Незначительное вмешательство

*** — Ты, как Дамблдор, нашел себе вечную проблему и теперь собираешься выстраивать вокруг нее всю свою жизнь, — говорит Грейнджер, мечтательно качая ногой в такт словам. Вечер. Они сидят в кабинете Поттера, из которого тот соорудил опенспейс, вместо того, чтобы выделить каждому из немногочисленных подчиненных по каморке, а на остальном пространстве забабахать себе что-нибудь помпезное. Но Грейнджер не выглядит разочарованной и с интересом лапает артефакты и канцелярку у него на столе. Судя по отсутствию огромного пуза, с ребенком у нее пока не задалось. — При чем тут Дамблдор? — заинтригованно интересуется Поттер. Воздух между ними искрит теплом домашнего очага. Они явно не виделись дольше обычного и с отвратительной сентиментальностью облизывают друг друга взглядами. — Его вечной проблемой был Риддл. Результат ты знаешь. Он убил жизнь на то, чтобы сделать пророчество осуществимым. "Какая разница, на что бы старый хрыч убил свою жизнь, — думает Драко, утыкаясь взглядом в пергамент. — Она бы в любом случае прошла". Поттер, шокирующе открытый и вдобавок приторный, как растаявшая мороженка, поднимает бровь: — Ты же не думаешь, что пророчество осуществилось бы в любом случае? — Именно это я и думаю, — говорит Грейнджер; то, что они произносят серьезные, явно противоречащие друг другу вещи, не мешает им обоим расслабленно наслаждаться беседой. — Потому что это была не его задача. С тем же успехом он мог бы жениться, завести детей, создать заповедник фениксов. Или что там ему нравилось. Мы ведь теперь даже не знаем! — На ком бы он женился? На Гриндевальде? — фыркает Поттер. — На Гриндевальде, знаешь ли, свет клином не сошелся, — многозначительно произносит Грейнджер и, обернувшись, недовольно смотрит на Драко. — Вот, например, Джинни… — она снова смотрит на Драко, но хрен с два он уйдет со своего рабочего места, — возможно, наконец нашла свое счастье. По крайней мере, мы все на это надеемся. "Очень зря ты на это надеешься, — думает Драко. — Ну или счастье мисс Уизли в эмоциональном шантаже". Но они оба смеются, обмениваются намеками о чем-то своем. — Прости, я все еще человек Дамблдора, — говорит Поттер с теплотой в голосе. — И ты же знаешь, значение имеют только личные усилия. — Да, это то, к чему он нас приучал, — возражает Грейнджер. — Но я устала от этого знания. Мы победили, разве мы не заслужили отдых? — Какая разница, кто что заслужил, — Поттер морщится и пожимает плечами. — У нас происшествия с участием детей чуть ли не каждый день, они что, это заслужили? Мы обнулим итоги той войны, как только мы начнем отдыхать. Грейнджер тоже хмурится, становится похожа на обычную себя, может, чуть более расслабленную: — Когда-нибудь маги и магглы будут вместе заседать в парламенте и вместе обеспечивать безопасность. Но не при нашей жизни. — Да, не при нашей. — Так что делай, что хочешь, и хотя бы попытайся быть счастливым, — неожиданно резюмирует Грейнджер. Поттер отвечает ей с тихим смешком: — Я так и делаю. — Мягкая интимная интонация оседает в голове несоответствием. Драко и не знал, что Поттер так умеет. Обычно он правильный, закрытый и собранный. Даже странно обнаружить, что за этой непробиваемой броней есть человек — уязвимый, сомневающийся. Любящий. Доведись ему в детстве наблюдать за таким Поттером, он бы не смог его ненавидеть. Он вспоминает, как Поттер в Мунго обхватил его запястье. Страннный жест. Не судорожный сигнал о потере контроля, а выверенный приказ заткнуться и не пугаться. Ну и не дать ему разбить морду об пол, если что, хотя ему и без этого никто бы не позволил упасть. Драко все еще под впечатлением от этого мягкого приручающего касания с отложенным эффектом. Раньше он дал бы голову на отсечение, что бравый гриффиндорец не способен так разыграть колдомедиков, и сейчас ходил бы без головы. Поттер мог не предупреждать его — Драко бы на его месте точно не стал. Но он вообще заботливый придурок. Никаких одиночных заданий, отгулы после сверхурочных, пицца на всех, подарки семьям на Рождество. И с Драко, когда привык, стал вести себя бесцеремонно, не ожидая, что его одернут. Может давать указания взглядом или во внутренний карман мантии залезть. Его отношение не имеет ничего общего с дружеским, но Драко нравится. Доверие словно даже не к человеку, а к инструменту. Как человек Драко не понимает себя. А как инструмент… Ему нравится, что их сближает нечто внешнее. Очищенное от эмоций, не зависящее от воли и желания. Потому что по собственной воле Поттер иметь с ним дело никогда бы не захотел — как никогда не хотел в прошлом. Теперь ему просто некуда деваться. Спасательные миссии обеспечивает куча разных специалистов, но когда стоит вопрос, кто может пахать с ним бок о бок, при этом не сдохнуть и не быть обузой, что-то никого удобнее не находится. *** Время спустя Драко констатирует, что его отношение к Поттеру не имеет ничего общего с влюбленностью, в которой он еще в школе был экспертом. Он не злится, видя Поттера с другими. Не смущается от его прикосновений. Внимательный взгляд зеленых глаз не приходится легким ударом в солнечное сплетение, мешая сделать вдох. Он не запал на Поттера. Воздух между ними не искрит обжигающим предвкушением чего-то большего. И когда они остаются наедине, Драко не накрывает нервозностью или жарким удушьем. Это проще. Словно вышел под снег из задымленного и шумного помещения. С Поттером спокойно. К нему притягивает, словно магнитом, ощущение внутренней тишины. *** Когда он осознает постигшую его катастрофу, то не видит ни начала, ни выхода. Вот он предлагает Гарри Поттеру дружбу на первом курсе — вроде, все нормально. Вот Поттер спрашивает «а серьезно, что ты тут забыл?» — все еще ничего особенного. Вот обгоревший и чумазый, как домовой эльф, Поттер тычет в него пальцем, а Драко думает: «Ну на минуту оставить нельзя...» — рабочий момент. Вот Поттер говорит «А это Патриша, знакомьтесь...», и это оказывается та самая длинноволосая девушка. Они с Драко так таращатся и так громко друг на друга молчат, что Поттер в итоге зовет с собой Лонгботтома и Уайта, чтобы оставить их наедине, за что Драко ему от души признателен — все еще ни о чем. Вот он для аппарации обнимает Поттера сзади поперек живота, потому что в обеих вытянутых руках Поттер держит шишугу, вырывающуюся, вонючую и напуганную, и все, что заботит Драко в тот момент, — чтобы она его не тяпнула. Волнующе, но не из-за жилистого тела под напряженной ладонью. С тем же подчиненным необходимости автоматизмом Поттер касался его. Бывало, эти следы горели в памяти и на коже, но лишь спустя часы после того, как заканчивались миссии. Досужая блажь. Возможно, все изменилось на отчетной конференции: там его основательно накрыло при виде аврора, когда-то получавшего леща от коллег в коридоре. Они встретились взглядами, и между ними снова была пропасть, потому что на этот раз за плечом у Драко стоял Поттер. Внешне они по-прежнему терпеть друг друга не могли и не общались, кроме как по работе. Но их фамилии стали в ведомстве своеобразными синонимами: если один что-то требовал, значит, или передавал слова второго, или тот поддержит, когда узнает. Драко помнил, как его трясло тогда в коридоре, и контраст с нынешним положением на секунду заставил его вдохнуть поглубже, пряча восторг за бесстрастно-вежливой маской. Или, может быть, ловушка захлопнулась еще в ту ночь, когда он волновался за Поттера больше, чем за Долохова? Хотя Драко привык думать, что это просто благодарность. С Поттером переосмысляются зарубки на времени: отношение к отцу, дружба с Гойлом и Панс, презрение к магглам. Даже вылазка в Париж. Но точно так же это происходит у других: однажды человек посещает место, в котором был ребенком, и обнаруживает, что все, что казалось огромным, — маленькое. Что его мать не самая красивая женщина в мире, а его собственные поступки прискорбны и не имеют отношения к нему нынешнему. Все что-то переосмысливают. Драко уверен: Поттер затесался в этот процесс только по случайности. Не будь его, все шло бы тем же чередом. Так какого книззла теперь, стоит ему взять в руку член, как вспоминается Поттер, в задумчивости кусающий подушечку большого пальца? Когда эти действия соединились? Когда из его ленивых фантазий об Амелии пропала Амелия? Его заводят стриптиз и приватные танцы, но когда он кончает, в его голове только работа. Затянувшиеся объятия при аппарации. Неудачное падение. Медицинская помощь. То, после чего не стыдно смотреть в глаза своему наваждению. Ну, почти не стыдно. Но он давно уже рискует жизнью ради Поттера, подчиняется абсурдным решениям ради Поттера, просыпается по утрам ради Поттера, теперь еще и дрочит на Поттера — вряд ли последнее можно назвать самым неуместным в этом списке. *** Он вспоминает, как Поттер тянет его дезориентированного за стену, зажав рот ладонью и говоря что-то в висок паническим шепотом. Все остальные, защищавшиеся чарами, словили Авады, а в Драко загодя прилетело Конфундусом от этих долбоебов. И только не поленившийся уклоняться Поттер как обычно… не долбоеб, в общем. Да, запоминающийся выдался денек. Вот только теперь он вспоминает об этом во время оргазма. Трупы коллег никак этому не мешают. *** Этому не мешает даже дальнейшее разбирательство. — Правда ли, что мистер Поттер использовал заклинание Бомбарда? — Я еще на входе попал под дружественный Конфундус, — пожимает плечами Драко. — Мне казалось, что это вечеринка, я в этот момент слышал разве что взрывы смеха. Я осознавал только, что Поттер вывел меня за стену. Вероятно, да, чтобы использовать Бомбарду. По крайней мере, это выглядит логично. — Как вы в целом оцениваете действия Гарри Поттера в той ситуации? Драко полагает, что от него ждут восхищенную оду герою за спасение своей никчемной жизни. Поэтому он натягивает на лицо наилучезарнейший оскал и издевательски говорит: — Уверен, на его месте так поступил бы каждый! Вне конкретных задач они не общаются. У Поттера нет причин обелять бывшего Пожирателя смерти, а Драко не может позволить себе ничего, что будет истолковано как заискивание перед новой властью. Он бесконечно сдержан на официальных мероприятиях, он очень сдержан на вылазках и молчалив, как упырь, в бытовом общении с Поттером, но за этой сдержанностью всегда насмешка. Кроме ситуаций, когда они наедине. — Вы уверены? — почти гадливо переспрашивает миссис Комин. — Конечно! — А вы не думаете, что безответственно использовать Бомбарду в помещении, полном ваших коллег, предварительно не убедившись, что среди них нет выживших? — вмешивается в их беседу глава комиссии Хэддок. И, Мордред раздери, это неожиданно. — Выживших после Авады? — тихо уточняет Драко. На самом деле, не будь там живых, Пожиратели бы аппарировали. А они не успели. Но это формальность — когда он еще был в комнате, авроров уже оставалось кратно меньше, сколько еще секунд они могли протянуть? Одну? Две? Только благодаря Поттеру эти неудачники умерли не совсем бесполезно. Члены комиссии переглядываются. Драко напрягается. Он не ожидал, что кто-то будет так незатейливо копать под Поттера. Это все еще может быть нормальным служебным расследованием. Однако если таково принципиальное мнение главы комиссии, — здесь нет случайных людей, и тогда, если он не даст компромат на Поттера и его фанклуб и сможет выйти отсюда не под конвоем, — это будет успех года... — Как получилось, что в команде Фишера убили всех, но не вас? — снова берет инициативу миссис Комин. — Вы отдаете себе отчет в том, что ждете от меня объяснений по поводу действий других граждан, официальным представителем которых я не являюсь? — скучным тоном спрашивает Драко. — Не заставляйте повторять вопросы, или вам их зададут с Веритасерумом. — Я понял, я все-все расскажу, только не Веритасерум! — карикатурно пугается Драко, потому что проебался с выражением лица и только так успел бы скрыть секундную панику. — Под Веритасерумом я бы удивился, с какой помойки вас наняли. Или еще хуже, выдал бы главный секрет кадровой политики Шеклболта и — ой! — каждое слово пошло бы в протокол. Неловко бы вышло перед уважаемыми людьми. Ведь очевидно, что, находясь под Конфундусом, я не осознавал происходящее, не целился в преступников и представлял собой легкую мишень. Разумеется, поэтому они в первую очередь атаковали не меня, а тех, кто был для них опасен. И именно поэтому Поттер стал вытаскивать оттуда меня, а не кого-то еще. Правда, он мог меня просто расколдовать, — Драко разводит руками. — Секундное дело. Почему же герой этого не сделал? Тут и кроется секрет кадровой политики Шеклболта. Он специально окружает Поттера такими людьми, на фоне которых сокровище нации выглядело бы презентабельно. Так чего вы удивляетесь, что их утилизировали за минуту? Он врет. Опытные бойцы рефлекторно реагируют на взмахи палочки. Стоило Поттеру хотя бы попытаться вырастить перед собой стену, и ему бы тут же прилетело. А попытался бы расколдовать Драко, прилетело бы им обоим. Но кто из допрашивающих его людей это знает и помнит? Будь у них актуальный боевой опыт, они были бы мертвы, а не сидели тут, раздувая щеки. Бравировать нелояльностью все равно, что играть с огнем. Но Драко не может открыто защищать победителя Волдеморта, это утянет на дно их обоих. Да и для Веритасерума надо побольше правильных баек поберечь. Тогда он и расскажет, что слегка соврал, потому что не хотел выставлять Поттера в положительном свете. И если хоть кто-то спросит, почему не хотел, — он в тот же день напишет Поттеру валентинку и пошлет в "Пророк". Но никто не спросит. Все остановятся на том, что герой действовал безупречно, а Драко — завистливый злобный Пожиратель, вынужденно признающий его заслуги. Это умным людям Веритасерум дает безграничное знание и власть, дуракам он дает только самоуверенность. — Нет, нам гораздо интереснее, почему преступники использовали против вас Конфундус, когда к остальным применяли убивающее заклятье, — говорит Комин, и Драко старается не очень радоваться, что она отвязалась от Поттера. Она и не отвязалась. Просто нашла слабое звено. — Преступники использовали? Да вам в цирке выступать! — Драко с лихорадочной спешкой обдумывает варианты. — Видите ли, мастер Олливандер обнародует принадлежность даже сломанных палочек и установит, какие заклятия были выпущены из каждой. К вашему сожалению, палочки не могли полностью исчезнуть от Бомбарды. Вам придется что-то предъявить для экспертизы, и я знаю многих людей, которые будут рады ее организовать. Хотя лично я не вижу причин ворошить репутацию мертвых. Он не знает, может ли Олливандер что-то вытащить из сломанных палочек. Но если он не знает — то эти олухи тем более понятия не имеют. А Олливандер вряд ли настолько простофиля, чтобы давать показания не выяснив, кто и против кого их будет использовать. Малфоев старикан ненавидит, зато ради Поттера и палочки разговорит, и экспертизу, пожалуй, сфальсифицирует. "Не о чем волноваться", — убеждает себя Драко. Даже если его сейчас арестуют, они не получат ни-че-го. Паники нет. Он уж как-нибудь продержится пару дней, утешаясь мыслью, что дальше этих козлов размажут в тонкий блин. Когда его, наконец, отпускают и он, пряча дрожащие руки в карманах, приползает к Поттеру со словами «Имел увлекательную беседу с Хэддоком, думаю, тебе стоит это увидеть», то Поттер вместо того, чтобы тащить его к Омуту памяти, говорит: — Они задолбали. Расскажи так. И это стоит всего.