «следами существования». Здесь же было настолько пусто, насколько и чисто. Клинически, анатомически чисто. Пустая комната с одиноким потёртым диваном, на котором лежал скомканный плед. Шкаф в углу с полупустыми полками. Ни фотографий в рамках, ни глупых статуэток, привезённых из отпуска. Никаких следов личности. Только тишина и пустота, давящие на барабанные перепонки. Как в предбаннике трупной. Влад погремел на кухне и принёс два стакана — простых, гранёных, невероятно сияющих стерильной чистотой. Появилась и неказистая снедь — пачка замороженных пельменей, которой Влад потряс у него перед лицом, как погремушкой. — Ну, жрать всё-таки немного хочется, — скромно, почти извиняясь, произнёс он. — Можем сварить. На кухне, идеально чистой и такой же пустой, стаканы наполнились золотистым виски, а в кастрюлю налилась вода для пельменей. — Давай подытожим, — Влад плюхнул на кухонный стол стопку абсолютно белых, чистых листов и сделал первый, большой глоток из стакана. Тут же поморщился, будто глотнул не виски, а какую-то горькую правду. — Иванова Надежда — пока первое и единственное звено. Будем считать, что с неё всё началось. — Она едва живая была, — напомнил Герман. — Я сам её видел ещё до всей этой истории. Она и правда еле передвигалась. — А та бабка из хосписа говорит, что бегала, — не отступал Влад, водя пальцем по краю стакана. Его взгляд был прикован к пустому листу, будто он уже видел там какие-то невидимые строки. — На четвереньках. — Бабка из хосписа, у которой поздняя стадия деменции, — парировал Герман, но уже без прежней уверенности. — Она и Иисуса Христа наверняка видела за завтраком. И Сталина. Слушай, тут чертовски трудно отделить правду от бреда. В скором времени пустые листы начали наполняться. Сначала это были лишь пунктирные записи Влада — точные, лаконичные, как протокол вскрытия. Потом подключился Герман. Под действием виски и накопившегося напряжения его записи стали менее дисциплинированными: появились стрелочки, ведущие в никуда, вопросительные знаки размером с кулак и туповатые, нарочито примитивные рисунки. «ПИЛЮЛЬКА» — чётко, с каким-то мрачным торжеством подписал он над рисунком особенно кровожадной кривозубой тварюги, которая смотрела на мир с немой кошачьей яростью. Влад, недолго думая, подрисовал под её ногами дохлую белку. У него не было таланта к рисованию — вышло что-то среднее между морской свинкой и таксой. Виски быстро, слишком быстро давал в голову. Лёгкое тепло сменилось густым, ватным туманом, в котором мысли двигались медленно и с трудом. Пачка пельменей — обычных, полуфабрикатных — была съедена за считанные минуты, и Герман готов был поклясться, что ничего вкуснее в жизни не ел. Может, из-за того, что сегодня ему пришлось насильно выблевать целую кучу вкусных пирожков. Или из-за нервного истощения. Или просто потому, что это была первая нормальная еда за этот бесконечный день. Очень быстро, почти не сговариваясь, они переместились в пустую комнату. Листочки с каракулями и записями разложили на голом полу, будто пытались собрать из них нечто целостное — карту, план, ключ к разгадке. Получалось не очень. Стрелки пересекались, слова расплывались, рисунок Пилюльки с её жуткой добычей смотрел на них с немым укором. — Хуета полная, — громко, с пьяной откровенностью сообщил Герман и завалился на пол на спину, уставившись в потолок, где не было даже люстры. — Я вот нихуя не понимаю. Абсолютно нихуя. Ты понимаешь хоть что-нибудь? — Не-а, — отозвался Влад, повалившись рядом. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на разбросанные листы стеклянным, ничего не видящим взглядом. — Я в полное, беспросветное говно. Они рассмеялись. Сначала тихо, сдавленно, а потом всё громче — тупым пьяным смехом, который эхом отдавался в пустых стенах. Смеялись над собой, над этой идиотской ситуацией, над мёртвыми белками, над призраками из прошлого и над тем, что завтра, наверное, придёт расплата в виде жестокого похмелья. Но сейчас, в этой пустоте, на холодном полу, этот смех был единственным, что хоть как-то скрепляло мир. — А ты видел, ты видел того медбрата у них, — начал Герман, ломая слова непослушным языком. — Красивого такого… блондина. С лицом… как с плаката. — Красивого, — тупо повторил Влад, глядя в потолок. — У которого глаз… подёргивался? Тик такой. — Да, да, да! — завопил Герман громче, чем хотел. — Мне он показался жутким. Неправильным. Как… как восковая фигура. День пронёсся как-то слишком быстро, ускользая сквозь пальцы, и уже клонился к закату. На идеально чистых, пустых окнах он отражался красным, болезненным маревом — тем самым, что несёт в себе плохие вести о завтрашнем. Герман устало покрутился на холодном полу, пытаясь найти удобное положение, а потом просто повернул голову и уставился на Влада. Тот лежал неподвижно, изучая потолок тупым взглядом, будто пытался прочесть там ответы на все свои вопросы. — Я тебя ненавижу, — чётко, почти трезво признался Герман, вглядываясь в знакомый, пронзительно чёткий в полумраке профиль. В черты лица, которые были так знакомы и так болезненно высечены ножом где-то на самой живой ткани памяти. — Пропал на пять лет. Исчез, будто тебя и не было. А потом появляешься из ниоткуда и таскаешь меня по помойкам, заставляешь тискаться с гнилыми белками и блевать пирожками. — Расскажешь про Илью? — проигнорировав его тираду, спросил Влад. Он так и не повернулся, всё продолжал изучать потолок собственной пустой квартиры, словно там была карта звёздного неба. — Сейчас, наверное, самое время. Пока ты… в усмерть. Герман отвернулся и уставился в противоположную стену. Он подумал об Илье. Том самом, что терпеливо, день за днём, вытягивал его со дна. Красивом, уверенном, невероятно правильном Илье. Об Илье, который всегда был рядом — с безупречным кофе по утрам, с идеальной тишиной, с готовым решением любой бытовой проблемы. Который любил его. Которого сам Герман так и не смог полюбить за все эти годы, несмотря на все усилия и чувство глубокой, неоплатной вины. — Он… замечательный, — тихо, почти шёпотом произнёс Герман в пустоту. — Мы с ним… как-то случайно встретились после универа. На одной конференции. И… вот. Живём вместе уже четыре года. — Это… — Влад запнулся, будто язык наткнулся на болезненный нерв. Он наконец повернул голову. — Звучит… хорошо. Я рад, что твоя жизнь так… устроилась. Тишина, опустившаяся между ними после этих слов, была особенной. Не просто отсутствием звука, а чем-то густым, тягучим и невероятно болезненным. Она была полна всех несказанных вопросов, всех оборванных пять лет назад фраз, всех «а что если», которые теперь гнили на дне сознания, как те самые белки на помойке. — Всё могло ведь быть по-другому, — чётко, почти без пьяной шепелявости, произнёс Герман. Он смотрел в темнеющий потолок, но видел совсем другое. — Если бы ты не свалил тогда. Как последний трус. Зачем? Почему? — Какая теперь разница, что могло бы быть, — с плоской горечью констатировал Влад. — Если в итоге всё сложилось… хорошо. — Хорошо для меня? — голос Германа дрогнул. — А что ты? — А я жив, — отрезал Влад. В в его голосе впервые за вечер прозвучала сталь. — Это уже хорошо. Разве нет? Я дышу, работаю, иногда даже сплю. Какие ещё могут быть претензии к мироустройству? Ярость поднялась в Германе откуда-то из самых глубин, из той тёмной ямы в груди, где, как он мог бы наивно предположить, должна была скрываться человеческая душа. Она была внезапной, всепоглощающей и совершенно неконтролируемой. Ему вдруг, остро и физически, захотелось что-то сломать. Встать и разнести вдребезги этот пустой, стерильный шкаф. Швырнуть стакан в стену, чтобы хоть что-то оставило след в этой квартире. Ударить Влада — чтобы на его идеально бледной коже остался синяк. Доказательство того, что здесь что-то происходит, что-то живое и настоящее, даже если это боль. — Ты блять втянул меня в какое-то дерьмо! — яростно проговорил Герман в пустую стену, как будто она была виновата во всём. Голос его стал хриплым и громким. — Пропал на пять лет, ни слуху ни духу, а потом — раз! И у меня тут, посмотри, сердца белкам режут! Какое-то гребанное, дешёвое дерьмо! Мистика второго сорта, политая гнилятиной! Я до сих пор руки не помыл, а так блять хочется! Смыть с себя всё это! — Ооооо, чистюля ебаный, — не менее зло, с какой-то дикой, ответной яростью отрезал Влад. Герман не смотрел на него, но кожей чувствовал его взгляд — тяжёлый, пристальный, как будто тот пытался его этим взглядом просверлить. — Так а хули ты лежишь, как мешок с дерьмом? Вставай, пошёл, помойся. Можешь прямо здесь, передо мной. Как сцена из дешёвого порно. Я не против. — А я блять встану и помоюсь, — проворчал Герман, но не двигался. Тело было тяжёлым, как свинец, а злость приковала его к полу. — ТАК А ХУЛИ ТЫ ЛЕЖИШЬ?! — закричал Влад, и его голос, сорвавшись, ударился о голые стены и отскочил обратно громким, болезненным эхом, заполнившим всю пустоту квартиры. — Иди мойся! Ванная там, мудила! Вставай, блядь! Он не стал ждать ответа. Резко вскочил сам, наклонился и с силой, за воротник рубашки, потянул Германа наверх. Тот сопротивлялся, бормоча что-то невнятное, но Влад был сильнее в своей решимости. Он потащил его по тёмному коридору, под неодобрительное, пьяное ворчание. Втолкнул в крошечную ванную, усадил напротив самой ванны и с размаху открыл кран. Вода хлынула с шумом, холодная и ржавая, пахнущая старыми трубами и городской тоской. — Мойся, давай, — с нажимом повторил он, указывая на поток. — Смывай с себя всё дерьмо. Вперёд. Смывай! Герман посмотрел на него с нескрываемой, чистой ненавистью. Потом, с каким-то детским, упрямым протестом, засунул руки под мышки и сжался. — А вот не хочу, — провозгласил он громко, так, что, наверное, услышали даже соседи за стеной. — И не буду. Не буду, блять. Делай что хочешь. Убей меня тут. Каким-то трезвым, уцелевшим островком мозга Герман понимал, что городит полную, истеричную чушь. Но злость — глухая и слепая, и виски, бурлящий в крови, требовали своего. — Так я тебе помогу, — с какой-то извращённой нежностью сообщил Влад. — Мудила ебучий. С этими словами он ловко, одной рукой, вскрыл горлышко у старой банки с дешёвым жидким мылом, а другой с силой вытащил Германовы руки из-под мышек. Он был удивительно силён для своего тщедушного вида. Холодные, влажные пальцы Влада обхватили его запястья, и Герман, сдавленно ахнув, не смог вырваться. — А вот чтобы всё смылось, — истерично, почти шепотом проговорил Влад, направляя его ладони под горячую струю. — До последнего. Чтобы чисто было. Давай отмоем тебя, раз ты так хочешь. Скрипеть блять будешь, как новый. Жидкое мыло, пахнущее дешёвыми химическими цветами, вылилось на мокрые ладони Германа. Влад тер их своими пальцами, смывая пену, смывая невидимую грязь, смывая, казалось, весь этот безумный день, всю эту историю, что прилипла к ним обоим. Пена была густой и обильной, она стекала в слив белыми клочьями. Вода смыла её быстро, и кожа на пальцах Германа, действительно, заскрипела — чистая, почти стерильная, покрасневшая от трения и горячей воды. И тут, сквозь алкогольный туман и ярость, осознание ударило Влада тупым обухом. Он никогда не умел пить. И Герман — тоже. Это всегда приводило к чему-то нехорошему. К чему-то разрушительному и необратимому. Как и в ту самую, выпускную ночь. Мокрые, чистые руки перестали сопротивляться. Они безвольно лежали в руках Влада, лишь пальцы время от времени судорожно вздрагивали — то ли от прикосновений, то ли от холода, пробивающегося сквозь внезапную, трезвеющую ясность. — Прости, — прошептал Влад, не выпуская его мокрых рук из своих. Он прижался лбом к груди Германа, к мятой, пахнущей виски и потом рубашке. Его голос был сломанным, лишённым всякой злобы. — Ты знаешь же… я часто не в себе, когда пью. Психоэмоциональная лабильность, мать её. Прости меня. Герман не ответил. Не оттолкнул. Он лишь тяжело, с присвистом вздохнул, и его грудная клетка поднялась и опустилась под тяжестью. Влад отпустил его руки на секунду, чтобы перекрыть кран. Резко оборвавшийся шум воды оглушил тишиной. Потом он снова схватил его ладони — всё ещё мокрые — и прижал их к себе, к животу, оставляя на своей серой футболке тёмные, быстро растущие пятна. — Прости, — снова пролепетал он, но уже куда-то в пустоту. — Я не хотел. Не хотел, чтобы так… Герман всё ещё молчал, но Влад всем телом чувствовал его тяжёлое, горячее дыхание, слышал, как бьётся его сердце — глухо и часто, будто пытаясь вырваться из клетки. Повинуясь внезапному, слепому порыву, Влад притянул его мокрые ладони выше, к своему лицу, и коснулся их губами. Сначала просто прижался к коже, потом оставил на ней несколько коротких, обжигающе горячих поцелуев — на костяшках, на внутренней стороне запястья, где проступал слабый пульс. Тело двигалось само, на автопилоте отчаяния и вины, не спрашивая разрешения у разума. Не думая о том, что сейчас логично, а что — катастрофически нет. Герман не сопротивлялся. Его тело лишь слабо, непроизвольно подрагивало от каждого прикосновения, будто к нему прикасались не губами, а раскалённым металлом. Каждое касание губ Влада отдавалось где-то глубоко внутри — не вспышкой, а жгучей, томительной болью, которая годами сидела у него под рёбрами как заноза, и теперь давила, заставляя тихо морщиться и сжимать зубы. Он с силой, но не резко, выкрутил свою ладонь из рук Влада, поднял её, медленно, как сквозь толщу воды и коснулся ею щеки Влада. Неловко, почти боязливо, будто это прикосновение могло снова стать заклинанием исчезновения на пять долгих лет. Щека была колючей от короткой щетины и невероятно, обжигающе тёплой — будто он только что вышел из-под какого-то своего, внутреннего солнца. Затем, повинуясь порыву сильнее страха, сильнее боли, сильнее самого виски, Герман приблизился. И коснулся его губ своими. Голова кружилась. Вся комната, эта серая пустая коробка, кувыркалась на самой периферии зрения, уплывала, растворялась в тёмных пятнах и тенях. Но это уже не имело никакого значения. Единственной реальностью было это — колючая щетина под пальцами, тёплые, чуть потрескавшиеся губы, знакомый до боли вкус, смешанный со следами мыла и виски и эта всепоглощающая, страшная тишина, в которой бились два сердца, пытаясь наверстать пять лет молчания за одну пьяную секунду. Всё было быстро, нелепо, лишено всякой логики и грации, но при этом казалось до боли естественным, будто так и должно было быть. Словно это был единственный возможный исход после всех этих лет, всех этих мёртвых белок и невысказанных слов. Герман знал, что не должен. Что завтра это будет ещё одной тяжёлой гирей на дне его совести, ещё одним невыносимым взглядом в зеркало. Но он знал так же твёрдо, что это неизбежно произойдёт. Ещё тогда, когда он увидел Влада на пороге той квартиры с тройным убийством, бледного и одержимого, он почувствовал этот толчок где-то в глубине. И он хотел этого — отчаянно, по-звериному, хотя, наверное, никогда не осмелился бы произнести это вслух даже в пустой комнате. Сначала он целовал его неловко, неуверенно, будто они бвли школьниками за гаражами, что делили одну сигарету и одно сбивчивое дыхание. А потом — требовательно, жадно, окончательно, как будто пытаясь запечатать этим поцелуем все пять лет молчания и боли. Его руки быстро нашли путь под промокшую футболку Влада и коснулись кожи — горячей, живой, слегка влажной от пота, такой бесконечно желанной и знакомой, что перехватило дыхание. Вся ярость, что бушевала в нём минуту назад мгновенно испарилась, оставив после себя только оголённое всепоглощающее желание. Влад тихо, почти неслышно всхлипывал в те короткие, разрывающие поцелуй секунды, когда Герман отрывался от его губ, чтобы перевести дыхание или перейти к шее, к ключице, к любому другому месту, которое ещё помнило его. Эти всхлипы были не протестом, а чем-то другим — облегчением, болью, наконец-то нашедшей выход, признанием поражения в войне, которую он сам когда-то начал, исчезнув без следа. — Я безумно хочу тебя, — хрипло шептал Герман прямо в ухо Влада. Это было единственное, что он сейчас был способен выговорить. — Здесь. Сейчас. Влад ответил не словами. Он с готовностью, почти с отчаянием, притянул его к себе ещё ближе, увлекая за собой вниз, на холодный кафель ванной комнаты. Пол был жёстким, но это было неважно. Его руки, ещё минуту назад неуверенные, теперь двигались с пьяной, грубой решимостью. Пальцы нашли пряжку ремня Германа, расстегнули её с непривычной ловкостью, затем — ширинку. Бесцеремонно, он проник внутрь, его ладонь нашла то, что искала. Прикосновение было одновременно болезненным и невероятно нежным. Он сжал член под тканью, пальцы двигались неумело, но с такой отчаянной сосредоточенностью, будто это был самый важный ритуал в его жизни. Герман тяжело, с присвистом хватал ртом воздух, его тело выгибалось под чужими руками. Отдышавшись на секунду, Герман снова накрыл его собой, припал к его губам, теперь уже кусая и жадно глотая его дыхание. И в этот момент он был готов поклясться чем угодно, что так сильно, так до боли в костях, он ещё никогда и никого не хотел. Только этого странного, одержимого, пахнущего смертью расчленителя мёртвых белок. Осознание пришло резко и болезненно, как удар током. Будто кто-то внезапно рванул шторы в тёмной комнате, залив её слепящим светом, и он застыл на месте, пойманный с поличным. Перед внутренним взором, поверх спутанных волос Влада и его покосившихся очков, всплыло другое лицо — Ильи. Его сдержанная, чуть неловкая улыбка. Тёплые, уверенные руки, поправляющие воротник. Чистый запах дорогого мыла и свежего белья. И этот образ, такой ясный и живой заставив его вздрогнуть, будто от резкого удара палкой по спине. — Надо… становиться, — с трудом прошептал он в губы Влада, разрывая поцелуй. Слова были липкими и тяжёлыми. — Хватит. Остановись. Пожалуйста. Влад замер на секунду, всё ещё прижимаясь к нему всем телом. Он оторвался на сантиметр и посмотрел Герману прямо в глаза. За стёклами его очков мелькнуло искреннее, детское недоумение, смешанное с внезапной обидой и недовольством. Но он не спорил. Его руки, которые секунду назад так властно двигались, разжались и медленно отползли. Герман, всё ещё тяжело и с хрипом дыша, отстранился. Он не встал, а просто плюхнулся на пол рядом, на спину, уставившись в потолок. Кафель под ним был таким же холодным, как и внезапно наступившая трезвость. — Прости, — прошептал Герман в серую, безликую пустоту над головой. — Зря я пришёл сегодня. Не надо было этого делать. — Наверное, — тихо отозвался Влад, всё ещё тяжело дыша рядом. Он лежал на боку, отвернувшись к стене. — И ты прости. За всё. Они помолчали, ловя ртом воздух и пытаясь собрать в кучу разлетевшиеся на осколки мысли. Герман, смущённый и злой на себя, потянулся, чтобы застегнуть штаны. Движение было резким, и он поморщился — в паху ныло, тупой, обещающей болью, которую сегодня уже точно никто не снимет. — А знаешь, — начал Герман, просто чтобы разбить эту неловкость. Его голос звучал фальшиво, как у плохого актёра. — Может, это вообще вирус какой-то? Новый, неведомый. Заставляет бабок бегать на четвереньках, а для репликации… ему нужен какой-то специфический субстрат из миокарда. Тропонин, например. Или мозговой натрийуретический пептид. Вполне себе логично. — Тогда бы мы с тобой заразились в первую очередь, — глухо ответил Влад. — Ну, может, это всё-таки дело рук Пилюльки? — не сдавался Герман, чувствуя, как абсурдность его же слов обволакивает его, как успокоительный газ. — Простите, лапок. У неё, наверное, просто очень специфические вкусовые предпочтения. Влад тихо хохотнул. Звук был сухим, беззвучным, лишённым малейшей искорки веселья. Скорее похожим на короткий выдох боли. — Идиотское имя для кошки, — вздохнул он, наконец поворачиваясь на спину и уставляясь в тот же потолок, что и Герман. — Пилюлька. Будто она от похмелья. А ты бы как назвал кошку? Если бы завёл. Ты же всегда… ну, в универе говорил, что хочешь кошку. — Ммммм… — Герман задумался. — Может быть, Бублик? Если бы это был кот, наглый и круглый. А если кошка… Наверное, Пятка. Да, звучит подходяще. Пятка. — Ещё более идиотское имя, —произнёс Влад. Он закрыл глаза. — Боже. Пятка. Звучит как хуевый диагноз. В тишине ванной комнаты, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием и тиканьем капель из крана, зрели новые, острые вопросы. Но ни один из них не был высказан вслух. Герман ненавидел себя. Ненавидел за этот новый, только что приобретённый груз вины, который лёг поверх старого. За то, что за пять лет так и не смог научиться оставлять прошлые чувства там, где им место — в прошлом. И больше всего — за то, что всё ещё хотел. Даже сейчас, сквозь всё это осознание, стыд и предательство. — Ты поможешь мне? — тихо, почти беззвучно спросил Влад. — Я должен докопаться до правды. Понять, какое дерьмо здесь происходит. Иначе… иначе я точно сойду с ума. Но я не справлюсь один. Я уже не справляюсь. — Я помогу, — почти автоматически пообещал Герман. — Пообещай только… больше никаких гниющих трупов на моём пути? Ни белок, ни… никого. Не могу я больше на это смотреть. Влад сухо, коротко рассмеялся. В смехе этом не было ничего живого. — О, — сказал он. — Вот этого как раз обещать не могу. Извини. Герман вдруг почувствовал, как на него накатывает усталость — тотальная, вымывающая из костей последние силы. Хотелось только одного — спать. Закрыть глаза и закончить этот бесконечный день как можно скорее. — Есть кое-что… с чем я совсем не справлюсь сам, — продолжил Влад, уже почти шёпотом. — Это безумно, я знаю. Но необходимо. Времени… не очень много. Нужно сделать это как можно скорее. Но я не справлюсь без тебя. Физически. — Что от меня требуется? — спросил Герман, уже смирившись с тем, что любое развитие событий будет плохим. Но, возможно, менее плохим, чем лежать тут и думать о том, что только что произошло. Влад медленно повернулся к нему на бок, опершись на локоть. Он пристально посмотрел на Германа из-под покосившихся очков, и в его взгляде была не просьба, а нечто иное — холодная, трезвая решимость, прорезавшая алкогольное опьянение. — Твой Илья… он открыл свою клинику, правда? «Медицина с Заботой»?