Кардиофаг

— Как ты узнал, что мы здесь? — обречённо спросил Герман, усаживаясь с ногами на стул в кабинете Ильи. Здесь было мрачно и тихо — предрассветные минуты, когда мир замирает в самой чёрной тишине. — Радик позвонил, — вздохнул Илья, отодвигая стопку бумаг на столе. Он сел за свой рабочий стол, скрестив руки. — Сказал, что ты пришёл с каким-то подозрительным типом и тащите какой-то ящик в подвал. Я… просто хочу, чтобы ты мне всё рассказал. Всё с самого начала. Я видел достаточно. Теперь хочу услышать. И Герман рассказал. Всё. Или почти всё, опуская самые личные детали. Он говорил про вырезанные сердца, про странный хоспис и бабушку, которая съела сердца своих родных. Про другие сердца, пропавшие без следа. Про белок и их гнилое, пустое нутро. Про их с Владом безумные теории, которые из бреда постепенно превращались в пугающую реальность. И, наконец, про решение — выкопать труп. Решение, которым он, Герман, заразился и, как теперь выяснилось, не зря. Илья слушал тихо. Не перебивал, не задавал преждевременных вопросов, не возмущался. Он просто слушал. Его лицо было уставшим, будто он снова не спал всю ночь. Когда Герман закончил, в комнате повисла тяжёлая пауза. — Почему ты сразу не сказал мне? — наконец спросил Илья. — А ты бы поверил? — Но ведь ты поверил ему, — мягко, но неумолимо указал Илья. — Почему-то поверил. Почему бы я не поверил тебе? Герман опустил глаза. Снова, в какой-то невероятный, бесконечный раз, его тошнило. Он уже так привык к этому чувству, что оно стало почти частью личности. Будто он и был рождён для того, чтобы блевать на каждом своём жизненном шагу. — Потому что мне нельзя верить, — честно, без обиняков, заключил он. — Почему? Герман покачал головой, не в силах ответить. Остатки бессонной ночи, алкоголя, адреналина и чистого ужаса давили на виски с такой силой, что казалось, череп вот-вот треснет. И самое странное — сейчас, рядом с Ильей, он вдруг почувствовал… безопасность. Призрачную, незаслуженную, но всё же. Та самая аура порядка и защищённости, которую Илья всегда излучал, к которой Герман слишком привык и которую так легко предал. — Давай ты поспишь немного, — уже мягко, почти с той привычной заботой, произнёс Илья, указывая кивком на кожаный диван в углу кабинета. — Пока… пока есть возможность. — Не усну, — сразу, почти автоматически, ответил Герман. — Я теперь вообще никогда не засну. Ты видел эту штуку? Вдруг она может просто заползти ночью в ухо, и я проснусь, и вырежу твоё сердце во сне, даже не понимая, что делаю? — Глупости. — Может, и так. Они помолчали. — Есть что-то ещё, что я должен знать? — спросил наконец Илья, глядя на него уже не как на предателя, а как на пациента, утаившего часть симптомов. — о том, что происходило все эти дни. Между вами. Герман внутренне сжался. Перед глазами снова всплыли пьяные поцелуи в ванной, прикосновения, ярость, желание. Его сомнительное чувство, которое он так сильно ненавидел и которым так сильно дорожил. — Нет, — вздохнул он. — Я рассказал всё. Илья смерил его долгим взглядом, но не стал давить. Вместо этого он взял свой телефон. Клинику закрывать на день он не стал — это вызвало бы ненужные вопросы. Он лишь разослал короткие сообщения в рабочий чат, что подвал сегодня закрыт — якобы ночью прорвало трубу, воды по колено, ремонт. Сделав это, он официально стал соучастником их преступления. И, что самое странное, это, кажется, его не пугало. Пугало, видимо, другое. Прикасаться к Герману он, будто, немного брезговал. Тот хоть и отмывался в озере, всё равно был грязным и вонючим. Герман, чувствуя себя гадким утёнком, хотел сходить в душ для сотрудников на первом этаже — смыть с себя остатки этого кошмара. Но Илья резко воспротивился. — Нельзя. Через полчаса приходит уборщица. Ей понадобится санитарное помещение. Иди в душевую в подвале. То есть, прямо напротив той самой двери, за которой Влад сейчас ковырялся в мёртвом теле женщины, которую они выкопали на кладбище. Идеальная обстановка. В душевой было холодно и продувалось сквозняками, несмотря на горячую воду. Воздух густо пах хлоркой и сыростью — запах любой уважающей себя больничной подсобки. Само помещение представляло собой жалкое зрелище: маленькая кафельная коробка, в углу которой красовался старый унитаз, а из стены торчала одинокая лейка душа. Ни шторки, ни занавески. Ни резинового коврика под ногами — только скользкая холодная плитка. Герман разделся, поежившись от холода, и встал под сильную, почти обжигающую струю. Он пытался смыть остатки этой ночи — липкий ужас раскопок, запах разложения, хруст костей в полиэтиленовом мешке. Остатки своих собственных мыслей, таких же грязных и запутанных. Остатки страха, который уже въелся в кожу. Получалось плохо. Вода стекала по телу, но ощущение скверны не покидало. Только сейчас, под шум воды, до него начало по-настоящему доходить, что именно произошло. Весь масштаб. Он, Герман, человек с дипломом врача, которому доверяли жизни, по какой-то идиотской, пьяной, эгоистичной прихоти… решился выкопать мёртвую женщину. Из земли. Нарушил покой, совершил кощунство. И принёс её сюда. В клинику Ильи. Того самого человека, который меньше всех на свете заслуживал этого дерьма. Илья, который построил всё это с нуля, который всегда держал марку, который… любил его. Было ли то, что Влад вытащил из тела этой женщины, настоящим паразитом, инопланетной биотехнологией или самым что ни на есть божьим проклятьем — сейчас это не имело никакого значения. Герман даже не знал, стоило ли это чудовищное знание той цены, которую они заплатили. — За ушками не забудь помыть, — вдруг прозвучал голос, приглушённый шумом воды. Герман вздрогнул всем телом, вода попала в нос, он закашлялся. Почти сразу инстинктивно повернулся лицом к двери. Нога поскользнулась на мокром кафеле, и он едва успел ухватиться за стену, чтобы не рухнуть. — Выйди, — хрипло, с возмущением, выдохнул он. — Иди ковыряйся в своём трупе. Выйди отсюда, дай помыться в конце концов. Влад усмехнулся — коротко, беззлобно — и навалился плечом на дверной косяк, всем видом показывая, что уходить не собирается. — Я закончил, — сказал он. Он выглядел жалко и одновременно жутко. На нём всё ещё была та самая рубашка — перепачканная в земле, с бурыми пятнами, облепленная крошками. Штаны в таком же состоянии. На бледном, осунувшемся лице проступали размазанные полосы грязи, как боевой раскрас какого-то первобытного дикаря после ночной охоты. — Я тоже хочу смыть с себя всё это, — без интонации, заключил Влад. Его пальцы потянулись к пуговицам. — Подвинешься? — Нет, нет, блять, выйди, — возмутился Герман, отступая подальше, хотя отступать было некуда. Его спина упёрлась в холодную кафельную стену. — Я заканчиваю. Постой там, за дверью, подожди пять минут! Но Влад лишь осмотрел его с ног до головы и с тяжёлым придыхом скинул омерзительную рубашку на пол. — Хочу сейчас. Без особых церемоний он быстро разделся и встал под душ, оставив Германа в полном недоумении, прижатым к мокрой стене. — Я тут вообще-то без одежды, — пробормотал Герман. — Я тоже, — мокро, через шум воды ответил Влад, сплёвывая струю, попавшую ему в рот. — Не переживай, я без очков мало что вижу. Шампунь-то тут есть? Он вслепую пошарил по единственной полочке и сцапал баночку дешевого шампуня, который дал Илья. Не глядя, выдавил на голову целую горсть. — Слушай, свали на минуту, — зло бросил Герман и попытался вытолкнуть мыльное тело из-под лейки. — Мне вот только смыть с себя мыло, пять секунд, и намывайся хоть до утра. — Поместишься рядом, — упрямо проговорил Влад, не сдвигаясь с места. Пена стекала по его лицу, по шее. — Вставай. Места хватит. Герман ненавидел его. Вот прямо здесь и сейчас, всей душой. Он упрямо упёрся в мокрый, скользкий бок и попытался снова вытолкнуть его, но тот, будто не замечая, стоял неподвижно, массируя кожу головы. — Боже, тебе трудно было подождать минуту? — почти с отчаянием проговорил Герман, стряхивая пену с рук. — Ну, одну ебучую минуту! — Не хочу больше ждать, — просто заявил Влад. Он запрокинул голову, подставив лицо под горячую струю, позволяя воде смыть пену и грязь. Потом резким движением схватил Германа за запястья и сам притянул его под душ, почти вплотную к себе. Их мокрые тела столкнулись, вода хлынула на обоих, смывая границы и последние остатки протеста. — Что творишь, сволочь, — бурчал Герман, выкручивая скользкие запястья из его хватки. — Отпусти. Ты совсем ебанулся. — Не хочу, — упрямо, почти по-детски проговорил Влад. Его голос был приглушён шумом воды и близостью. — Хочу, чтобы ты остался. Со мной. Сейчас. Вот здесь. Герман глубоко, сдавленно вздохнул. И вдруг перестал сопротивляться. Горячее мокрое тело Влада, прижавшееся к нему, было скользким от мыла и таким невероятно уязвимым сейчас. Таким бесконечно, до боли знакомым и родным, несмотря на всю грязь, кровь и годы молчания. — Отпусти, — тихо повторил Герман, отплевываясь от струи, бьющей ему в лицо. Влад отпустил его запястья. Но почти сразу же его руки скользнули выше, обвили Германа за шею, притягивая его ещё ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между их кожей. — Я люблю тебя, — с усталой обречённостью прошептал Влад прямо в самое ухо, так что слова смешались с шумом воды и стали частью этого мокрого мира. — Всегда любил. Даже когда сбежал. Особенно когда сбежал. Герман закрыл глаза, позволяя этому моменту длиться дольше, чем было позволено, дольше, чем было разумно. Сердце предательски колотилось в груди, отдаваясь болезненным стуком в самое горло. Он упёрся ладонями в горячие плечи Влада, намереваясь оттолкнуть, дать себе пространство для воздуха и мысли. Но пальцы не слушались, они не отталкивали, а лишь впивались в кожу, как будто пытаясь удержать. — Зачем ты говоришь это мне сейчас? — выдохнул он. — Потому что я не знаю, что будет дальше, — почти шёпотом, губами, прижатыми к его мокрым волосам, произнёс Влад. — Может быть, твой сердечный друг всё-таки одумается и вызовет полицию. И я получу свой срок за осквернение могилы и надругательство над телом. Может быть, завтра утром эта штука найдёт способ забраться в мой позвоночник, и я больше не смогу тебе вообще ничего сказать. Так что сейчас. Сейчас — самое время. — Отпусти, — жалобно, почти беззвучно проговорил Герман, хотя в эту секунду ему больше всего на свете хотелось одного — остаться. — Я… я хочу уйти. Влад медленно, будто с огромным усилием, разжал руки. Его пальцы соскользнули с шеи Германа, оставив на коже невидимые отпечатки. Он остался стоять под душем один, неподвижный, с опущенной головой, в то время как Герман, спотыкаясь и скользя неловкими от волнения ногами по мокрому кафелю, перебрался к противоположной стене. Он схватил первое попавшееся полотенце и принялся яростно сушить волосы, лицо, тело, пытаясь стереть не воду, а ощущение. Затем так же быстро, не глядя, натянул выданные Ильёй чистые вещи. И сбежал. Не оглядываясь. Дверь душевой захлопнулась за ним с глухим, окончательным звуком, оставив Влада одного под безразличным шумом воды. Клиника потихоньку начинала просыпаться. За стенами кабинета доносились сонные голоса, шуршание бумаг, щелчок включённого компьютера. Где-то в холле уборщица поливала громадные фикусы. Герман, не глядя ни на кого, быстро прошагал по лестнице на второй этаж, в кабинет Ильи. Он чувствовал, как за ним тянется невидимый шлейф полной, всепоглощающей ненависти к самому себе. Ненависти за то, что прямо сейчас, больше всего на свете, ему хотелось развернуться, спуститься обратно в подвал и остаться в той душевой. Забыть обо всём. — Спасибо за чистые вещи, — сказал он, заходя в кабинет и пытаясь сделать голос ровным. Он посмотрел Илье прямо в глаза и тут же отвел взгляд, плюхаясь на кожаном диване. — Чувствую себя после душа намного лучше. Бодрее. Ложь прозвучала невероятно громко. — Я так понимаю, мы сегодня тут надолго задержимся, — добавил он, просто чтобы заполнить тягостное молчание. — Не заглядывал к нему? — спросил Илья, присаживаясь рядом. — Он там закончил? Герман покачал головой. — Не знаю. Не смотрел. Вышел — и сразу сюда. — Слушай… — Герман нервно сглотнул, всё ещё не глядя на Илью. Слова давили грузом. — Я ведь не извинился. Перед тобой. За всё. Столько дерьма натворил… я вообще удивлён, что ты ещё со мной разговариваешь, не то что позволяешь сидеть в своём кабинете. Илья тепло, по-настоящему тепло улыбнулся. Он притянул Германа ближе, мягко укладывая его влажную голову себе на грудь. Поцеловал в макушку, слегка морщась от того, как мокрые пряди щекотали нос. — Мы со всем разберёмся, — тихо, но очень твёрдо пообещал он. Голос его был спокойным, как всегда. — И с той штукой. И с… телом. Ты идиот, Гер. Конченый. Но то, что я увидел внизу — это ещё хуже любого твоего идиотизма. Я не уверен, что мы должны сделать. Но сделаем что-то. Вместе. — Не сообщай никуда, — тут же, с новой силой, выпалил Герман, прижимаясь к нему лбом. — Ни в полицию, ни в Минздрав, никуда. Иначе… иначе мы умрём. Все. — Почему ты так думаешь? — Потому что их правда много. И они… оно… знает нас. Смотрит на нас. Чувствует. Илья вздрогнул от его слов, но голос не дрогнул. — Я не уверен, что эта штука разумна. Вряд ли какой-то паразит… — Поверь мне, — перебил его Герман. — В этом ты мне точно можешь верить. В этот момент в дверях появился Влад. Он стоял на пороге — мокрый, бледный, с лицом, высеченным из льда и усталости. Спокойный, как надгробный камень. Его взгляд на секунду задержался на них на диване. Затем, ничего не выразив, он отвернулся, подошёл к столу и поставил на него плотный, непрозрачный пакет. — Я собрал все образцы, какие хотел, — сказал Влад сухо, не глядя на них. Его голос был ровным, без интонаций. — Там много интересного. Но самое интересное — вот это. Утро окончательно вступило в свои права. Свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, был холодным и резким, но он принёс с собой какую-то новую надежду. Хотя бы на то, что ночь закончилась. В маленьком кабинете они собрались вокруг стола — три фигуры, объединённые общим секретом, страшнее которого, кажется, ничего не могло быть. На столе перед ними лежали несколько небольших баночек с красными крышками. Внутри, залитые мутной водкой, плавали какие-то бесформенные кусочки тканей. — Когда я вскрывал старушку на официальном осмотре, — начал Влад, указывая на первую баночку, — я заметил странный дефект в грудном отделе позвоночника. Что-то вроде… дырки. Аккуратной, затянутой грануляционной тканью и остатками слизи. Как будто кто-то маленький прорыл там норку и сделал себе дверцу. — И ты не исследовал это на месте? — спросил Илья, без малейшей брезгливости поднимая баночку к свету и внимательно разглядывая пористый кусочек внутри. — Мне не дали, — ответил Влад. — Тот… мужик из Минздрава. Весь такой важный. Он стоял у меня за спиной и не давал лишний раз трогать ничего, что, по его мнению, не относилось к непосредственной причине смерти. А причиной была официально названа острая сердечная недостаточность. На фоне общего истощения. — Не инсульт? — уточнил Илья, всё ещё вертя баночку в руках. — Нет, — покачал головой Влад. — Очагового поражения в мозге, характерного для инсульта, я не увидел. А паралич перед смертью… он мог быть вызван чем угодно. Например, повреждением спинного мозга. — Но ты же говорил, что врач, который констатировал смерть, выставил именно инсульт, — настаивал Илья, откладывая баночку и беря следующую. Внутри плавало что-то более тёмное, волокнистое. — Выставил на фоне клинической картины. Бабушку парализовало перед смертью. Классика. Но я увидел в мозге кое-что другое. Мозговые оболочки были изменены, но это не было похоже на воспаление или отёк. Ткань была… изъедена. Как будто пронизана микроскопическими ходами. Я хотел взять ликвор на анализ, но мне не позволили. Слишком много вопросов. — Но ты взял, — заключил Илья. — Но я взял, — подтвердил Влад. Уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки. — Прямо во время вскрытия. Небольшую пробу. И нашёл в ней частички. Крошечные, но под микроскопом видно. Они напоминают хитин. Или что-то, что на него очень похоже. — Откуда ты знаешь, что это именно хитин? — спросил Герман, наконец вступая в разговор. Влад обернулся к нему и сухо, беззлобно усмехнулся. — Я исследовал разные тела, Герман. Иногда там бывают насекомые. Или их части. Откладывают яйца, питаются. Хитин — материал специфический. Его сложно спутать с чем-то ещё. Герман поморщился, представляя эти картины, но ничего не сказал. Картины из его собственной жизни — бомжи с язвами, кишащими личинками, — внезапно показались ему удивительно чистыми и простыми по сравнению с тем, о чём они сейчас говорили. — Во всех оболочках спинного мозга — точечные, словно проколотые иглой дефекты, — продолжал Влад, переходя к следующей баночке, где в мутной жидкости плавали тонкие, похожие на паутинку, плёнки. — А некоторые мышцы, особенно в районе шеи и плечевого пояса, имели зеленоватый оттенок в отдельных местах. — Как будто в них отложился гемосидерин, — догадался Герман, машинально включаясь в профессиональный режим. — Из-за множественных точечных кровоизлияний. То есть, эта штука… она действительно может каким-то образом влиять на нервную систему? Управлять телом? — Похоже на то, — кивнул Влад. — Но тогда вопрос: зачем ей именно сердца? И как она их вырезала? Инструментов на месте преступлений так и не нашли. Он ткнул пальцем в ту самую банку, где на дне, окончательно сдохнув, печально плавал кардиофаг, похожий теперь на сморщенный шнурок. — Возможно, ты был не так уж далёк от истины, — хмыкнул Влад, глядя на Германа, — когда в ванной мне говорил про натрийуретический пептид. — В ванной? — тут же, настороженно переспросил Илья. Его взгляд скользнул от Влада к Герману. Герман почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он затараторил, стараясь говорить естественно: — Мы… мы просто обсуждали возможные теории. Я предположил, что эта штука может питаться чем-то специфическим, что есть в избытке только в миокарде. Гормонами, ферментами… Илья нахмурился, но, кажется, принял объяснение. — Хорошо, допустим, она питается чем-то из сердца. Но как она так… профессионально их вырезает? Без инструментов, без следов борьбы? — Пальцами, — почти сразу, с ледяной уверенностью ответил Влад. Он поднял на свет ещё одну маленькую баночку. Внутри, в прозрачной жидкости, плавали несколько сероватых, чистых от плоти фаланг пальцев. Они были тонкими, неестественно вытянутыми, с острыми, зазубренными краями на концах, больше похожими на когти или… миниатюрные скальпели из кости. Герман сдавленно вздохнул, разглядывая их с нескрываемым, животным ужасом. Илья, кажется, побледнел ещё сильнее, но не отвёл взгляда. — Оно видоизменяет кости, — с каким-то почти религиозным ужасом произнёс Влад. — Помнишь, я говорил про точечные дефекты на пальцах той женщины, которые мне тоже не дали как следует осмотреть? Вот через них, через эти дефекты в коже, и выходят… видоизменённые кости. Чужими костями он и режет плоть. А в миокарде — больше всего митохондриальной ДНК. Самой концентрированной, быстрой энергии, необходимой для таких мутаций. Эта штука вообще не должна существовать, черт её возьми. Фаланги были деформированы не так, как при обычных болезнях вроде остеопороза или артрита. Это было не истончение, не разрушение. Это было целенаправленное чудовищное преобразование. Кость будто бы переплавилась и застыла в новой форме, предназначенной для одной-единственной функции — резать. — Что мы должны с этим сделать? — растерянно, почти беззвучно проговорил Илья. Его прагматичный мир рухнул окончательно. — Что мы вообще можем? — Найти, — холодно, как сталь, ответил Влад. Его глаза за стёклами очков горели всё тем же фанатичным огнём. — Зарезать первоисточник. Тот мужик из Минздрава… он явно специально укрывал изменения в теле. Бабку явно специально захоронили так скоро. Он не просто наблюдатель. Он носитель. Или тот, кто их контролирует. И эта штука, — он кивнул на банки, — она не просто живая. Она разумна. Достаточно, чтобы прятаться и управлять. — Мне надо… подумать об этом, — Илья протёр лицо ладонями, будто пытаясь снять с себя налёт усталости и шока. — И поработать. Столько всего сделать… и тело это ещё… — Он не договорил, но было ясно: практические задачи наваливались на него лавиной. Он явно немного сдался после всех этих откровений, растерялся. Врач, привыкший к протоколам и ясным решениям, столкнулся с тем, для чего не было ни учебника, ни прецедента. — Тело… тело надо вернуть, — растерянно пробормотал Герман, глядя на пол. — Если вдруг эксгумация будет, а там пусто. — Не будет никакой эксгумации, — резко, с неожиданной для себя твёрдостью, ответил Илья. Он выпрямился, и в его глазах снова появился отблеск привычного контроля. — Я разберусь с телом. — Что? Как? — удивился Герман. — Давай ты не будешь спрашивать о том, о чём не хочешь знать, — устало, но уже без злости, выдохнул Илья. Он снова стал тем самым человеком, который решал проблемы. — Нам всем надо подумать. А вам двоим — поспать. Хотя бы пару часов. А мне… — он взглянул на часы, и его лицо исказилось гримасой, — мне нужно много всего сделать. У меня сегодня несколько консилиумов, два собеседования на вакансии, юристы днём приедут… Боже, боже. Пожалуйста, — он посмотрел на них обоих, — дайте мне немного времени.