Сквозь ненависть

Хонджун проснулся не от света и не от звуков. Он проснулся от тяжести. Не физической, не той, что поселилась в его животе и медленно, неделя за неделей, меняла его центр тяжести, заставляя тело привыкать к новому, непривычному равновесию. Это была тяжесть душевная — плотный, свинцовый шар, уютно устроившийся где-то в районе солнечного сплетения и давивший на лёгкие, не давая вздохнуть полной грудью. Он лежал с открытыми глазами, уставившись в высокий потолок, и чувствовал, как эта тяжесть пульсирует в такт сердцебиению, напоминая о себе с каждым ударом. Полосы солнечного света пробивались сквозь щели между плотными, дорогими портьерами, за которыми угадывалось осеннее утро. Они золотили пылинки, танцующие в воздухе в медленном, завораживающем вальсе, и рисовали на полу полосатый узор, похожий на клетку. Утро. Новый день в золотой клетке. Хонджун смотрел на эти полосы света и думал о том, что даже солнце здесь, в этом доме, падает не свободно, а строго определённым образом, подчиняясь законам чужой, непонятной ему эстетики. Вчерашний вечер всплыл в памяти сразу, как только он попытался пошевелиться. Крик Уёна, его искажённое яростью лицо, железная хватка на запястье, от которой до сих пор ныла кость. И собственный, раздавленный, жалкий голос, пытавшийся объяснить, оправдаться, достучаться до того, кто не хотел слышать. А потом — появление отца, его ледяной, властный голос, поставивший сына на место. Стыд от того, что его, такого беспомощного, видели в этом состоянии. И тихое, твёрдое заступничество Ари, которое стало единственным якорем в том шторме. Он не хотел повторения. Не мог. Ещё один такой вечер — и он просто сломается окончательно. Рассыплется на куски, которые уже никто не соберёт. Поэтому сегодня он не выйдет. Ни за что. Он будет сидеть в этой комнате, как мышь в норе, пока не убедится, что коридоры пусты, что Уён уехал по делам или заперся в своей части дома. Только так можно было сохранить остатки душевного равновесия. Он не хотел вставать. Не хотел шевелиться. Его тело, измученное вчерашней бурей эмоций и физическим противостоянием, молило о покое. Каждая мышца ныла тупой, глубокой болью, особенно запястье — там, где пальцы Уёна сжимали его с такой силой, что до сих пор оставалась лиловая, болезненная отметина. Но главное — его разум. Ему не хотелось покидать этот островок относительной безопасности. Комната, эта огромная, красивая, чужая комната, за последние недели превратилась для него в нечто большее, чем просто спальня. Она стала крепостью. Убежищем. Коконом. Единственным местом во всём огромном доме, где он мог спрятаться, свернуться калачиком и притвориться, что мира за дверью не существует. Особенно мира, в котором властвовал Чон Уён с его ледяными глазами и словами, оставлявшими на душе шрамы почище любых физических ран. Вчерашний вечер, его финал — вмешательство отца Уёна и тихое, твёрдое заступничество Ари — всё это создало иллюзию защиты. Но только иллюзию. Потому что злость Уёна, его ненависть, не испарились. Они просто были загнаны вглубь, подавлены авторитетом отца. И теперь витали в доме, как невидимый, но ощутимый ядовитый газ, заполняющий каждый уголок, каждую щель. И Хонджун чувствовал его каждой порой своей кожи, каждым нервным окончанием. Он лежал на спине, глядя в потолок, где играли отблески утреннего света. Его глаза, обычно такие тёмные и глубокие, сейчас были красными от невыплаканных до конца слёз и бессонной ночи, полной тревожных, рваных сновидений, в которых Уён снова и снова кричал на него, а он не мог убежать, не мог спрятаться. Дыхание было прерывистым, поверхностным, будто он боялся сделать слишком глубокий вдох и впустить в себя ту самую, отравленную атмосферу этого дома. Слёзы давно высохли, оставив после себя стянутость кожи на щеках и лёгкую солёную горечь на губах, которую он ощущал, облизывая пересохшие губы. Но дрожь, та самая мелкая, внутренняя дрожь страха и опустошённости, не уходила. Она жила где-то в основании позвоночника, в кончиках пальцев, в поджилках, заставляя их подрагивать при малейшем движении, при малейшем звуке из коридора. — Я… я просто останусь здесь, — прошептал он в тишину комнаты, и его голос, хриплый от непролитых слёз и ночного молчания, прозвучал странно громко в этом вакуумном пространстве. — Я не выйду. Ни за что. Пусть сегодня… пусть сегодня весь мир просто обойдёт нас стороной. Хорошо, малыш? Он осторожно, стараясь не делать резких движений, положил ладонь на небольшой, но уже заметный бугорок под одеялом. Он не ждал ответа. Но под его ладонью что-то шевельнулось — или ему показалось? Лёгкое, едва уловимое движение, больше похожее на пузырёк газа, пробирающийся сквозь толщу воды, чем на настоящий толчок. Но для Хонджуна это было всем. Напоминанием. Причиной. И одновременно — единственным светом в этом бесконечном мраке. Он закрыл глаза, пытаясь представить того крошечного человечка, которого видел на экране УЗИ — изогнутая фасолинка с бьющимся сердечком. И на мгновение тяжесть в груди отступила, уступив место чему-то тёплому и хрупкому, похожему на надежду. Но ровно до того момента, как его желудок сделал первый предупредительный спазм. Утренняя тошнота, верная, неотступная спутница последних недель, не забыла о нём и сегодня. Она подкралась внезапно, как волна цунами — сначала лёгкое головокружение, затем липкая, холодная испарина на лбу, и, наконец, тот самый, до боли знакомый рвотный позыв, от которого перехватывало горло и темнело в глазах. Хонджун резко сел на кровати, едва успев свесить ноги и схватиться за край тумбочки. Мир вокруг качнулся и поплыл, стены и потолок смешались в серую, вращающуюся кашу. Его вырвало — жёлчью, потому что есть он вчера почти ничего не мог. Горло горело кислотой, в глазах защипало, тело сотрясала крупная, мучительная дрожь. — Чёрт… — прошептал он, когда спазм, наконец, отпустил, оставив после себя только дрожь и слабость. Он прижался лбом к прохладной поверхности тумбочки, пытаясь отдышаться. — Пожалуйста… только не сегодня… не сейчас… Но организм не слушался уговоров. Тошнота отступила лишь на время, затаившись, как хищник в засаде, готовая наброситься снова при малейшем неосторожном движении. Хонджун знал этот ритуал. Нужно сидеть тихо, дышать медленно, не делать резких движений. Тогда, возможно, удастся избежать нового приступа. Он сидел так несколько минут, ловя ртом воздух, чувствуя, как противный, металлический привкус растекается по языку. В висках стучало, в глазах всё ещё плавали тёмные пятна. Он был слишком слаб, чтобы даже дойти до ванной и умыться. Слишком слаб, чтобы позвать на помощь. Слишком слаб, чтобы сделать хоть что-то. И именно в этот момент, когда он чувствовал себя максимально разбитым, максимально беспомощным, дверь в его комнату тихо, но настойчиво постучали. — Хонджун? — раздался из-за двери тихий, встревоженный голос Ари. — Ты уже проснулся? Я принесла тебе завтрак и травяной чай. Он хотел ответить, сказать, что всё в порядке, что не стоит беспокоиться, что он сам справится. Но вместо этого его снова скрутил спазм, и он едва успел наклониться над тазиком, который держал у кровати на такой случай. Ари, не дожидаясь ответа, открыла дверь. Увидев его, скорчившегося, бледного, с капельками пота на лбу, она мгновенно оказалась рядом. Поднос с едой был забыт на столике у входа. Её руки, тёплые и уверенные, легли ему на спину, поддерживая, пока его тело сотрясали сухие, мучительные спазмы. — Тише, тише, дитя, — приговаривала она, гладя его по спине круговыми, успокаивающими движениями. — Я здесь. Всё хорошо. Просто дыши. Дай этому пройти. Когда приступ, наконец, отступил, она помогла ему опереться на подушки, принесла стакан тёплой воды, заставила прополоскать рот, а потом вытереть лицо влажным, прохладным полотенцем. Её движения были быстрыми, но не суетливыми — движения женщины, привыкшей заботиться, привыкшей справляться с чужими кризисами. — Это просто ужасно, — прошептал Хонджун, чувствуя себя абсолютно опустошённым. — Каждое утро одно и то же. Я думал, что к этому можно привыкнуть, но нет. Каждый раз как в первый. — Токсикоз — это не то, к чему можно привыкнуть, — мягко сказала Ари, садясь на край его кровати. — Это то, что нужно пережить. И, к счастью, это обычно проходит ко второму триместру. Осталось потерпеть совсем немного. — Она взяла его за руку, сжала её. — Я принесла тебе крекеры и имбирный чай. Попробуй съесть хотя бы пару крекеров, не вставая. Иногда это помогает унять тошноту. Хонджун послушно взял крекер, откусил маленький кусочек, боясь, что даже это вызовет новый приступ. Но, к его удивлению, тошнота отступила, сменившись тупой, ноющей слабостью. — Спасибо, Ари, — прошептал он, глядя на неё с такой благодарностью, что у женщины защипало в глазах. — Я не знаю, что бы я делал без тебя. — Ты бы справился, — ответила она твёрдо. — Ты сильнее, чем думаешь. Но тебе не нужно справляться в одиночку. Помни это. --- Снаружи, в гостиной, которая в утренние часы была залита ровным, холодным светом, падающим через высокие окна, сидел Уён. Он не спал. Спал ли он вообще этой ночью — большой вопрос. Его глаза были окружены едва заметными тенями, которых обычно не бывало, в уголках губ залегла непривычная складка усталости. Он сидел в своём обычном кресле у камина, откинувшись на спинку, скрестив руки на груди. Поза была расслабленной, почти небрежной. Но любая, даже слегка тренированная в наблюдении за людьми персона, заметила бы неестественную скованность в его плечах, в линии челюсти, в том, как его пальцы, лежащие на предплечьях, слегка подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. Он не мог выбросить из головы вчерашнее. Всю ночь, ворочаясь в постели, он снова и снова прокручивал в голове эту сцену. Свой крик. Свою хватку. Лицо Хонджуна — не то испуганное, каким оно было обычно, а раздавленное, уничтоженное. И эти слёзы. Настоящие, солёные, бесконечные слёзы, которые он заставил литься. И хуже всего было другое. То, что толкнуло его на это. Та волна слепой, неконтролируемой ярости, которая накрыла его, когда он уловил на Хонджуне чужой запах. Запах другого альфы. Запах, который въелся в его одежду, в его волосы, в его кожу. Он приревновал. Само это слово, произнесённое мысленно, вызывало у него такой приступ отвращения к самому себе, что хотелось провалиться сквозь землю. Чон Уён, наследник империи, гордый, независимый альфа, который никогда и ни перед кем не отчитывался, — приревновал какого-то жалкого омегу, которого даже не считал за человека. Приревновал так, что потерял контроль, наорал, схватил за руку, довёл до слёз. — Чёрт… — прошептал он, сжимая кулаки. — Что со мной не так? Но ответа не было. Только глухое, тягучее чувство вины, которое он пытался заглушить раздражением, но которое возвращалось снова и снова. Он видел перед собой это бледное, заплаканное лицо, слышал этот раздавленный шёпот: «Я просто не хочу ссориться…» И от этого становилось ещё хуже. Его взгляд, обычно такой уверенный и насмешливый, способный одним движением поставить человека на место, сегодня был расфокусированным, блуждающим по комнате без всякой цели. Но с завидным постоянством, почти маниакальным упорством, он возвращался к одной точке — к двери, ведущей в восточное крыло. К двери комнаты Хонджуна. Он пытался убедить себя. Строил в голове прочные, логичные, неопровержимые аргументы. «Не вмешивайся. Он уйдёт сам, когда поймёт, что ему здесь не место. Это его комната, его временное пристанище. Мне не нужно с ним контактировать. Не нужно даже думать о нём. Просто игнорировать. Как неодушевлённый предмет. Как мебель. Как картину на стене». Но его тело, его инстинкты, которые он так гордился тем, что контролирует, сегодня вели себя предательски, как непослушные дети. Каждый раз, когда за той дверью раздавался малейший звук — скрип кровати, шаги по ковру, тихий кашель или, как несколько минут назад, звук открываемой двери и голос матери — его сердце делало странный, болезненный толчок, заставляя его вздрагивать, будто от удара током. «Она там. С ним. Утешает его. Опять». Эта мысль вызывала новую волну раздражения, но под ней, глубже, жило что-то ещё. Что-то, очень похожее на желание самому оказаться там. Увидеть. Убедиться, что с ним всё в порядке. Что он не плачет больше. Уён зажмурился, пытаясь прогнать эту мысль. Она была невозможной. Неприемлемой. Унизительной. Но она возвращалась. Часы в гостиной тикали с медленной, неумолимой настойчивостью, отсчитывая секунды, минуты, часы. Время тянулось, как густой, тяжёлый сироп, который невозможно проглотить. Хонджун почти не появлялся. Дверь его комнаты оставалась закрытой. Единственным признаком жизни были редкие, почти неслышные звуки и то, что поднос с завтраком, который утром оставила Ари, к полудню исчез, а на его месте появился пустой. Уён сидел, притворяясь, что погружён в чтение финансового отчёта на планшете. Но буквы плыли перед глазами, не складываясь в слова, цифры теряли смысл, превращаясь в абстрактные значки. Его внимание, всё его существо, было приковано не к работе, не к делам компании, а к тишине за той дверью. Он ловил каждый шорох. Каждый вздох, который, как ему казалось, он слышал сквозь толстые стены и звукоизоляцию. «Почему он не выходит? — думал он, и эта мысль была новой, неожиданной. — Он что, боится? Меня?» И тут же ответ приходил сам собой, горький и неопровержимый: «Конечно, боится. После того, что я вчера устроил. Я орал на него, тряс за руку, чуть не сломал. Чего ещё ждать?» Чувство вины, глухое и липкое, снова поднялось изнутри. Он попытался отмахнуться от него, но оно не уходило. Оно въелось, как заноза. «Я не должен был так срываться. Не должен был кричать. Тем более — хватать. Он же слабее. И он… он носит моего ребёнка». Эта мысль, впервые сформулированная так чётко, ударила его, как обухом по голове. Его ребёнок. Внутри этого бледного, испуганного омеги, который сейчас сидит за закрытой дверью и боится высунуть нос, бьётся маленькое сердце. Сердце, в котором течёт его кровь. — Чёрт возьми… — прошептал он, проводя рукой по лицу. — Что я наделал? --- Хонджун провёл день в странном, полусонном, полуреальном состоянии. После утреннего приступа тошноты, который выжал из него все силы, он заснул ещё на пару часов, провалившись в глубокий, без сновидений, восстанавливающий сон. Проснулся около полудня, чувствуя себя чуть лучше, но всё ещё разбитым. Он сидел в своём любимом кресле у окна, завернувшись в мягкий, пушистый плед, который пах лавандой и домашним уютом. На коленях у него лежал блокнот для эскизов и несколько простых карандашей. Он рисовал. Не дизайнерские проекты, не сложные технические чертежи, которыми он занимался в университете. Простые, почти детские вещи. Маленькую кроватку в форме лодки, с балдахином из тонкой ткани. Мобиль с облаками, птичками и звёздами, который должен был крутиться над головой малыша. Распашонки и ползунки, разрисованные зайчиками и мишками. Мир линий и теней, который он создавал на бумаге, был тихим, безопасным, лишённым угроз. Здесь не было холодных глаз Уёна, не было колючих, уничтожающих слов, не было железной хватки на запястье. Здесь был только он, карандаш и призрачный, ещё не родившийся образ ребёнка, которого он изо всех сил пытался представить. Погружение в творчество почти помогало забыть. Почти. Но каждый раз, когда он отрывался от бумаги, чтобы рассмотреть очередную линию, его взгляд инстинктивно скользил к двери. И каждый раз он вспоминал вчерашнее. Свой страх. Свою беспомощность. И то, как Уён смотрел на него — с такой ненавистью, будто он был не человеком, а насекомым, которое нужно раздавить. «Я не выйду, — думал он, сжимая карандаш. — Я не доставлю ему такого удовольствия. Не дам повода снова накричать. Буду сидеть здесь, пока не уймётся». Он прислушивался к каждому звуку из коридора. Когда шаги приближались — сердце замирало, дыхание перехватывало. Когда удалялись — он выдыхал, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Один раз, ближе к вечеру, он отважился выглянуть. Приоткрыл дверь на миллиметр, вглядываясь в щель. Коридор был пуст. Тишина. Никого. Он быстро, крадучись, добрался до столика в нише, где Ари оставила для него обед. Схватил поднос и бегом, почти бесшумно, вернулся обратно, заперев дверь на задвижку. Он чувствовал себя мышью. Маленькой, серой, дрожащей мышью, которая боится даже пикнуть, чтобы не привлечь внимание кота. Но это было лучше, чем снова оказаться под прицелом этих ледяных глаз. --- Ночь окончательно вступила в свои права. За окнами особняка шумел сад, ветер играл с последними листьями, создавая тихий, успокаивающий шум, который обычно помогал заснуть. В доме воцарилась тишина, но она была обманчивой, тяжёлой, как ватное одеяло. Это была тишина напряжённого ожидания, прислушивания, затаённого дыхания. Хонджун, наконец заставив себя поесть, сидел на кровати, прижав блокнот к коленям. Он пытался рисовать, но линии выходили кривыми, нервными, не слушались. Карандаш дрожал в его пальцах, оставляя на бумаге дрожащие, неуверенные штрихи. Он прислушивался. К шагам в коридоре (их не было). К скрипу половиц (в этом идеальном доме ничего не скрипело). К тишине, которая была громче любого шума, любого крика. — Всё будет хорошо… — прошептал он снова, на этот раз почти не веря в это до конца. Но слова были нужны. Хоть какая-то мантра, чтобы не сойти с ума, чтобы не провалиться в бездну отчаяния. — Мы справимся… мы обязательно справимся… У нас есть Ари… и малыш… мы справимся… Эти слова, тихие, как дуновение ветерка, как шорох листьев за окном, не были предназначены для чужих ушей. Это был разговор с самим собой, с ребёнком, с темнотой. Но дом, с его идеальной акустикой и мёртвой тишиной, донёс их до того, кто в эту самую минуту стоял в гостиной, у потухшего камина, и смотрел в тёмное стекло окна, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения. Уён услышал. Не слова, а сам факт шёпота. Тонкую, едва уловимую вибрацию жизни за закрытой дверью. Знак того, что за дверью не спят, не погружены в сон. Что там, по ту сторону, сидит кто-то живой, напуганный, отчаянно одинокий, и пытается найти утешение в разговоре с нерождённым ребёнком, с пустотой, с самим собой. И что-то в нём дрогнуло окончательно. Не сердце — он бы никогда не признал такого. Но какая-то ледяная, многолетняя пластина в его сознании, тот самый щит из цинизма, высокомерия и презрения, который он выстроил годами, дала глубокую, зримую трещину. Его взгляд, отражённый в тёмном стекле окна, потерял свою привычную твёрдость и холодность. В нём появилось то самое озадаченное, почти растерянное выражение, которое он ловил на своём лице всё чаще. — Что со мной происходит? — мысль прозвучала снова, но уже не со злостью, а с глубокой, выматывающей усталостью. — Почему я не могу просто выключить это? Почему мне не всё равно? Он повернулся и медленно, очень медленно, пошёл к себе в комнату. Но даже уходя, оставляя гостиную и коридор за спиной, он знал, что часть его внимания, часть его существа, останется там, у двери в восточное крыло. Не на страже. Не на наблюдении. В ожидании. В надежде. В надежде на то, что завтра всё будет по-другому. Что он сможет посмотреть на этого омегу и не увидеть врага. Что он сможет… извиниться. --- На следующее утро Ари, спустившись к завтраку, застала мужа в кабинете. Чон Мёнхо сидел за своим огромным столом из красного дерева, изучая какие-то бумаги. На его лице была та особая, деловая сосредоточенность, которая появлялась всегда перед важными поездками. — Мёнхо, — сказала Ари, присаживаясь в кресло напротив. — Нам нужно поговорить. Он поднял на неё взгляд поверх очков, и его глаза, обычно непроницаемые, чуть смягчились при виде жены. — Что случилось, милая? — У нас проблемы с филиалом в Пусане, — начала она без предисловий. — Тот контракт с японскими партнёрами… они хотят личных переговоров. Настаивают на присутствии кого-то из семьи. И, судя по всему, придётся лететь нам обоим. Это займёт дня два, возможно, три. Мёнхо нахмурился, откладывая бумаги в сторону. — Я знаю. Мне уже сообщили. Самолёт заказан на завтрашнее утро. — Он помолчал, и в его взгляде появилась тень беспокойства. — Но меня волнует… Хонджун. Мы оставим его здесь одного. Ари вздохнула, и в этом вздохе была вся её тревога, все её материнские страхи, которые она носила в себе последние дни. — Я знаю, — сказала она тихо. — Именно об этом я и хотела поговорить. Я… я очень беспокоюсь за него, Мёнхо. Ты видел, что происходит. Уён… он как бомба замедленного действия. Каждый день я боюсь, что вернусь и застану Хонджуна в слезах, или ещё хуже. А если нас не будет… кто его защитит? Мёнхо слушал, и его лицо становилось всё более задумчивым. — Ари, милая, — сказал он наконец, вставая из-за стола и подходя к ней. Он сел на подлокотник её кресла и положил руку ей на плечо. — Я понимаю твой страх. Но посмотри на это иначе. — Иначе? — в её голосе прозвучало недоумение. — Он не будет один, — твёрдо сказал Мёнхо. — С ним останется Уён. Ари вздрогнула, попыталась встать, но муж мягко удержал её за плечо. — Мёнхо, ты с ума сошёл? — вырвалось у неё. — Оставить их вдвоём? После всего, что было? После того, как он вчера… после того, как он набросился на него? — Я помню, — спокойно ответил Мёнхо. — Но, Ари, подумай. Рано или поздно это должно было случиться. Они не могут вечно избегать друг друга, прятаться по разным углам. Хонджун не может всю беременность просидеть в своей комнате, боясь высунуть нос. А Уён не может вечно сходить с ума от ревности и злости, не имея возможности разобраться в своих чувствах. Ари молчала, сжимая в руках край своего шёлкового халата. Её сердце разрывалось между страхом за Хонджуна и пониманием правоты мужа. — Но если он снова… если он обидит его… — прошептала она. — Не обидит, — голос Мёнхо стал жёстче. — Я поговорю с ним перед отъездом. Ещё раз. И очень серьёзно. Он знает, что я не потерплю повторения того, что было. Но, Ари, — он повернул её лицо к себе, заставляя смотреть в глаза, — дай им время. Дай им шанс. Пространство. Без нас, без нашего постоянного вмешательства. Возможно, только оказавшись наедине, они смогут… увидеть друг друга. Понять. Начать хотя бы разговаривать, а не враждовать. Ари долго молчала, переваривая его слова. В её душе бушевала буря — страх, надежда, сомнение, отчаяние. — Ты прав, — наконец выдохнула она, и в её голосе звучала усталая покорность. — Ты прав, как всегда. Но, Мёнхо… если что-то пойдёт не так… я себе этого не прощу. — Ничего не пойдёт не так, — твёрдо сказал он, обнимая её. — Потому что мы будем на связи. Потому что в доме есть прислуга, которая в случае чего сообщит нам. И потому, что, — он сделал паузу, — я начинаю верить, что в нашем сыне есть что-то, кроме этой его дурацкой гордости и злости. Что там, глубоко, есть человек, который просто… боится. Боится чувствовать. Ари кивнула, прижимаясь к мужу. Слёзы, которые она сдерживала всё утро, наконец покатились по её щекам. — Я буду молиться, — прошептала она. — За них обоих. --- Утро следующего дня выдалось суетливым. Ари, уже одетая в дорожный костюм, несколько раз заходила в комнату Хонджуна, проверяя, всё ли у него есть, не нужно ли чего, оставляя подробные инструкции на случай, если что-то случится. — Вот здесь, — говорила она, показывая на холодильник, который специально поставили в его комнате, — лёгкие закуски, фрукты, вода. Если станет плохо, звони мне сразу. Не терпи, не молчи. Я буду доступна круглосуточно. В любой момент. Хонджун сидел на кровати, бледный, с расширенными от страха глазами. Он слушал её наставления, но мысли его были далеко. Там, в гостиной, где, он знал, уже ждал Уён. — Ари, — перебил он её наконец, и его голос дрожал. — Я не могу… я не останусь здесь один. Не с ним. Пожалуйста… возьми меня с собой. Я буду тихо сидеть в углу, никому не мешать. Только не оставляй меня здесь. Ари замерла, и её сердце сжалось от боли. Она подошла, села рядом, взяла его за руку. — Милый, я не могу, — сказала она мягко, но твёрдо. — Это деловая поездка, переговоры, встречи. Тебе нельзя сейчас нервничать и уставать. И потом… — она посмотрела ему в глаза, — рано или поздно тебе придётся с ним столкнуться. Придётся научиться сосуществовать в одном пространстве. Ты не можешь всю жизнь прятаться в этой комнате. — Но я боюсь, — признался Хонджун, и это признание вырвалось из самой глубины его души. — Я боюсь его, Ари. Его взгляда, его голоса, его рук. После вчерашнего… я не могу. Я просто не могу. — Ты сможешь, — твёрдо сказала Ари. — Потому что ты сильный. И потому что я верю в тебя. Запрись в комнате, если станет страшно. Не выходи, пока не успокоишься. Но знай — он не посмеет тронуть тебя. Я говорила с Мёнхо, он говорил с Уёном. Тот обещал вести себя прилично. — Обещал? — Хонджун горько усмехнулся. — И ты веришь? — Я верю в то, что в нём есть совесть, и все таки он мой сын — сказала Ари. — Даже если он сам пока этого не понимает. Дай ему шанс. И себе дай шанс. Она обняла его крепко, как родного сына. — Я верю в тебя, — сказала она. — И я верю, что даже в Уёне есть что-то хорошее. Просто… дай ему время. Дай себе время. И постарайся не прятаться вечно. Хотя бы попытайся. --- Перед отъездом, в гостиной, состоялся ещё один, не менее важный разговор. Чон Мёнхо стоял перед сыном, и его фигура, как всегда, излучала власть и спокойствие. — Уён, — сказал он без предисловий. — Мы с матерью уезжаем на пару дней. Ты остаёшься за старшего. Уён кивнул, его лицо было непроницаемым. — Я знаю. — И я хочу, чтобы ты кое-что понял, — продолжил отец, и его голос приобрёл стальные нотки. — Хонджун остаётся здесь. Под твоей ответственностью. Я не хочу, чтобы, вернувшись, я застал его в слезах, в страхе. Ты меня слышишь? Уён сжал челюсти. Внутри него снова всколыхнулось то мерзкое чувство вины, которое мучило его всю ночь. Он вспомнил, как Хонджун смотрел на него вчера вечером — с таким ужасом, будто перед ним стоял не человек, а монстр. И этот ужас был его рук делом. — Хонджун не Раель, — тихо, но отчётливо сказал Мёнхо, и это имя упало в тишину, как камень в стоячую воду. Уён дёрнулся, будто от пощёчины. Его лицо, ещё секунду назад просто напряжённое, стало каменным, но в глазах вспыхнул такой холодный, вымораживающий огонь, что даже Мёнхо на мгновение почувствовал исходящую от сына волну чистой, концентрированной ярости. — Не произноси это имя, — голос Уёна был тихим, но в нём вибрировала такая угроза, что воздух в комнате, казалось, загустел. — Никогда. Я не хочу слышать его. Ни от тебя. Ни от кого. Мёнхо выдержал его взгляд, не дрогнув. — Хорошо, — спокойно сказал он. — Не буду. Но суть ты понял. Хонджун не Раель. И он не заслуживает того, чтобы на нём срывали злость за чужие грехи. — Я не нянька этому омеге, — процедил Уён сквозь зубы, отводя взгляд. Его руки, сжатые в кулаки, побелели в костяшках. — Я не буду за ним бегать, слюни подтирать и успокаивать его истерики. — Я не прошу тебя любить его, — сказал Мёнхо, и в его голосе прозвучала усталость. — И уж точно не прошу быть ему нянькой. Но я требую от тебя элементарного уважения к другому человеку. К человеку, который носит твоего ребёнка. К человеку, который слабее тебя. Это не обсуждается. Уён молчал, глядя куда-то в сторону. Его дыхание было неровным, глубоким, будто он пытался справиться с бурей внутри. Имя Раель, произнесённое вслух, всколыхнуло то, что он годами пытался похоронить под слоями цинизма и презрения. Боль. Предательство. Унижение. И теперь этот новый омега, такой же слабый и беззащитный, но почему-то вызывающий не желание защищаться, а что-то совсем другое… — Я понял, — наконец коротко бросил он, отводя взгляд. В его голосе впервые не было прежней ядовитой злости. Была усталость. И что-то, очень похожее на стыд. И тень той самой старой боли, которую он так тщательно скрывал. — Надеюсь, — сказал Мёнхо, и в его голосе прозвучала усталость. — Потому что, если я узнаю, что ты снова поднял на него голос, последствия будут серьёзными. Очень серьёзными. Ты меня знаешь. Уён ничего не ответил, только кивнул ещё раз. Но когда родители уехали, и за ними закрылась дверь, в доме воцарилась такая тишина, что было слышно, как стучат его собственные мысли. Мысли, в которых страх и раздражение смешивались с чем-то новым, неизведанным, пугающим. С желанием всё исправить. С надеждой, что ещё не поздно. И с тенью прошлого, которое внезапно ожило, напомнив о себе самым болезненным образом. Он стоял посреди опустевшей гостиной и смотрел на дверь в восточное крыло. Там, за ней, сидел Хонджун. Бледный, испуганный, дрожащий. И впервые Уён подумал о нём не как о проблеме или враге. А как о человеке, которого он, возможно, уже успел ранить так же глубоко, как когда-то ранили его самого. — Чёрт… — прошептал он, проводя рукой по лицу. — Чёрт бы тебя побрал, Раель. Даже сейчас, когда тебя нет, ты умудряешься отравлять мне жизнь. Но в этом шёпоте не было злости. Была только глухая, выматывающая усталость человека, который только начал понимать, что прошлое не отпускает, а настоящее требует от него быть кем-то другим. Кем-то, кем он никогда не был. --- Где-то в другом конце дома, в своей комнате, Хонджун сидел на кровати, сжимая в руках телефон с номером Ари на быстром наборе. Он слушал, как затихают звуки отъезжающей машины, и чувствовал, как с каждым метром, удаляющим его защиту, в груди разрастается ледяная, липкая пустота. Они остались вдвоём. Альфа, в душе которого только что всколыхнулись призраки прошлого, и омега, который боялся даже дышать громко, чтобы не спровоцировать новый взрыв. Что принесёт это вынужденное одиночество — новую бурю или хрупкое перемирие — не знал никто. Даже они сами. Но в тишине огромного дома, разделённого на два враждующих лагеря, уже зарождалось нечто новое. Тонкое, хрупкое, почти незаметное. Возможно, это было начало. А возможно — только иллюзия, которая разобьётся при первом же столкновении. Время покажет.