Кардиофаг

Домой Герман вернулся ближе к четырём утра. Он пришёл пешком — сесть за руль в его состоянии было равносильно самоубийству, а вызывать такси казалось кощунством после всего, что случилось. Машина осталась на ночь у той серой панельки. Он прошёл через полгорода, шатаясь, вдыхая ночную майскую прохладу, которая обжигала лёгкие, но могла стереть с него липкий налёт вины, виски и чужого пота. Он надеялся, что движение и воздух выветрят из него хотя бы алкоголь. Остальное, видимо, останется с ним навсегда. — Где ты шатался? — Илья появился в прихожей почти мгновенно, как будто ждал у двери. Его руки были тёплыми и уверенными, когда он подхватил шатающееся тело Германа, не давая ему грузно рухнуть на пол. — Я тебе звонил раз сто, мог бы для приличия хотя бы ответить. Жесть как воняешь... Что случилось, Гер? Его лицо в мягком свете ночника было обеспокоенным и уставшим — с тёмными кругами под глазами, будто он тоже не сомкнул их за всю эту долгую ночь. От его домашней футболки пахло чистотой, теплом и тем самым уютом, который бывает только под одеялом в безопасной, знакомой постели. Этот запах обжёг Германа сильнее, чем любое осуждение. — Прости, — пьяно, невнятно пролепетал Герман, обвивая его шею обеими руками и прижимаясь лбом к его плечу. Позор и облегчение смешались в один горький ком в горле. — Я налажал. Я полный идиот. Прости меня. Он хотел рассказать всё. Вывалить на этого человека, который его любил, всю липкую правду: про Влада, про эти пять лет молчания, про вырезанные сердца и дохлых белок, про то, как он до сих пор чувствует на губах вкус чужой кожи. Хотел, но не мог. Слова застряли где-то глубоко внутри. Вместо этого он оторвался, поднял глаза, посмотрел в лицо Илье — в эти умные, уставшие, такие знакомые глаза — и чётко, почти трезво произнёс: — Меня вырвет сейчас. Прямо здесь. Он не помнил, как отключился. Пришёл в себя только днём, когда солнце, пробивавшееся сквозь шторы, уже начало выжигать сетчатку. В комнате было светло, пусто и невероятно тихо, а в висках пульсировала раскалённая боль — напоминание о вчерашнем. Илья уже ушёл. Растворился в своём отлаженном мире. После себя он оставил лишь лёгкий шлейф своих вишнёвых духов и тяжёлое молчание. Он, конечно, имел бы полное право устроить скандал. Кричать, швырять тарелки, требовать объяснений. Но Илья никогда не стал бы этого делать. Вместо сцен, на кухонной стойке, рядом с пустой чашкой, лежала аккуратно сложенная записка. Почерк был ровным, почти каллиграфическим, без единой помарки: «Я на работе. В холодильнике сырники, свежий кофе сварен. Поправляйся.» Ни вопроса, ни упрёка. Только забота, стерильная, как перевязочный материал. И эта забота обжигала сильнее любой брани. Герман насильно впихнул в себя пару холодных сырников, будто выполняя предписание из той записки. Потом уселся за стойку, сжав в руке телефон. Ночью, в пьяном тумане отчаяния и старой привязанности, он согласился на нечто безумное. И сейчас, с трезвеющей, жестокой ясностью, понимал, что не может отступить. Не потому, что дал слово Владу — слова, данные в таком состоянии, ничего не стоили. А потому, что вся эта история пустила в него корни. Влад был прав в своём безумии, и Герман уже успел им заразиться. Теперь это была и его болезнь тоже. Он нашёл в памяти знакомый, редко используемый номер. Палец повис над экраном на секунду, потом нажал вызов. После нескольких унизительных гудков в трубке послышалось недовольное дыхание. — Привет, пап, — сухо произнёс Герман. — Как дела? Я бы хотел попросить… одолжить у тебя машину. На пару дней. С отцом Герман почти не разговаривал. Их отношения всегда были сухими, а после смерти матери — и вовсе оборвались последние мосты. Отец ненавидел образ жизни Германа, его профессию (коновал), его жизненные выборы. Но больше всего он ненавидел Илью. Видел в нём не человека, а клеймо, позорное пятно на фамилии, которое его собственный сын нанёс сам, «связавшись с мужиком». Хотя, в моменты финансовой нужды, эта принципиальность чудесным образом испарялась, и он не брезговал деньгами, которые просил у Ильи. После разговора с отцом, короткого и обрывистого, Герман почувствовал себя окончательно опустошённым. Он взял записку Ильи, перевернул её. На обратной стороне, дрожащей от похмелья и нервов рукой, он вывел несколько бегущих строчек: «Меня не будет сегодня дома. Прости меня. Я объясню всё потом. Я люблю тебя.» Разговаривать сейчас, смотреть в его глаза, врать или пытаться выдать часть правды — на всё это не было сил. Голова раскалывалась на части, а внутри бушевал такой ураган стыда и страха, что любое объяснение превратилось бы в невнятное мычание. Так — тихо, трусливо, оставив клочок бумаги на том же самом месте, было в миллион раз проще. Хотя он знал, что для Ильи это будет в миллион раз больнее. Затем он, стараясь не шуметь, словно вор в собственном доме, порылся в верхнем ящике прикроватной тумбочки. Там Илья хранил вещи, которые считал важными: аккуратно сложенные документы, пару ценных для него безделушек и ключи. Герман нащупал холодный металл знакомой формы, сжал его в кулаке. Кража. Ещё одно маленькое предательство в длинном списке сегодняшнего дня. Он быстро сунул ключи в карман, не смея больше смотреть на оставленную записку, и вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. *** — Охохо, — восхищенно, почти с нежностью вздохнул Влад, медленно обходя старенькую, длинную Тойоту цвета болотной тины. — Этот монстр всё ещё жив. — Батя, кажется, был даже рад от неё наконец избавиться, — без интонации сообщил Герман. Он прислонился к холодному металлу, чувствуя, как подступает новая волна стыда — теперь уже за то, что притащил сюда эту ржавую реликвию из прошлого. Машина действительно выглядела почти так же, как и в его памяти, только ещё чуть более потрёпанной временем и равнодушием. Такой же она была и в той, прошлой жизни, когда он был студентом, а отец ещё изображал из себя семьянина. Они ездили на ней на озёра, в салоне пахло рыбой, мокрой собакой и свежими бутербродами от матери. Влад иногда присоединялся — он больше любил просто сидеть на берегу, смотреть на воду и молчать, чем возиться со снастями, но эти редкие, скупые на слова поездки были для них обоих глотком свежего воздуха, побегом из душной общаги. А теперь эта старая Тойота должна была послужить куда более мрачной цели. — Как Герман старший поживает? — спросил Влад, всё ещё изучая машину. — И твоя мать? — Умерла, — так же ровно, без эмоций, отрезал Герман. — Три года назад. Батя… знать меня особо не хочет. Разговариваем несколько раз в год — день рождения, Новый год. В остальное время он меня видеть не хочет. Влад наконец оторвался от машины. Он не смотрел Герману в глаза, его взгляд бродил где-то по горизонту, затянутому городской дымкой. — Прости, — тихо сказал он. — Мне жаль, что так вышло. Я не знал. Его слова были пустыми, как и всё вокруг, но в них прозвучала какая-то искренняя, усталая грусть. Не за смерть, а за всё то, что безвозвратно утекло, пока они не виделись. — Ты территорию осмотрел? — резко перевёл тему Герман. — Нашёл, куда там припарковаться, чтобы не светиться? — Да, — Влад тут же переключился. Его лицо снова стало сосредоточенным. — Надо будет немного повозиться. Прямого подъезда нет, но я нашел место. Встанем там, пешком дойдём. — Надо поесть, — устало произнёс Герман. — И поспать. Желательно. — Можем зайти в кафе, — кивнул Влад, бросая последний взгляд на Тойоту, будто прощаясь. — А поспать… Можешь зайти ко мне, если ты… ну. — Я посплю в машине, — отрезал Герман слишком быстро. Они нашли одно из тех маленьких, уютных кафе на центральных улицах, — с деревянными столиками, мягким светом и запахом свежей выпечки. Иронией судьбы или чьим-то злым умыслом, из их окна открывался идеальный вид на здание клиники. Той самой. Современное строение из стекла и бетона, выстроенное непосредственным трудом, талантом и бессонными ночами Ильи. Ту самую, в недрах которой они сегодня планировали совершить нечто отвратительное и уголовно наказуемое. — Давай ещё раз обсудим, — попросил Герман, бесцельно ковыряя вилкой невкусный салат. — Ты же понимаешь, какой это полный бред. И как мы оба влипнем, если хоть где-то облажаемся. — Знаю, — тихо сказал Влад. Он смотрел в окно, но его взгляд был пустым. — Ты всё ещё не обязан мне помогать. Можешь взять свою болотную карету и уехать. — Знаю. Но я уже здесь. Никакого особо продуманного плана у них не было. Ничего, кроме пьяной договорённости и ощущения надвигающейся катастрофы. Вся эта затея пахла не просто падалью, а чем-то куда более богомерзким — предательством, безумием и неизбежным концом. — Меня в клинике все знают, — говорил Герман, чтобы успокоить скорее самого себя, чем Влада. — Я там работал первое время, пока штат не укомплектовали. Сзади есть служебный въезд со складскими помещениями, там автоматические ворота. Их я открою. Но вот сразу за ними — пост первого охранника. — Сколько всего охраны на ночь? — Двое остаются на ночную смену. Обоих я знаю, вопросов задавать не будут, если я просто зайду. Но вот внести что-то такое... Будет проблемно. — Тогда давай подговорим малолеток из соседнего двора, — предложил Влад. — Пусть кинут на территорию подожжённый пакет с говном. Будет шум, вонь. Охранники отвлекутся. И запах, кстати, всё перебьёт. Может быть. — Я тебе за шиворот этот пакет с говном сам засуну, умник, — недовольно буркнул Герман. — Нет. Надо отвлечь их чем-то другим. Без говна. И без лишних свидетелей. Чем меньше людей в курсе, тем меньше шансов, что всё пойдёт по пизде. — Круто, что они тебя знают, — шепотом, почти в лицо Герману прошипел Влад, — но вряд ли станут молчать, когда ты затащишь в клинику труп… Его взгляд метнулся в сторону, и он резко побледнел, будто увидел призрак. Герман обернулся. К их столику подходила официантка. Влад тут же, с неестественной лёгкостью, сменил выражение лица на нейтральное и закончил фразу: — ТРУД. Такой труд. Таскать что-то тяжёлое по ночам. Уф. Официантка, высокая, стройная девушка с красивым, но каким-то застывшим лицом, плюхнула перед ними винную карту. Её взгляд был пустым, скучающим. Но Герман заметил деталь: правый глаз периодически мелко, нервно дёргался в безмолвном тике. «Мой тоже скоро начнёт», — подумал он невольно. После безвкусного обеда, который они почти не тронули, Герман твёрдо решил перегнать машину и поспать. Дома, в чистой, пахнущей Ильей постели, спать он не мог — не заслужил. Да и Илья мог вернуться раньше, и тогда от разговора и объяснений, от необходимости смотреть в глаза уже было не отвертеться. Он решил спать прямо в старой Тойоте. Задние сиденья в ней когда-то складывались, превращая салон в длинное пространство, похожее на грузовое отделение гробовозки. Там вполне мог уместиться человек. Это было идеально: тесно, холодно, неудобно. Наказание, которое он выбрал себе сам. Голова всё ещё была тяжёлой, а желудок скручивало в тошнотворный узел. Пара часов сна в этой железной консервной банке вряд ли могли его спасти, но это было уже хоть что-то — временное забытьё, побег от реальности. Влад ещё попытался заикнуться, мямля что-то о том, что мог бы предложить ему поспать у себя — хоть на полу в прихожей, но Герман резко, почти зло отказался. Он припарковался у подножия серой панельки Влада, забился на задний ряд, с трудом разложив сиденья. Укрылся старым пледом, под голову подсунул жёсткий рюкзак. И попытался забыться. Сон пришёл беспокойный, поверхностный, пропитанный похмельной дрожью. Ему не снилось ничего — только чёрная, беззвучная пустота, которая, пожалуй, была страшнее любых кошмаров. Проснулся он от стука в стекло. Сначала робкого, постукивания ногтями, потом — настойчивого, почти агрессивного. Влад ломился снаружи. За окном уже сгустилась кромешная темнота — значит, было больше десяти вечера. Время действовать приближалось. Герман с трудом оторвался от сиденья, ткнул пальцем в липкую кнопку, открывая дверь. Холодный воздух ворвался внутрь. — Жрать хочешь? — Влад плюхнулся на пассажирское сиденье, принося с собой запах улицы и чего-то тёплого, съедобного. В его руках был сверток из фольги, из которого сочился жир. — Надо. — Уже пора? — хрипло спросил Герман, с трудом фокусируя зрение. — Нет ещё. Я чуть пораньше, чтобы ты успел пожрать. — Хочешь, чтобы я снова всё выблевал на месте? — хмыкнул Герман беззлобно. Он потянулся, и всё его тело отозвалось ноющей болью — кости ломило от неудобного положения, мышцы одеревенели. — А я выблюю. Гарантирую. — Да блюй сколько хочешь, — отмахнулся Влад, разворачивая фольгу. Оттуда полез аромат жареной курицы и картошки. — Но чтобы хоть было чем. Курица была сухой и пересоленной, а картошка — пережаренной. Но есть, чёрт возьми, и правда хотелось. Герман вгрызся в куриную ножку с таким животным усердием, будто не ел неделю. Он чувствовал, как с каждым жёстким, пересоленным куском к нему возвращается что-то человеческое. Хотя бы физическая способность держаться на ногах. — Спасибо, — пробурчал он, прожевав и с трудом глотнув. — Отвратная еда, кстати. Чувствуется, что ты готовил. — Добавил туда своих соплей для вкуса, — совершенно серьёзно сказал Влад. — А вилкой этой, кстати, жопу чесал. Они подготовили всё необходимое — вернее, то, что Влад счёл необходимым, а Герман не стал оспаривать. Два рюкзака набили до отказа чем-то тяжёлым и, наверное, криминальным. Затем сделали крюк, заехав в полуразрушенный гаражный кооператив, где Влад, судя по всему, арендовал бокс. Бокс был крохотный, заваленный хламом, с тусклой лампочкой под потолком. Влад порылся в углу и вытащил две лопаты. Потом его взгляд упал на большой грязный деревянный ящик для овощей, пылящийся в углу. Большой, с ручками. При желании можно поместить туда и человека. — Пеленки, — монотонно перечислял Влад, скидывая в ящик свёртки из целлофана. — Пакеты. Тряпки. Смотри, антисептик есть. Отлично. — Пиздишь из больницы, — беззлобно хохотнул Герман, поднимая с земли жёлтую банку с маркировкой «Для медицинских отходов» — Сволота конченная. — А ты не пиздишь? — не глядя, спросил Влад, засовывая в рюкзак пару рулонов скотча. — Не-а. Воровать у самого себя — это совсем не то. — О, смотри, — Влад выудил с одной из запылённых полок плотно запечатанный блок сигарет. — Закинул сюда пару лет назад, когда пытался курить бросить. Даже не сырые. — Так ты ведь и не бросил, — констатировал Герман, разглядывая упаковку. — Ага. Просто забыл про них тут. Прятал от себя. Он с хрустом разломал целлофан, и пачки рассыпались по грязному полу. Поднял одну, смахнул пыль рукавом и протянул Герману. — Для храбрости. Или для отчаяния. Не уверен. Они уселись прямо на холодную землю у стенки гаража, прислонившись спинами к ржавому металлу и синхронно закурили. На окраине города, в этой промышленной глуши, стояла особая, густая тьма — не разбавленная огнями фонарей, почти осязаемая. Где-то вдалеке надрывались от весны жабы. — А если ты ничего там не найдёшь? — тихо спросил Герман, выпуская струйку дыма в ночь. — Получается, мы просто так… оскверним могилу. Ради твоего фанатизма. Или нашего с тобой совместного помешательства. — Я найду, — твёрдо, почти жёстко пообещал Влад. Глаза его в свете кончика сигареты горели фанатичной уверенностью. — Я даже знаю, где примерно искать. Просто… вскрытие проводил не я один. Народу было много. Залезать куда-то без особой нужды, когда все смотрят… это не очень законно и не очень умно. — Вытаскивать бедную женщину из могилы посреди ночи тоже не особо законно, — заметил Герман. — Но это тебя, кажется, меньше пугает. — Пугает до усрачки, — честно признался Влад. Он с силой затянулся. — Мне надо её ещё раз осмотреть. Там есть что-то такое… какая-то штука, из-за которой её так поспешно похоронили. Ты же знаешь, у неё родни не осталось, такие бесхозные тела иногда годами лежат в холодильниках, ждут очереди на кладбище. А её — раз, и в землю. И на самом вскрытии… столько начальства было. Все так пристально смотрели. Особенно один, из Минздрава, кажется, приехал. Мутный тип. — Дышал тебе в спину, пока ты работал? — Ага. И всё норовил что-то прокомментировать. Нервный засранец, ещё учил меня работать. — Почему нервный? — спросил Герман, и у него внутри что-то холодное и тяжёлое перевернулось. — У него постоянно так глаз дёргался, — равнодушно сказал Влад, потушив окурок об осколок кирпича. — Надоедало жутко. Герман замер. Сигарета в его пальцах догорала, но он этого не заметил. Глаз дёргался. Как у медбрата в хосписе. Как у официантки. Он ничего не сказал вслух. Думать об этом, складывать пазл, бояться — всё это будет потом. Если будет это потом. Сейчас у них была только одна, чудовищная задача: раскопать тело. Ближе к полуночи они припарковались в лесу, в пятистах метрах от цели. Выбор кладбища для бесхозных, никому не нужных тел сыграл им на руку — старое, полузаброшенное, на самой окраине, где город уже сдавался природе. Ни ограды, ни охранника, ни фонарей. Только покосившиеся кресты да унылые холмики. Кладбище плавно перетекало в лес, как будто смерть здесь была просто продолжением дикой природы. Темно было как в жопе, как метко заметил бы Влад. Неся за обе ручки тяжёлый ящик и волоча лопаты, они всё равно нервно озирались по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху. Вероятность встретить здесь кого-то живого стремилась к нулю, но кто знает. Кто знает, что ещё может бродить в таких местах. — Вот, свежая могила, — прошептал Влад, спотыкаясь о корни и едва не падая в грязь. В темноте его близорукость превращалась в полную слепоту. — Вроде та. Посмотри на кресте что-нибудь… я ни хера не вижу. Герман навёл узкую полоску света фонарика. Обычный бугорок рыхлой земли, обычный, грубо сколоченный деревянный крест, похожий на тот, что делают из досок старого забора. На нём была прибита уже намокшая табличка с фамилией и датами. Краткая, тоскливая история о том, где оказываются в самом конце те, кто никому не нужен. — Она, — коротко вздохнул Герман. — Копаем. И они принялись копать. Сначала — почти бодро, с каким-то диким, адреналиновым энтузиазмом. Лопаты легко входили в рыхлую, ещё не устоявшуюся землю. Потом — с трудом. Чем глубже, тем плотнее становился грунт, тем тяжелее было отбрасывать комья глины и песка. Пару раз они останавливались на перекур — не потому что хотелось курить, а потому что нужен был ритуал, пауза, чтобы перевести дух и не сойти с ума. Дрожащими, перепачканными в холодной глине руками они прикуривали друг другу сигареты, а полная луна в небе была их единственным безразличным свидетелем. Потом — снова принимались за работу. Пыхтя, скрипя зубами, тихо проклиная землю, себя и всю эту безумную затею. — Илья не сильно… ругался? — начал Влад в один из таких перекуров, глядя на тлеющий кончик сигареты. Голос его был хриплым от напряжения. — Из-за того, что ты тогда пришёл под утро… — Нет, — коротко ответил Герман, глядя в чёрную дыру, которую они сами и вырыли. — Он вообще не ругается. Не в его стиле. Он привык всё решать спокойными разговорами. Или молчанием. — Вот как, — тихо сказал Влад. — Хорошо. В его голосе не было ни злорадства, ни насмешки. Была какая-то странная, тяжёлая грусть. Они расчистили землю с крышки. Гроб оказался простым до безобразия — грубые, некрашеные доски, сколоченные наспех и забитые длинными, ржавыми гвоздями. Влад пыхтел и сопел, пытаясь поддеть крышку монтировкой. Корчащийся в полумраке, с его близорукой сосредоточенностью, он выглядел нелепо. В другой ситуации Герман бы рассмеялся. Сегодня было не до смеха. — Вонять будет? — уточнил Герман, прежде чем раздастся скрип отрываемого дерева. — Не должно, — буркнул Влад, налегая на инструмент. — Ну… не сильно. Чуть-чуть. Она не так давно. С треском и скрипом крышка поддалась. Из щели вырвался воздух — тяжёлый, спёртый, с явным запахом тлена и чего-то кислого. Внутри, в тесном деревянном ящике, лежала бабушка. Совсем умиротворённая, с аккуратно сложенными на груди руками. Совсем не похожая на ту, которую при жизни обвиняли в тройном убийстве и пожирании сердец. Самая обычная, сморщенная, безобидная старушка. — Я тебе её приподниму, а ты лови сверху, — промычал Влад, засовывая руки под её плечи. — Она не очень тяжёлая. — Она не вздулась? — с отвращением спросил Герман, уже наклоняясь. — Не лопнет на меня каким-нибудь… содержимым? — Да нет, — отмахнулся Влад. — Она почти не воняет даже. Герман согнулся и подхватил холодное, безжизненное тело за подмышки. Она воняла. Вопреки уверениям Влада, воняла отвратительно — не гниющей плотью ещё, но уже начавшимся процессом разложения. И была омерзительно холодной, как мокрый камень из колодца. — Так, — отдышался Влад, когда тело легло на землю рядом с ящиком. — Разложи пеленки по дну. Плотно. — Так она же в мешке будет, — возразил Герман, стараясь дышать ртом. — Разложи на всякий случай. Ты хочешь оставить за собой следы трупной жижи? Герман, сжав зубы, принялся раскладывать впитывающие медицинские пеленки по дну ящика, стараясь не смотреть в сторону этой жуткой куклы из плоти и костей. Тошнота подкатывала к горлу с новой силой. Влад тем временем без лишних церемоний натянул на тело большой, чёрный, плотный мешок для мусора. — Надо запихнуть её, — пробормотал он, оглядывая ящик. — Давай, надо сложить максимально компактно. — Бля, да мне кажется, не влезет, — с отчаянием констатировал Герман. — Может, ноги ей… отрежем? Чтобы компактнее было. — Да ты совсем ебанутый, — прошипел Влад, но без злобы. — Какие нахуй ноги? Мы и так тут задержались, а нам ещё могилу закапывать. Давай согнём её, она маленькая. Старушка и правда была крошечной, почти кукольной. Повезло, что это была не разжиревшая бабка, каких Герман видел за свою жизнь в избытке. Они вдвоём начали сгибать завёрнутое в мешок тело, пытаясь придать ему форму эмбриона. Холодная одеревеневшая плоть сопротивлялась. — Давай, засунем быстро, — бормотал Влад, тяжело дыша от усилий. — Раз-два-три — поднимаем! Старушка в ящик лезть явно не хотела. Колени упирались в стенки, голова неестественно выворачивалась. — Дави сильнее, влезет, — пыхтел Влад, налегая всем весом. — Вот, вот, почти… — БЛЯТЬ, ВЛАД, ОНА ХРУСТИТ! — с неподдельным, животным ужасом и слишком громко охнул Герман. Тихое потрескивание костей под слоем полиэтилена прозвучало в ночной тишине оглушительно. — Не ори, придурок, — резко шикнул на него Влад, оглядываясь по сторонам. — Она и должна хрустеть. Иначе не влезет. Это нормально. Нормально. Слово повисло в холодном воздухе, такое же абсурдное, как и всё происходящее. Германа тошнило. Не только от запаха, но и от осознания. Как вообще его жизнь скатилась до такого? Какие неверные развилки, какие решения он принимал, чтобы в итоге оказаться здесь — на заросшем бурьяном кладбище для никому не нужных душ, ворующим и буквально упаковывающим мёртвое тело в ящик для овощей? Старушка, в конце концов, влезла. Её шея в чёрном полиэтилене неестественно загнулась, где-то внутри послышался тот самый жуткий хруст, но тело было засунуто, плотно утрамбовано. — Давай тряпок накидаем сверху, — скомандовал Влад. Он открыл банку с резко пахнущим антисептиком и начал щедро поливать им старые, засаленные тряпки, прихваченные из гаража. — Если какой запах и будет, то антисептик перебьёт. А так… не должна пахнуть. Германа тошнило по-настоящему. Руки тряслись так, что он едва мог удержать свою банку. Горло сжимали спазмы. — Знаешь, — простонал он, опускаясь на корточки рядом с ящиком и машинально поливая тряпки из своей ёмкости. — Хочется блевать. Дико хочется. Но из принципа не буду. Уже надоело. Влад тихонько, с каким-то странным облегчением рассмеялся. Звук был коротким, почти человеческим. — Идиот, — почти нежно произнёс он. Когда свежевырытая (и свежезарытая) могила была аккуратно выровнена, а ящик с его жутким содержимым и все инструменты погружены в багажник Тойоты, Герман наконец позволил себе глубокий, дрожащий вдох. Стало чуть менее страшно. Самый чудовищный этап, казалось, был позади. Дело оставалось за малым — пронести этот ящик в клинику и… что дальше? Он даже думать боялся. — Слушай, — начал он, трогаясь с места и пытаясь не думать о том, что лежит сзади. — А крышки-то у ящика нет. Придём, скажем — инструменты принесли. А там из-под тряпок бабка торчит. — Завалим сверху всякой всячиной, — отмахнулся Влад, уже изучая карту на телефоне. — Переоденемся только по пути. Мы же все в глине как свиньи. И руки надо отмыть. Остановись у того озера, вон там. У озера было тихо по-особенному, как бывает только в глухих местах поздней ночью. Только лягушки, невидимые в темноте, устраивали свой булькающий концерт на другом берегу. Влад почти сразу, без лишних слов, снял всю свою перепачканную одежду и бросил её комом на сырую землю. Потом достал смятую пачку сигарет, выбил одну и закурил, стоя на берегу в одних трусах, бледный и почти светящийся в лунном свете. — Ты блять фетишист какой-то, что ли? — хрипло спросил Герман, снимая свою грязную куртку. — Любишь курить в трусах на холоде и кормить комаров? — Да пусть жрут, — отмахнулся Влад, выпуская струйку дыма. — Я такой потный и горячий, что даже холода не чувствую. Адреналин ещё не отпустил. Надо остыть. И отмыться хоть немного. Герман решил, что идея, в общем-то, неплохая. Всё равно лучше, чем то, чем они только что занимались. Он разделся так же, до трусов, и встал рядом. Холода, исходящего от воды и ночного воздуха, он и правда почти не чувствовал — разгорячённое работой и страхом тело пылало изнутри, как печь. От них обоих исходил тяжёлый, кислый запах пота, земли и чего-то ещё, невыразимого. Запах преступления. — А я думал, мы торопимся, — напомнил Герман, прихлопывая комара, севшего ему на плечо. — Ну, бабку вернуть бы в могилу, как налюбуешься. А то светлеет потихоньку. — Пока не будем возвращать, — глубоко вздохнул Влад. — Возможно, понадобится много времени, чтобы её как следует… изучить. Проверить то, что я тогда не смог. Пока не знаю точно. — Слушай, надо из клиники свалить до шести, — заговорил Герман, глядя на тёмную воду. — До первых сотрудников. — Там холодильники то точно есть? — уточнил Влад, не оборачиваясь. — Да, в подвале, как раз. Там их три. Бабка в один влезть должна. На них и замки есть. Но долго там её держать тоже не получится. Надо поторопиться. — Поторопимся, — безразлично бросил Влад. Герман замолчал на секунду, потом произнёс то, о чём думал всё это время, но боялся высказать вслух: — Ты ведь понимаешь, какой пиздец будет, если Илья… ну, если ему вдруг что-то понадобится в подвале, и он холодильник вскроет. А там — труп. Вонючий. — А ключи у него при себе? Все? — Запасные ключи и коды от всего. На всякий случай. Он же главный, любит всё контролировать. — Пизда тебе тогда, — констатировал Влад с ледяной простотой. — И мне тоже, наверное. Но уже поздно отступать. Неожиданно, почти не думая, Герман размахнулся и ударил Влада. Не кулаком, а открытой ладонью — смачная, звонкая пощёчина, от которой тот вздрогнул всем телом и пошатнулся. Шлёпок гулко разнёсся по ночной глади озера, вспугнув тишину и согнав стайку водомерок. Влад приложил ладонь к щеке, под глазом уже начинало краснеть. Он не ответил ударом, только поднял на Германа взгляд — удивлённый, растерянный. — Комар был, — спокойно, с совершенно пустым лицом ответил Герман. — Огромный, мать его. Убил. Спасибо можешь сказать. Они несколько секунд молча смотрели друг на друга в полумраке. Потом уголок рта Влада дёрнулся. — Спасибо, — тихо сказал он. — Сволочь.