Кардиофаг

За теориями, догадками и отрывочными фактами, которые им удалось собрать, образ кардиофага вырос перед ними — чудовищный, неправильный, нарушающий все законы природы, но оттого ещё более настоящий. Единой теории выдвинуто не было — всё базировалось на хаотичных крупицах знаний. Кардиофаг — паразит. Или симбионт. Или черт знает что ещё. Его много. Он научился встраиваться в нервную систему, управлять телом как марионеткой. И, кажется, у него есть фатальный изъян — неспособность выводить излишки натрия, что вынуждает его поглощать то самое вещество из миокарда — мозговой натрийуретический пептид. Эту гипотезу выдвинул Влад, который теперь часами просиживал в лаборатории на своей основной работе, изучая образцы под микроскопом. Каждое новое открытие он исправно высылал Герману сухими сообщениями, а тот, в свою очередь, молча пересылал их Илье. Илья стал чаще молчать и больше слушать. На его лице всё чаще появлялась какая-то необъяснимая, глубокая печаль. Герман старался просто чаще быть рядом, физически присутствовать, отвлекаясь только на вибрацию телефона с очередным сообщением от Влада о чём-то новом, что он углядел в окуляре. — О чём вы говорите? — спросил однажды Илья вечером, указывая взглядом на телефон в руках Германа. Герман поднял на него недоумевающий взгляд: — О паразите. Я же показываю тебе всё, что он пишет. Ты читаешь всё. — Нет, — Илья покачал головой. — О чём вы говорите, когда не говорите о паразите? О чём говорили, когда напились вместе в его квартире? О чём болтали по дороге в тот хоспис? О чём… вообще? Герман вдруг задумался. И понял, что ни о чём. Они ни о чём не говорили, кроме кардиофага, улик, преступлений и своих собственных запутанных, полных боли отношений, которые прервались на пять лет. Не было разговоров о книгах, о музыке, о глупостях, о том, как изменился город. Не было той бессмысленной болтовни, которая скрепляет обычную жизнь. — Ни о чём больше, — тихо вздохнул он. — Мы слишком давно не виделись. И слишком многое случилось. Общих тем для простого разговора… у нас больше нет. В один из вечеров Илья вернулся домой необычно бодрым и взволнованным. Он не стал церемониться, прямо с порога вывалил на кухонный стол из потрёпанной папки мятые листочки со сканами старых книг, чертежей и рукописных записей. На его лице играла странная смесь — почти восторг, смешанный с леденящей нервозностью. — Я сделал то, что вам обоим следовало сделать в первую очередь, вместо того чтобы рыться в могилах, — провозгласил он. — Я сходил в библиотеку. — Ммм, впечатляет, — пробурчал Герман, не отрываясь от чашки с остывшим кофе. — Старинные фолианты. Уж точно помогут нам зарезать разумного паразита. — Ты сначала прочитай, — резко парировал Илья, суя ему в руки верхний листок. — Потом пыхти. Герман принял бумагу. Это была криво отсканированная страница из какой-то пожелтевшей книги. Шрифт был вычурным, текст написан в той самой атмосфере наивного мракобесия и псевдонаучного интереса. В углу стояла дата: 1911 год. — Это местный фольклор, — объяснил Илья, расхаживая по кухне. — Сборник легенд нашего края. Ты же сам знаешь, что все эти байки не на пустом месте появляются. Особенно если они повторяются из века в век с одинаковыми деталями. «Собранный нами материал рассказывает об удивительных легендах, что передавались из уст в уста нашими предками, а летописцами заносились на свитки. Одни из этих преданий основаны на сверхъестественной вере в потустороннее, другие — на религии, третьи — на страхе перед собственными соседями. Данная легенда объединяет в себе всё сразу», — сухие примечания автора перед основным текстом. Далее следовал сам сказ, изложенный уже языком, стилизованным под просторечие. «Митька три луны назад ушёл с отцом на куницу, на Подлесную гору. Сегодня отец вернулся — только Митьки не видать. Заплутал, стало быть. Искали всем околотком: по лесам звали, кликали, в овраги глядели — не докликались. Волки подрали али в яму охотничью свалился. Пропал у нас Митька. Минуло ему всего пятнадцать зим от рождения. Отец его, Матвей, искал дольше всех. Не хотел воротиться к жене без сына: звал его по подлескам, по бурелому, кликал до хрипоты — не дозвался. Со временем и околоток притих, и надежда истончилась. Смирились понемногу. И схоронить бы надо, придать земле Митьку, да нечего хоронить — пропал, будто в пропасть канул, следа не оставив. А на пятую ночь Митька вернулся. Голодный — да от еды воротился. Холодный — да от полушубка отказывался. Лёг и всё спал, спал, будто не на перине лежал, а где-то ещё, далеко, там, где сон тяжелее яви. Матвей с женой радовались без памяти, смеялись и плакали вперемешку. По его возвращению зарезали молодую козу. Устроили пир. Только Митька к столу так и не сел. Пропал снова Митька. Матвей кинулся искать, а жена его — в слёзы. Да недолго искали. Нашёлся Митька быстро. Сидел в сарайке, скорчившись в тени, и грыз козьи потроха. Самое сердце — сырым. Кровь по подбородку, глаза пустые, будто смотрел не на нас, а сквозь. Вот тогда-то и перепугались мы все. Сказали: проклял нас Бог, прислал черта в теле Митьки. Тотчас повели его к бабке нашей. Умная была бабка — много зим прожила, много бед видала. Каждый к ней ходил за советом, и каждый возвращался с ответом, какой бы страшный он ни был. Посмотрела она на Митьку долго, не крестясь, не шепча. Потом сказала: — Не черт это. Мы и выдохнуть не успели, как она говорит: — Поселился в Митьке вашем подспинный червь. Не слыхивали мы о таком сроду. Перепугались пуще прежнего. Взмолился тогда Матвей, пал бабке в ноги — просил помочь, вытащить червя. Она ведь с любой хворью справлялась, не одного человека от края уводила. Спасла бы и его сына. Митька первенцем был, любили его мать с отцом больше всего на свете. Да только бабка отказалась. Приказала уходить, а Митьку посадить на цепь. Не кормить. Сторожить. Смотреть, чтоб сам никого не сцапал. Плакались мы тогда всем селом — жалко было родного нашего. Да и Матвей не смог. Не поднялась у него рука цепь на сынову шею надеть. Принял Митьку в дом, как и прежде, уложил спать, накрыл полушубком. А наутро Матвей не проснулся. Ни жена его не проснулась. Ни трое их младшеньких ребятишек. У всех Митька пожрал сердца — да так, что и крови почти не осталось. А сам сбежал. Местные потом болтали — видели его в лесах. Бродит у Подлесной горы, как зверь дикий. Смотрит на людей глазами страшными, не мигая. А по лицу кровь стекает.» — Твою мать, — тихо, но очень выразительно заключил Герман, откладывая листок. — Подлесная гора… это же там, где сейчас стоит тот самый хоспис. — Именно, — подтвердил Илья. — Я нашел старые карты. Это место всегда называлось так. А потом я кое-что выяснил про сам хоспис. Раньше, в советские времена, на этом месте стояла загородная резиденция одного очень важного шишки из местного обкома. Потом, в девяностые, здание выкупили и переделали под частный хоспис. Понимаешь, что это значит? — Что? — Герман не понимал. — То, что под таким домом, в те годы, наверняка было построено бомбоубежище, — твёрдо сказал Илья. — Для партийной элиты. Это была стандартная практика. А вот что в этом бомбоубежище сейчас… это уже вопрос. Герман медленно почесал голову. Картина складывалась в нечто ещё более чудовищное, чем они предполагали. - Я не знаю, получится ли туда попасть, - растерянно сказал он. – В хоспис. Мы уже там лица засветили. Представлялись сотрудниками следственного комитета. — Идиоты потому что, — устало вздохнул Илья, проводя рукой по лицу. — Надо было обдумывать свои действия, планировать, а не просто ломиться куда-то. Ты вроде всегда был разумным, Гер. А рядом с этим… человеком творишь несусветную дичь. — Ну давай, почитай ещё мне нотации как мамочка, — возмутился Герман. — Это не нотации. Это факт. Ты совсем не думал о последствиях. Не думал, что мог бы попасться. Что с тобой могло что-то случиться, Гер. — Не случилось же, — буркнул Герман, без прежней уверенности. Внутри что-то ёкнуло — не от страха за себя, а от той заботы, которая звучала в голосе Ильи. Илья обречённо вздохнул, как будто смирившись с тем, что достучаться невозможно. — Мне надо подумать над всем этим. И работы — гора. Её никто не отменял. — Слушай, — Герман помялся. — Влад просил… ещё раз взглянуть на тело. Оно ведь ещё там? — В холодильнике, — коротко кивнул Илья. — В самом дальнем. Пусть смотрит. Я позвоню Радику, попрошу его пропустить и не задавать вопросов. — А как ты собираешься от него… в итоге избавиться? — тихо спросил Герман, имея в виду не Влада, а то самое тело. Илья на секунду замер, его взгляд стал каким-то далёким. Потом он махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Забери, пожалуйста, посылки с почты, пока не закрылась? У меня сегодня очень много дел, никак не могу туда добраться. *** Почта всё-таки закрылась. Герман слишком долго искал подходящие носки, потом слишком долго пялился в разложенные на столе сканы, снова и снова перечитывая историю про Митьку. Потом наконец собрался и пришёл — оказалось уже закрыто. Счёт времени потерялся где-то среди беспорядочных мыслей. Идти домой не хотелось. Погода стояла на удивление приятная, какая бывает только на стыке весны и лета — тёплый влажный воздух, густо пропитанный запахом цветущих яблонь и скошенной травы. Огромное багровое солнце медленно сползало за горизонт, окрашивая всё в медовые тона. Он решил прогуляться, раз уж всё равно вышел. И подумать. Или не думать. Хотелось напиться. Недолго думая, Герман зашёл в ближайший круглосуточный магазин и купил три бутылки пива. Оно оказалось ледяным и обжигающе горьким. Не спеша, почти бесцельно, он прошелся по тихим, постепенно пустеющим улицам города. Думал о том, что делать дальше. Про Илью — его усталые, потерянные глаза и новые, немыслимые проблемы, которые Герман навалил на него, как снежный ком. Про Влада… про Влада он старался не думать. Они не разговаривали с тех пор ни о чём, кроме паразита, анализов, улик. Как будто за этим можно было спрятать всё остальное. Но это не получалось. На одной из скамеек в центральном парке, уже почти пустом, Герман устроился с третьей бутылкой и вытянул ноги. В кармане куртки нащупал смятую пачку сигарет — ту самую, из гаража Влада. Ту, что они истерично выкуривали, стоя над свежевырытой могилой. Он так старался не думать о нём, но почему-то постоянно спотыкался, находил всё новые предлоги — запах, предмет, звук — чтобы вспомнить. Надо было прекратить. Просто прекратить. Когда телефон зазвонил, резко и неожиданно нарушив вечернюю тишину, Герман вздрогнул и непроизвольно бултыхнул пиво в руках, разлив пену на штаны. На экране горело имя: Владос Вроде. Он не хотел брать трубку. Важные разговоры о паразите можно ведь отложить и до утра? Но через пару секунд, поддавшись какому-то тревожному импульсу, он всё же поднял трубку. — Герман, мне нужна помощь, — без предисловий, сиплым полушепотом начал Влад. — Он тут. У меня… ребра, кажется, сломаны. Герман протрезвел за секунду. Ледяная волна адреналина смыла весь алкогольный туман. — Где ты? — выдохнул он, уже поднимаясь с лавки. — Клиника. В подвале, — голос Влада был хриплым, прерывистым от боли. — Он… затих там. Я не знаю, что делать, но он там. В темноте. — Я позвоню Радику, — Герман тут же почти бегом бросился в сторону клиники, телефон прижав к уху. — Он внизу, он поможет, у него есть дубинка… — Нет! — резко, почти шикнул Влад. — У меня тут мертвая бабка на виду лежит, Герман. Разобранная. И нам не надо новых жертв и новых свидетелей. Пожалуйста… просто приди. Звонок прервался. Тишина в трубке была оглушительной. Герман понял, что он уже бежит. Сердце колотилось не в груди, а где-то в висках и горле. До клиники от центрального парка было не так уж далеко — минут десять неспешным шагом. Для Германа, который нёсся как на пожар, спотыкаясь о бордюры и запыхавшись, это оказалось парой минут. Добежав до знакомого здания, он остановился, опираясь о холодную стену, пытаясь отдышаться. Мысль работала лихорадочно: Радик. Он сидит на посту у центрального входа. Его надо отвлечь. Но если Радик там то почему он не услышал шума из подвала? Там наверняка была возня, крики, что-то должно было быть слышно. Пристроившись за углом и осторожно заглянув за стеклянную центральную дверь, Герман понял причину. Радик сидел, закинув ноги на стол, облачённый в огромные, светящиеся наушники. Он слегка покачивал головой в такт невидимой музыке, полностью отгородившись от внешнего мира. Типичный охранник ночной смены. Мимо него мог пройти слон, и он бы не заметил. Герман достал телефон, пальцы дрожали, но он набрал номер. — Радик, — стараясь скрыть одышку, проговорил он в трубку, прижимая её к лицу. — Привет. Слушай, тут Илья просил передать — сходи на второй этаж, посмотри, закрыл ли он окно в своём кабинете. Он весь вечер на панике, говорит, дождь ночью будет, все документы размокнут. И заодно сейф с документами там глянь — тоже думает, что не запер. Он там, под столом в самом дальнем углу. Голос Радика в трубке был ленивым, но послушным: «Да ладно, опять… Ну щас, схожу». Получив подтверждение, Герман, не отрываясь, следил через стекло, как охранник, всё ещё не снимая наушников, лениво поднимается со стула, снимает какие-то ключи с ключницы и плетётся в сторону лестницы на второй этаж. Его фигура медленно скрылась из виду. Как только Радик исчез на лестничном пролёте, Герман бросился к входным дверям. Секунда на то, чтобы вспомнить код от электронного замка, щелчок, и дверь тихо открылась. Он влетел внутрь и помчался по знакомому коридору к лестнице в подвал. Осторожно, стараясь не стучать подошвами, пробрался вниз по лестнице и замер у последнего поворота. Из-за угла выглянул одним глазом. В подвале было тихо. Слишком тихо. Та тишина, что бывает после катастрофы. И темно. Только из двери той самой комнаты с холодильниками лился свет в общий коридор, рассеиваясь в густой тьме, что царила в остальных закоулках подвала. Ни звука, ни движения. Сердце Германа бешено колотилось. Он уже собрался сделать шаг вперёд, к свету, как вдруг услышал шаги. Не из освещённой комнаты, а откуда-то из темноты, за следующим поворотом коридора. Медленные, тяжёлые, шаркающие. А затем — увидел фигуру. Она вышла из тени в полосу слабого света. Высокий, атлетично сложенный мужчина с белокурыми, теперь растрёпанными и слипшимися волосами. Лицо было знакомым до боли, и это узнавание ударило Германа в висок, как молотком. Медбрат. Тот самый, из хосписа. Красивый блондин с нервным тиком под глазом. Но сейчас тика не было. Лицо было спокойным, почти пустым. И неестественно бледным. Присмотревшись, Герман заметил первые, леденящие душу странности. С кончиков пальцев медбрата — длинных, изящных — медленно, по капле, стекала кровь. Она падала на бетонный пол с тихими, влажными щелчками. А ещё — его правая рука была неестественно вывернута, словно её сломали и плохо собрали обратно. Волосы на затылке у Германа зашевелились, и в горле пересохло. Неужели он опоздал? Медбрат остановился перед одной из дверей в глухом конце коридора — той, что вела, кажется, в старую котельную или ещё какое-то техническое помещение. Он медленно опустился на корточки, его движения были плавными, но странно механическими. Поднял руку и провёл кончиками окровавленных пальцев по замку. Потом просунул указательный палец прямо в замочную скважину. Герман осознал, что видит сейчас самое удивительное и самое страшное зрелище в своей жизни. Это не была попытка взлома. Это было что-то иное. Когда медбрат медленно извлёк палец, на его кончике, под слоем крови и грязи, отчётливо было видно какое-то образование. Что-то тёмное, угловатое, будто часть кости выступила наружу и застыла в специфической, сложной форме. Что-то вроде… ключа. Грубой, топорной работы, будто ещё не до конца сформированного. Будто организм просто примерялся, экспериментировал, пытаясь понять, в том ли направлении растут и видоизменяются ткани. Герман внутренне выдохнул — хоть капля облегчения. Значит, кровь на его пальцах не обязательно принадлежала Владу. Уже маленькая победа. Но что делать дальше? Мозг, подкормленный адреналином и остатками алкоголя, рисовал один дурацкий план интереснее другого. В итоге Герман, чувствуя, как трясётся от страха и ярости, решил, что надо просто довериться судьбе и инстинкту. Точно не ждать, пока этот ключ дорастёт до совершенства и откроет дверь. Он решил отбросить осторожность. Собрав все силы, с низким, яростным криком, он выскочил из-за угла и бросился вперёд по коридору. Его план был прост и примитивен: разбить бутылку о голову медбрата, а длинным острым осколком ударить ему в шею или в глаз. Было дико страшно нападать так на человека, но Герман успокаивающе подумал о том, что это уже давно не человек. Это была его последняя разумная мысль перед тем, как всё пошло не так. Бутылка с глухим, звонким хрустом разбилась о затылок медбрата, обдав Германа брызгами пива и осколками. Вопреки всем ожиданиям, медбрат не упал. Он даже не отшатнулся, будто его ударили подушкой. Только очень быстро, с неестественной для человека скоростью, повернулся. Его рука метнулась вперёд и железной хваткой перехватила запястье Германа, всё ещё сжимавшее горлышко разбитой бутылки. Пальцы были холодными и невероятно сильными. Лицо медбрата было бледным, как у покойника, и совершенно пустым. Ни тени злобы, ни ярости, ни даже удивления. Только бесстрастное, безжизненное наблюдение. Другая его рука, свободная от хватки, резко взметнулась вверх и впилась Герману в горло. Пальцы сдавили трахею с такой чудовищной силой, что у Германа потемнело в глазах, и ему показалось, будто глазные яблоки сейчас выдавятся из орбит. Воздух перестал поступать. Звуки ушли, остался только свист в ушах и нарастающая, паническая тишина. В этот момент дверь, в которую ломился медбрат, с грохотом распахнулась изнутри. Из темноты выскочил Влад, бледный, с перекошенным от боли лицом, но с горящими глазами. В руках он держал тяжёлый металлический стул. Не раздумывая, он занёс его и со всей силы ударил медбрата в спину, прямо между лопаток. Удар был оглушительным. Медбрат дёрнулся всем телом, его спина прогнулась, но на лице по-прежнему не отразилось ничего. Однако хватка на горле Германа ослабла на долю секунды — и этого хватило. Герман, давясь и хрипя, вырвался, откатился в сторону и прислонился к холодной стене, отчаянно хватая ртом воздух. — Бей в артерию! — хрипло крикнул Влад, пятясь назад и выставляя перед собой покорёженный стул, как щит. — Пока я его отвлекаю! Шея или пах! Чем-то острым! Герман, отплёвывая кровь, подполз к луже пива и осколкам. Его пальцы нащупали самый крупный, длинный и острый осколок тёмного стекла. Он не стал дожидаться, пока медбрат разберётся с Владом — снова, с рыком, бросился вперёд. Но медбрат, казалось, видел его насквозь. Он не отрываясь от Влада, резким, почти незаметным движением свободной руки нанёс короткий удар кулаком. Удар пришёлся прямо в лицо Герману. Тот охнул, отлетел назад, хватаясь за хлынувший из носа поток горячей крови. В глазах поплыли круги. — Бляха… — простонал он, ощупывая нос свободной рукой. Тем временем Влад, прижатый к стене, отчаянно пытался отпихнуть наступающего медбрата покорёженным стулом. Но тот не реагировал на удары по корпусу. Он просто шёл вперёд, как танк. В какой-то момент его рука метнулась вперёд, перехватила стул за металлическую ножку и с чудовищной силой рванула на себя. Влад не удержал. Стул вырвался из его рук и с грохотом упал на бетон. Медбрат вплотную прижал Влада к стене. Одна его рука вцепилась в шею, сжимая, как тисками. Другой он заломал Владу руку, которой тот слабо пытался отбиваться. Влад закашлялся, его лицо стало багровым. Именно в этот момент Герман, стиснув зубы от боли и ярости, решил, что момента идеальнее не будет. Он поднялся на ноги, зажав в кулаке осколок стекла, и рванулся вперёд. Не думая, не рассчитывая, действуя на чистом инстинкте и отчаянии, он подбежал к медбрату сзади и со всей силы вонзил острый конец осколка прямо в шею, туда, где, по его расчётам, должна была проходить сонная артерия. И попал. Осколок вошёл в плоть с тупым, влажным хрустом. Не было крика, не было даже гримасы боли на бесстрастном лице медбрата. Только короткая, мгновенная реакция организма. Кровь брызнула из раны резко, под давлением, как из пробитого шланга, с противным шипящим звуком. Алый фонтан ударил в потолок, оставляя на сером бетоне быстро расплывающиеся тёмные пятна. Медбрат не пошевелился сразу. Его хватка на шее Влада оставалась железной ещё пару невероятно долгих секунд. Казалось, он даже не почувствовал смертельной раны. Но затем пальцы медленно, словно против воли, разжались. Силы ушли из них вместе с кровью. Влад, давясь и хрипя, выкрутился из ослабевших рук и отпрыгнул в сторону, к Герману, хватая его за рукав дрожащими, липкими от крови пальцами. Медбрат сделал резкое, почти рефлекторное движение — прижал ладонь к шее, пытаясь зажать рану. Но было уже слишком поздно. Осколок, кажется, перерубил артерию целиком. Кровь продолжала бить из-под его пальцев резким, пульсирующим фонтаном, разбрызгиваясь по стенам, по его одежде, по полу. Он стоял ещё секунду, потом медленно, как подкошенное дерево, опустился на колени. Ещё одна секунда — и он завалился на бок, в лужу собственной, быстро растекающейся крови. Тело дёргалось в последних хаотичных судорогах. — Жив? — сдавленно спросил Герман, не отрывая взгляда от этого жуткого зрелища. В его руке всё ещё был окровавленный осколок. — Ага, — хрипло, откашливаясь, отозвался Влад. Он потер ладонью горло, на котором уже проступали зловещие отпечатки пальцев. — Кажется, да. Ты его… прикончил. — Пиздец, сколько тут отмывать надо будет, — попытался отшутиться Герман, глядя на кровавые брызги на потолке и стенах. Голос его дрожал. — Илья обосрётся. Влад, не слушая его, шагнул вперёд и заключил его в крепкие, почти болезненные объятия. Его тело мелко, как в лихорадке, дрожало. Он прижался лицом к плечу Германа, и тот почувствовал на своей коже влагу — то ли пот, то ли слёзы. — Спасибо, — хрипло, почти беззвучно прошептал Влад прямо в ухо. — Что пришёл. Так быстро. Герман устало, машинально улыбнулся и погладил его по спине окровавленной рукой. Странное, почти нереальное спокойствие обволакивало его. Ужас содеянного, осознание того, что он, кажется, только что убил человека — пусть и не совсем человека — ещё не накатил. Была только пустота после адреналина и эта тихая, обжигающая близость. — Раны покажи, — попросил он, отстраняясь, но оставляя руки на плечах Влада. — Он сильно тебя задел? Что с рёбрами? Влад замотал головой. Он потрогал себя за бок и скривился. — Рёбра поломал, кажется. Трещины, не больше. Это пустяки, срастётся. Он так неожиданно напал со спины, пока я рассматривал тело. Я даже не услышал, как он подкрался. И не понимаю… откуда он тут вообще взялся. — Я догадываюсь, — мрачно ответил Герман, бросив взгляд на неподвижное тело на полу. — Пойдём. Надо осмотреть твои рёбра как следует. И кровь смыть. Хотя бы с себя. В прачечной — тесной, душной комнатушке с тремя стиральными машинами и старой кожаной кушеткой в углу — они по очереди пытались отмыться в глубокой стальной раковине. Вода, окрашиваясь в грязно-розовый, с противным бульканьем уходила в слив. Свежая кровь сходила легко, но та, что уже успела подсохнуть, оттиралась с трудом, оставляя на коже ржавые разводы. — Это один из тех, кого нанял Илья, — сказал Герман, подставляя уже почти чистые руки под струю холодной воды. — Он как раз пару недель назад принимал на работу новых сотрудников. Двоих — медбрата и лаборантку. Скорее всего, это тот самый медбрат. — Хочешь сказать, он специально пришёл сюда работать? Чтобы выследить нас? — спросил Влад, с трудом наклоняясь к раковине, чтобы сполоснуть лицо. Он морщился от боли в боку. — И специально дождался нужного момента. Он мог напасть на тебя хоть на улице, со спины, на глазах у всех. И убить. Но он выбрал прятаться по углам, ждать, пока ты останешься один в подвале. — Интересная тактика… — пробормотал Влад. Внезапно его взгляд упал на шею Германа, и лицо исказилось беспокойством. — Бля, погоди. Тебе не больно? Ты ничего не чувствуешь? Герман нахмурился: — Что? Где? Влад осторожно, но твёрдо поднял руку и, присмотревшись, извлёк из кожи на боковой поверхности шеи Германа небольшой заострённый осколок. Это был обломок того самого костяного ключика, что рос на пальце медбрата. Наверное, он вонзился в кожу, когда тот пытался его душить, а в суматохе Герман просто не заметил. — Бляха, а глубоко, — обеспокоенно проговорил Влад, рассматривая маленькую, почти аккуратную ранку в упор. — Но… крови почти совсем нет. Ты разве совсем ничего не чувствовал? Герман потрогал место пальцем. Действительно, почти не больно. Только лёгкое жжение, как от занозы. — Нет, — растерянно сказал он. — Ничего. Да и ладно. Пустяк. Заживёт. — Я промою, — твёрдо заявил Влад. — Иди сядь. Надо обязательно промыть. Герман послушно уселся на потрёпанную кожаную кушетку, запрокинув голову и подставляя шею. Холодная жидкость обожгла рану, зашипев слабыми пузырьками. Затем Влад прижал к его шее сложенное в несколько раз чистое полотенце из стопки, аккуратно лежавшей на полке. Больно не было — наверное, адреналин всё ещё гулял в крови, заглушая всё. — Рёбра-то покажешь? — спросил Герман, уже отводя руку Влада и хватая его за мокрый подол рубашки. — Давай, покажи. Сколько там трещин? — Нечего смотреть, — отмахнулся Влад, но позволил ему приподнять ткань. На бледной коже его бока уже проступали обширные пятна будущих синяков, но открытых ран или явных деформаций не было. — Надо думать, что мы, блять, будем делать с телом. У нас их уже два. Целая коллекция. Герман вдруг хохотнул. Коротко, нервно. Эти слова, полные паники и безысходности, почему-то показались ему в этот момент дико забавными. Нелепыми до слёз. Он глупо захихикал, откинувшись затылком о холодную стену, смех был похож на истерику. — Ты чё ржёшь, блаженный? — возмутился Влад, усаживаясь рядом на кушетку. — Ничего, — выдохнул Герман, пытаясь взять себя в руки, но на губах всё ещё дрожала улыбка. — Просто впервые вижу тебя в панике. — Я вообще-то чуть не сдох, — напомнил Влад. Он вдруг тоже улыбнулся — не от смеха, а как-то иначе. Тепло. С облегчением, которое бывает, когда самое страшное позади, а осознание ещё не накрыло. Герман вдруг подумал, что не видел такой улыбки на его лице с самого универа, с тех самых времён, когда Влад был ещё совсем другим человеком. — А я, знаешь, за почтой из дома вышел, — продолжал хихикать Герман. — Просто за посылками. А в итоге — опять труп. Может, мне лучше вообще из дома не выходить? Влад прыснул — короткий, сдавленный звук, похожий на смех, и тут же сморщился от острой боли, схватившись за бок. Лицо его побелело. — Ты добить меня хочешь? — жалобно проскулил Влад, всё ещё прижимая ладонь к боку. — Ты же врач. Должен испытывать сочувствие к пострадавшим, а не доводить их до слёз своими тупыми шутками. — Хочешь, обезболю? — спросил Герман уже вполне серьёзно. — У меня трамадол есть. С собой. — Не надо, — покачал головой Влад. — Пусть болят. Он тяжело, с облегчением опустил голову на плечо Германа и коротко вздохнул. В этом движении была такая усталая покорность, что у Германа сжалось сердце. Где-то там, в коридоре, растекаясь липкой лужей по бетонному полу, лежал новый труп. Где-то в голове окончательно заканчивались идеи, силы и понимание того, что делать дальше. — Всё так хуёво, — тихо, почти шёпотом, произнёс Влад. Его голова была тяжёлым тёплым грузом на плече Германа. — Мне никогда ещё не было так окончательно, беспросветно хуёво. — Иди сюда, — так же тихо сказал Герман, прижимая его голову чуть ближе к себе, обнимая за плечи. Его пальцы впились в ткань рубашки. — Самое главное — что ты жив. Боже. Пару минут назад я думал… что больше тебя не увижу. — И как это было? — спросил Влад. — Хуёво, — честно ответил Герман. — Хуже, чем всё самое хуёвое, что я испытывал за все эти пять лет. Даже хуже, чем тогда, когда ты пропал. Где-то в голове Германа окончательно ломалось сопротивление. Его тяжелая голова, горячее дыхание на шее – всё это казалось необходимой частью его, германовской, жизни. Частью, которая, к сожалению, так и осталась где-то во снах. — Нормально, что меня это… возбуждает? — тихо, почти стыдливо, спросил Герман. Он покосился за дверь, где в луже крови лежало мёртвое тело. — Не труп, в смысле. А сама… ситуация. И то, что ты… вот так. Дрожишь. Влад медленно поднял голову и посмотрел на него. На его лице сначала промелькнуло недоумение, а затем — напускное негодование. — Больной извращенец, — покачал он головой. — Наглухо отбитый. Вместо того чтобы думать о том, как замести следы убийства, ты о таком… Он не договорил. Потому что Герман, не думая больше ни о чём — ни о трупах, ни о паразитах, ни о неизбежном будущем, — наклонился и поцеловал его. Губы Влада были сухими, потрескавшимися, но тёплыми и живыми. Время вокруг словно замедлилось, стало тягучим и плотным. Осколки мыслей, страхов, обрывков планов метались в голове Германа, пытаясь встать на свои места, но всё смешивалось в одну густую трясину, в которой он увязал всё глубже. Единственной точкой опоры были эти губы, это дыхание, это тело, которое всё ещё мелко дрожало — но теперь, кажется, не только от боли и страха. Всё было быстро, лишено всякой эстетики, но при этом неестественно естественно. Герман расстёгивал пуговицы на мокрой рубашке одну за другой, его пальцы скользили по горячей влажной коже, гладили уже проступающие багровые следы на рёбрах, касались шеи, на которой отпечатались синяки от чужих пальцев. Он прикасался к волосам Влада — мокрым, спутанным — запускал в них ладонь и целовал его снова, ещё глубже, ещё отчаяннее, будто пытаясь вдохнуть в него жизнь или украсть её для себя. Кожаная кушетка в прачечной жалобно, громко скрипнула, принимая на себя вес двух израненных тел. Герман болезненно всхлипывал, подставляя свою потрёпанную шею под колючие, почти кусающие поцелуи. Навалившееся на него тело было невыносимо горячим, а руки — требовательными. Бедром он чувствовал напряжённое давление чужой эрекции сквозь слои мокрой ткани. Потом пропала и одежда — сорванная, она рухнула на пол грязным комком. Влад, всегда такой сдержанный в своих эмоциях, здесь становился другой версией себя — откровенной, ранимой, издающей тихие сдавленные стоны каждый раз, когда Герман касался губами нового участка его кожи. Того, который ещё не успел попробовать на вкус, не успел пометить как свой. — Он ведь… не смотрит из коридора? — шептал Герман сквозь тяжёлые, прерывистые вздохи, его язык заплетался от возбуждения и усталости. Глаза были закрыты. — А ты хочешь, чтобы он смотрел? — отвечал Влад так же сдавленно и тихо, его губы скользили по челюсти Германа, по виску. — Хочешь, чтобы этот… оно… увидело, как я войду в тебя? Какая мерзость. По спине Германа пробежали мурашки. Он улыбался, выгибая тело навстречу каждому поцелую, каждому прикосновению. С готовностью, с отчаянной благодарностью за эту жгучую живую боль и за то, что он ещё может её чувствовать, принимая каждую ласку, как последнюю. Он больше не думал про Илью. Образ его, полный усталого разочарования, растворился где-то на периферии сознания, вытесненный физической реальностью. Не осталось ничего, кроме чужого обнажённого тела, прижимающегося к нему всей своей тяжестью на этой скрипучей неудобной кушетке. Плевать на всё. На трупы, на паразитов, на будущее, на прошлое. Сегодня, в эту секунду, он хотел быть только здесь. Рядом с ним. И, возможно, не только сегодня. Герман бы не сказал, что это был лучший секс в его жизни. Всё вышло спонтанно, сухо, местами излишне болезненно. Но в то же время, наверное, это всё же был лучший его секс. Никогда ещё он не чувствовал такого катарсиса. Такого ощущения, будто вместе с оргазмом, он вернул себе какую-то часть души, потерянную пять лет назад и всё это время тихо болевшую где-то в глубине. С трудом уместившись на узкой кушетке вдвоём, они лежали, пытаясь отдышаться, прижимаясь друг к другу липкой потной кожей. Герман дышал глубоко, часто. Влад — прерывисто, каждый вдох отдавался острой болью, и он слегка морщился. — Ты пахнешь мной, — бормотал Герман, осторожно целуя его нос, скулы, скользя губами по виску и мокрому уху. — Влад. Боже. Это было… — Замечательно? Лучший секс в твоей жизни? —с усмешкой спросил Влад, его рука лениво поглаживала влажные от пота ягодицы Германа. — Неа, — честно признался Герман. — Было так себе. С технической точки зрения — полный провал. — Не могу не согласиться, — отозвался Влад. — Поэтому я настойчиво предлагаю повторить. Уже в других условиях. Желательно… без трупа за дверью. — Кстати, о трупе, — Герман потянулся, чувствуя, как ноют мышцы. — Уже пора беспокоиться о том, что мы будем делать дальше? — Нет, — тихо, но твёрдо сказал Влад. Его рука легла Герману на грудь, как бы удерживая его на месте. — Ещё пять минуточек. Всего пять. Пока просто… побудь со мной. Пожалуйста. Не думай ни о чём. Герман поёрзал на месте, устроившись поудобнее, и уткнулся носом в колючую, небритую щеку Влада. Запах пота и крови смешался в один знакомый, сводящий с ума коктейль. — Почему ты сбежал тогда? — упрямо, почти шёпотом задал он вопрос, который задавал уже тысячу раз — вслух и про себя. Возможно, сейчас было подходящее время наконец услышать ответ. — И ни разу не ответил. За все пять лет. Ни звонка, ни сообщения. Влад замолчал надолго. Так долго, что Герман уже подумал, что он снова уйдёт в себя, замкнётся. — Потому что испугался, — тихо, но очень чётко признался он. Впервые за всё это время. Не оправдываясь, не мудрствуя. — Того, что переспал с мужчиной? — Нет, — покачал головой Влад. Его губы коснулись лба Германа. — Не только этого. — А чего ещё? — Я ведь не умею быть… нормальным, — Влад произнёс это с грустной, кривой улыбкой. Его пальцы бесцельно водили по коже на груди Германа. — Не умею как все. Я бы обязательно всё испортил. Рано или поздно. Я бы заставил тебя страдать — своей одержимостью, своим мрачным видением мира, своей неспособностью просто быть счастливым. Я не хотел этого для тебя. Хотел, чтобы ты жил той жизнью, которую заслуживаешь. Без меня тебе было куда лучше, чем со мной. Ты и сейчас это понимаешь. — Ты сомневался хоть на минуту? — тихо спросил Герман, прижимаясь к нему сильнее, как будто пытаясь удержать того прошлого Влада здесь, в настоящем. — Когда уходил. — Не минуту, — выдохнул Влад. — Всю ночь. Стоял под окном в общаге и курил, пока не рассвело. А потом… и все оставшиеся пять лет. Я никогда и ничего не хотел сильнее, чем остаться с тобой тогда. И никогда ничего сильнее не боялся. Тишина снова опустилась между ними, но теперь она была другой — тяжёлой от признаний, которые висели в воздухе пять долгих лет. — Останешься сейчас? — почти шёпотом спросил Герман. — А ты позволишь? — так же тихо отозвался Влад. Герман не ответил. Он потянулся, нашёл его губы и поцеловал в последний раз — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй весь свой страх, всю свою злость, всю тоску и всю безумную надежду, что, возможно, на этот раз что-то будет иначе. На ноги Герман поднялся с трудом. Голова была тяжёлой, ватной, мир слегка покачивался. Всё тело, переработав адреналин, страх и физическое напряжение, слушалось теперь с большим скрипом. А ещё — безумно, до спазмов в желудке, хотелось есть. Они одевались молча, почти не глядя друг на друга. Так же молча, уже одетые, стояли и смотрели на тело в луже крови. — Вскроешь его? — почти безразлично спросил Герман, кивая на труп. — Та штука… кардиофаг, внутри. Он там, наверное, уже сдох. — Оно живучее, — мрачно ответил Влад, поправляя очки. — Вспомни, сколько оно просидело в мёртвом теле той бабки и ещё шевелилось, когда я его вытаскивал. Вскроем, конечно. Куда его ещё деть-то. — Даже не представляю, что сказать Илье по этому поводу, — Герман прикрыл глаза руками, чувствуя, как головокружение усиливается. Только сейчас, с запозданием, начала подкатывать знакомая, тошнотворная волна. Он сделал шаг вперед. И вдруг осознал, что не может. Ноги стали ватными, не слушались. Он судорожно ухватился рукой за холодную стену, чтобы не рухнуть на пол. Влад озадаченно посмотрел на него пару секунд, и вдруг на его лице, обычно таком бесстрастном, промелькнул чистый неразбавленный ужас. Его глаза расширились за стёклами очков. — Что? — с трудом выдохнул Герман, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Чего ты так смотришь? Голова просто… кружится. От всего этого. Влад медленно поднял руку и указал пальцем ему в лицо. Его собственный палец дрожал. — У тебя… глаз дергается, — тихо, почти шёпотом произнёс он.