Сквозь ненависть

Утро началось для Хонджуна так же, как и все предыдущие — с тошноты. Но сегодня она была другой. Более жестокой, более изматывающей, будто его тело решило напомнить ему, что оно здесь главное, а он — лишь пассажир, которому осталось только терпеть и ждать, когда эта пытка закончится. Он проснулся ещё затемно, когда за окном только начинал сереть рассвет, а комната была погружена в сизые, неясные сумерки. Первый спазм скрутил желудок так внезапно и сильно, что он едва успел добраться до ванной. Его выворачивало наизнанку долго и мучительно, пока в желудке не осталось ничего, кроме жёлчи, обжигающей горло горькой кислотой. Он сидел на холодном кафельном полу, прижимаясь лбом к прохладному краю унитаза, и чувствовал, как по лицу текут слёзы — не от боли даже, а от бессилия. От отчаяния. Оттого, что это никогда не кончится. Когда приступ, наконец, отступил, он кое-как дополз до раковины, умылся ледяной водой, пытаясь смыть с лица липкую испарину и солёную влагу. В зеркале на него смотрело чужое лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с искусанными в попытке сдержать крик губами. Он выглядел как призрак самого себя. — Всё будет хорошо, — прошептал он своему отражению, но голос прозвучал хрипло и неубедительно. — Это просто… просто утро. Просто тошнота. Это пройдёт. Но сегодня он не верил в это. Сегодня, в отсутствие Ари, её тёплых рук, её успокаивающего голоса, её заботы, мир казался особенно холодным и враждебным. Она была его якорем, его защитой, его доказательством того, что в этом доме есть кто-то, кому он небезразличен. И теперь этого якоря не было. Была только тишина, холод и где-то там, в другом крыле, Уён. Хонджун кое-как доковылял до кровати и рухнул на неё, не в силах больше двигаться. Тело было ватным, тяжёлым, непослушным. Голова кружилась даже в горизонтальном положении. Он лежал, глядя в потолок, и пытался дышать ровно, пытался успокоить внутреннюю дрожь, которая, казалось, поселилась в нём навсегда. Он пролежал так несколько часов, то проваливаясь в тревожную дремоту, то выныривая из неё от малейшего шороха. Солнце поднялось, залило комнату светом, но для Хонджуна не стало теплее. Он смотрел на золотистые полосы на полу и думал о том, что даже свет здесь, в этом доме, чужой. Не согревающий. Ближе к полудню тошнота отступила, оставив после себя только выматывающую слабость и зверский голод. Желудок, опустошённый утренними спазмами, требовал еды, урчал и ныл. Хонджун понимал, что нужно поесть, нужно поддержать силы — ради малыша. Но мысль о том, чтобы выйти из комнаты, пересечь коридор, спуститься на кухню, где мог в любой момент появиться Уён, приводила его в ужас. Он вспомнил вчерашний вечер. Тот взгляд в коридоре. Своё паническое бегство. И то, как потом, уже в комнате, он слышал тишину и чувствовал, что за дверью кто-то стоит. Уён не ушёл сразу. Он стоял там, за дверью. Долго. Чего он ждал? Хонджун не знал. И это незнание было самым страшным. «Может, он уже уехал? — подумал он с надеждой. — Может, у него дела в городе?» Он прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни звуков работающего телевизора или музыки. Только гулкая, ватная пустота огромного дома. Может, и правда уехал? Голод победил страх. Хонджун осторожно, стараясь не шуметь, выбрался из кровати, натянул чистую футболку — свободную, чтобы скрывать округлившийся живот — и мягкие домашние штаны. Подошёл к двери, замер, прислушиваясь. Тишина. Медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрыл дверь. Высунул голову в коридор. Пусто. Никого. С замиранием сердца, крадучись, как вор, он двинулся по направлению к кухне. Его босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру. Он старался дышать как можно тише, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу, готовый в любой момент развернуться и броситься назад, в спасительное убежище. Кухня встретила его стерильной тишиной и холодным светом, падающим из высоких окон. Огромное помещение, сияющее нержавеющей сталью и белым мрамором, было пусто. Шеф-повар и его помощники, видимо, уже закончили свою работу. На центральном острове под стеклянным колпаком стояла еда для лёгкого ужина — фрукты, сыр, крекеры, какие-то закуски. Но Хонджуну нужно было другое. Ари, заметив его бледность и слабость, упоминала на днях, что нужно есть больше сложных углеводов, чтобы поддерживать силы. «Гречка очень хороша, милый, — говорила она, — с маслом, чуть присоленная. Это даст сил. Я положила банку на верхнюю полку в том шкафу, — она указала рукой, — попроси кого-нибудь из прислуги сварить тебе, если захочется». Но просить он никого не хотел. Не мог. Каждая просьба, каждое обращение к прислуге напоминало ему о том, что он здесь чужой, что он — обуза, что он живёт за чужой счёт. И потом — зачем просить, если можно сварить самому? Тихо, незаметно, быстро. И уйти обратно в свою комнату, никого не побеспокоив. Он подошёл к указанному шкафу. Высокий, массивный, из светлого дерева, с резными фасадами. Его тонкие пальцы сжали прохладную латунную ручку. Он потянул дверцу на себя, заглянул внутрь. Полки были заставлены аккуратными рядами банок, коробок, пакетов. На верхней, самой высокой, стояла та самая — с гречкой. Стеклянная, с завинчивающейся крышкой, наклейка с аккуратным почерком Ари: «Гречка, для Хонджуна». Он потянулся, вставая на цыпочки. Его тело, изменённое беременностью, потерявшее привычную координацию и ловкость, отозвалось лёгким головокружением. Баланс, этот хрупкий дар, который здоровый человек даже не замечает, сегодня изменил ему. Пальцы коснулись гладкого стекла, но не смогли обхватить банку как следует. Она была тяжёлой, скользкой. Он попытался подцепить её за край, сделать более надёжный захват. И в этот момент всё пошло не так. В спешке, пытаясь удержать ускользающую банку, он сделал резкий, неловкий взмах рукой. Нога в мягком тапочке, скользнула по идеально гладкому, начищенному до блеска кафелю. Он не удержал равновесие. Мир опрокинулся. Всё произошло слишком быстро для осмысления, для паники, даже для крика. Чувство невесомости, краткий, как вздох, полёт, и затем — тупой, оглушающий удар. Не всем телом, а одной точкой — левой стороной лба. Острая, ясная боль, похожая на разряд электрического тока, пронзила череп от виска до затылка. Он услышал глухой, тошнотворный стук, когда его голова встретилась с острым, резным углом деревянного фасада нижнего шкафа. — Ай! — короткий, отрывистый крик сорвался с его губ. Неконтролируемый, животный, детский от боли и внезапности. Он рухнул на пол, не успев даже выставить руки. Удар пришёлся на бедро и бок. Воздух вырвался из лёгких со свистящим хрипом. На секунду всё потемнело, перед глазами поплыли разноцветные круги, смешиваясь с пульсирующей болью. Он лежал, оглушённый, дезориентированный, пытаясь понять, что произошло, откуда эта жгучая, пульсирующая боль над глазом, почему так кружится голова и тошнота, утренняя тошнота, снова подкатывает к горлу. Инстинкт самосохранения, древний и неистребимый, заставил его попытаться подняться. Он упёрся дрожащей ладонью в холодный, гладкий кафель, попытался оттолкнуться, приподнять тело. Но мир снова качнулся, закружился с удвоенной силой. Рука, на которую он оперся, предательски дрогнула, подкосилась в локте. Он снова осел на пол, и именно в этот момент почувствовал странное, тёплое, липкое ощущение на коже. Что-то текло по его виску, за ухо, по щеке. Тёплая, тягучая жидкость. Капля упала на светлую ткань его футболки, прямо на грудь, оставив тёмное, быстро растекающееся, зловещее пятно. Кровь. Страх, холодный и бездонный, как космос, накрыл его с головой, затмив даже боль, даже головокружение. Он поднял дрожащие, непослушные пальцы к виску, к тому месту, откуда исходило это жжение. Коснулся. Кожа была влажной, горячей, липкой. Он отвёл руку и посмотрел на кончики пальцев. Они были окрашены в яркий, пугающе алый цвет. Кровь. Его кровь. Сама рана, должно быть, была неглубокой — удар пришёлся в лобную кость, которая крепче, чем кажется. Но на голове, как известно, даже маленькая царапина кровоточит так, будто вскрыли артерию. И сейчас кровь шла активно, щедро, заливая лицо, капая на пол, пачкая одежду. Хонджун почувствовал новый приступ тошноты — не от токсикоза, а от вида собственной крови, от осознания произошедшего. Он поранился. В доме Чонов. Он устроил беспорядок. Он создал проблему. Он привлёк внимание. Худшее, что он мог сделать. Он попытался встать снова, но тело не слушалось, ноги подкашивались, мир вращался вокруг него с пугающей скоростью. И именно в этот момент, когда он сидел на холодном полу, беспомощный, залитый кровью, сжимаясь в комок от боли и ужаса, в дверях кухни появился Уён. Он вошёл неспешно, своей обычной, расслабленной походкой, вероятно, направляясь к холодильнику за водой или за очередным перекусом. Но его шаги замерли, едва он пересёк порог. Замерли так резко, будто он в стену врезался. Его взгляд, острый и мгновенно анализирующий, привыкший замечать детали, скользнул по картине, открывшейся перед ним. Омега на полу. Бледный, как мел, с расширенными от шока и боли глазами. Одна рука судорожно прижата ко лбу, к виску, а из-под бледных, дрожащих пальцев сочится ярко-алая нить, стекает по запястью, капает на пол, на одежду. На светлой футболке — уже большое, расползающееся ржаво-красное пятно. Вокруг — никого. Только разбитая тишина и запах меди, резкий и пугающий. На лице Уёна не отразилось ничего. Ни шока, ни тревоги, ни сострадания. Только привычная, годами отточенная ледяная маска, за которой он привык прятать все свои эмоции. Но внутри, где-то глубоко, под слоями цинизма, презрения и отрицания, что-то щёлкнуло. Что-то похожее на резкий адреналиновый толчок, мгновенную, бессознательную мобилизацию всех чувств. Сердце сделало странный, болезненный кульбит и забилось быстрее. — Ну кто ж это у нас здесь так эффектно разукрасился? — раздался его голос. Он был ровным, почти бесстрастным, но в этой бесстрастности сквозила знакомая, ядовитая насмешка — его привычная броня, которую он натягивал в любых неудобных ситуациях. Он сделал несколько медленных, вкрадчивых шагов вперёд, остановившись в метре от Хонджуна, и скрестил руки на груди, глядя на него сверху вниз. — Неужели очередной претендент на отцовство решил оставить свой автограф? Или ты просто так развлекаешься, пока родителей нет? Решил устроить хэллоуин пораньше? Слова ударили, как всегда, точно в цель. Как отточенные ножи, в самую душу. Хонджун вздрогнул всем телом, и от этого резкого движения боль во лбу вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Он покраснел — жгучий, обжигающий румянец стыда залил его бледные щёки, контрастируя со смертельной бледностью остального лица. Слёзы, предательские и быстрые, которые он сдерживал всё это время, навернулись на глаза, затуманивая взгляд, смешиваясь с кровью на лице. Он шмыгнул носом, пытаясь сдержать и боль, и унижение, и рвущийся наружу всхлип. — Я… я просто упал… — пробормотал он, и его голос прозвучал тихо, жалко, сдавленно, как у нашкодившего ребёнка. — Хотел достать с полки… крупу… Ари сказала… нога подвернулась… я не специально… — Хм, — фыркнул Уён, его взгляд скользнул с залитого кровью лица Хонджуна на высокую полку, где всё ещё стояла банка с гречкой, затем снова на окровавленное лицо. Саркастическая усмешка тронула его губы, но не добралась до глаз. В глазах было что-то другое. Оценка. Быстрая, профессиональная, почти врачебная оценка степени повреждений. Он видел, что рана не опасна для жизни, но крови много, и выглядит это всё паршиво. — Жалкий, неуклюжий омега, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало уже без прежней язвительной злости. Оно было просто констатацией факта. Горькой, раздражающей, но фактом. Сердце Хонджуна сжалось в ледяной, болезненный комок. Он попытался отползти, отодвинуться от этого насмешливого, холодного взгляда, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но его тело не слушалось. Головокружение и слабость сковали его, пригвоздили к полу. И тогда Уён сделал неожиданное. То, чего Хонджун никак не мог предположить. Он не развернулся и не ушёл, оставив его истекать кровью на полу. Он резко, одним движением, наклонился, и его сильная, горячая рука обхватила запястье Хонджуна — не там, где вчера остались его же синяки, а выше, ближе к локтю. Хватка была твёрдой, безжалостной, не оставляющей возможности вырваться, но при этом не причиняющей дополнительной боли. Она была… функциональной. Деловой. — Эй! — вскрикнул Хонджун, инстинктивно, как дикий зверёк, попытавшись вырваться, отдёрнуть руку. Паника, дикая, животная паника, зазвенела в его голосе. — Куда?! Пусти! Не трогай меня! — Заткнись и не дёргайся, — отрезал Уён, его голос приобрёл низкие, командные, не терпящие возражений ноты. Он без труда, словно пушинку, потянул Хонджуна вверх, заставляя подняться на дрожащие, подкашивающиеся ноги. — Притащу тебя в ванную, пока не начался настоящий потоп и пока слуги не донесли моим дражайшим родителям, что я тебя до полусмерти избил. Мне мамины истерики и папины нотации совершенно не нужны. И так тошно. В его словах сквозило раздражение, досада, даже злость. Но была в них и странная, неуклюжая, циничная логика. Забота, замаскированная под прагматизм. Ответственность, спрятанная за маской эгоизма. Хонджун, оглушённый болью, шоком и неожиданностью происходящего, позволил себя вести. У него просто не было сил сопротивляться. Его ноги заплетались, дыхание сбивалось, прерываясь судорожными всхлипами, которые он отчаянно пытался подавить, кусая губы до крови. Уён почти волоком тащил его по длинному коридору к ближайшей гостевой ванной комнате. Его шаги были твёрдыми, уверенными, безжалостными. Ванная комната, небольшая, но тоже безупречная, выдержанная в бежево-белых тонах, была залита холодным, ярким светом от встроенных в потолок ламп. Уён завёл Хонджуна внутрь и бесцеремонно усадил на край огромной белой ванны из искусственного мрамора. Ванна была холодной, и Хонджун вздрогнул от прикосновения. Уён придержал его за плечо, не давая завалиться на бок, пока тот не обрёл шаткое равновесие. Его движения были резкими, грубоватыми, но в этой грубости не было намерения сделать больно. Была какая-то отстранённая, почти механическая эффективность. — Сиди здесь. И даже не думай двигаться, — бросил он, отпуская его плечо, и принялся методично, но быстро рыться в зеркальном шкафчике над раковиной. Щёлкали защёлки, звенели стеклянные флаконы, шуршали упаковки. Он вытаскивал содержимое, бегло просматривал и отбрасывал в сторону ненужное. Наконец, его пальцы нащупали небольшую белую коробку с ярко-красным крестом — дорогую, профессиональную аптечку первой помощи, набитую всем необходимым на случай любых бытовых травм. Хонджун сидел, сгорбившись, почти сжавшись в комок на краю ванны. Он всё ещё прижимал уже пропитанный кровью рукав футболки к ране на лбу, но сил сжимать его как следует уже не было. Кровь медленно, но продолжала сочиться, капая на белоснежный мрамор, оставляя на нём алые, пугающие пятна. Он смотрел на спину Уёна, на то, как напряглись его широкие плечи под тканью чёрной футболки, как он сосредоточенно, с какой-то странной, неожиданной тщательностью выбирал нужное. Всё внутри Хонджуна кричало от страха и полнейшего непонимания. Зачем он это делает? Почему? Чтобы потом, когда кровь остановят, снова насмехаться? Чтобы получить ещё один повод для унижения? Чтобы обвинить его в созданных проблемах? Уён развернулся, и в руках у него были стерильные марлевые салфетки, ампула с антисептиком, перекись водорода, пластырь и ватные диски. Он подошёл к Хонджуну, и его тень снова накрыла омегу с головой, создавая ощущение безвыходности и полной зависимости. — Ладно, давай посмотрим на это твоё художество, — сказал он, и в его голосе снова прозвучала та фальшивая, вымученная, наигранная небрежность, которой он пытался замаскировать что-то другое, что сам не хотел признавать. — Не хочу, чтобы потом, по приезде, мама с криками носилась по дому и обвиняла меня во всех смертных грехах. У неё и так с тобой связан сплошной нервный тик. Хонджун тихо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его губы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он попытался отвести окровавленный рукав от лица, но пальцы не слушались, занемели и отказывались сжиматься. — Я… я могу сам… — прошептал он едва слышно, но это прозвучало так неубедительно, так жалко, что даже он сам себе не поверил. — Ага, конечно, — фыркнул Уён, приседая перед ним на корточки. Их лица оказались на одном уровне. Впервые так близко. Впервые без барьера из ненависти и страха, только боль, кровь и внезапная, вынужденная близость. — Покалечить себя у тебя отлично получается. Это мы уже поняли. Талант, ничего не скажешь. А вот залатать — вряд ли. Дай сюда. Он не стал ждать разрешения. Его пальцы — тёплые, сухие, с удивительно неожиданно нежной хваткой — обхватили запястье Хонджуна и мягко, но неумолимо отвели его окровавленную, дрожащую руку в сторону, открывая рану. Другой рукой он взял салфетку, обильно смочил её перекисью из ампулы. Резкий, шипучий, лекарственный запах ударил в нос, заполнил всё пространство вокруг. — Смотри, не дёргайся, — пробормотал Уён, и его взгляд, напряжённый и сосредоточенный, пристально изучал рану. Он был полностью сконцентрирован на процессе, брови слегка сдвинуты к переносице. — Щипать будет, это нормально. Но не смертельно. Терпи. Хонджун зажмурился изо всех сил, готовясь к новой вспышке боли, вцепившись свободной рукой в край ванны так, что побелели костяшки. Холодная, мокрая салфетка коснулась кожи вокруг раны, и действительно, жгучая, пронзительная боль пронзила лоб, отдаваясь эхом в затылке. Он всхлипнул, невольно дёрнув головой, пытаясь уйти от этого жжения. — Тише, — голос Уёна прозвучал неожиданно низко, почти… успокаивающе? Нет, этого не могло быть. Просто показалось. — Сиди смирно. Почти готово. Уён работал быстро, но при этом удивительно чисто и аккуратно. Он осторожно промокнул рану, убирая запёкшуюся и свежую кровь, оценил глубину и длину повреждения — неглубокая, но длинная царапина, идущая от левой брови вверх, к линии волос. Края слегка разошлись, но швы не требовались. Просто нужно было обработать и заклеить. Пока он работал, его взгляд, против его собственной воли, помимо его желания и контроля, начал замечать детали. Не только рану, не только кровь. Он видел лицо Хонджуна так близко, как никогда раньше. И это лицо, лишённое сейчас страха (вернее, полное страха, но другого, не того, который вызывал отторжение), вдруг предстало перед ним в совершенно ином свете. Он заметил, как длинные, тёмные, пушистые ресницы Хонджуна лежат влажными, слипшимися веерами на бледных, почти прозрачных щеках. Капельки слёз всё ещё блестели на них, как роса. Как его губы, обычно поджатые в тонкую линию от напряжения и страха, сейчас, от боли и выдохов, слегка приоткрыты, и они… они не были бесцветными и безжизненными. Они были бледно-розовыми, мягкими, с едва заметной, трепетной дрожью, пульсирующей в такт дыханию. Он заметил идеальную, почти скульптурную линию скулы, хрупкую, изящную конструкцию челюсти, тонкую, почти прозрачную кожу на висках, сквозь которую, как на старой карте, проступали голубоватые, беззащитные прожилки вен. И глаза. Когда Хонджун, не выдержав напряжения и ожидания новой боли, набрался смелости и приоткрыл их, Уён увидел их целиком. Большие, тёмно-карие, сейчас наполненные слезами, отчего они казались бездонными, как горные озёра после дождя. В их глубине, в этой влажной темноте, отражался холодный свет ламп, и в этом отражении не было ни лукавства, ни расчёта, ни игры. Только чистая, неприкрытая боль, животный страх и какая-то детская, абсолютно беззащитная растерянность существа, которое не понимает, что происходит и почему мир так жесток. Что-то внутри Уёна дрогнуло. Неожиданно, резко, как внезапный спазм, как разряд тока. Это не было состраданием — он не умел сострадать. Не жалостью — жалость была для слабых. Это было… признание. Молчаливое, невысказанное, пугающее признание красоты. Тихой, хрупкой, неброской, неочевидной, но от этого не менее реальной и пронзительной. Красоты, которую он раньше отказывался видеть, потому что она не вписывалась в его шаблоны, в его каноны — ярких, глянцевых, эффектных, уверенных в себе омег, которых он привык видеть вокруг себя в своей золотой клетке. Эта красота была иной. Она была как старый, выцветший от времени, но бесценный фарфор, как первый, робкий подснежник, пробивающийся сквозь ещё холодный мартовский снег, как трепетный, сложный рисунок инея на утреннем стекле — её можно было не заметить, пройти мимо, списать на серость и невзрачность. Но если остановиться, если присмотреться, если позволить себе увидеть… «Стоп. Чон Уён, какого чёрта? — мысль врезалась в его сознание, острая и тревожная, как сирена. — Что это с тобой? Ты что, рассматриваешь его? Как какую-то… картинку? Как диковинку? Соберись, идиот!» Но отвести взгляд оказалось сложнее, чем он мог предположить. Гораздо сложнее. Его пальцы, уже вытиравшие последние капли крови вокруг раны чистой салфеткой, замедлились, стали почти невесомыми. Он чувствовал под подушечками пальцев тёплую, живую, удивительно нежную кожу, тонкую и уязвимую, как крыло бабочки. Чувствовал лёгкую, едва уловимую дрожь, исходящую от всего тела Хонджуна, вибрирующую в воздухе между ними. И странное, незнакомое тепло начало разливаться у него в груди, смешиваясь с привычным, удобным раздражением и глухой досадой, создавая совершенно новый, неведомый доселе, пугающий коктейль эмоций. — Эй, — сказал он вслух, и его собственный голос прозвучал хрипловато, простуженно. Он попытался вложить в него привычную строгость, командную нотку, но она дала трещину, предательски дрогнула. — Всё, готово. Обработано. Можешь идти в свою нору. И постарайся в будущем не использовать свою голову как таран. Она у тебя, оказывается, не только для того, чтобы пугать людей своим жалким видом. Он наклеил пластырь — маленький, телесного цвета, аккуратный, почти незаметный. Его пальцы на секунду задержались на гладкой поверхности, приглаживая края. Затем он резко, будто обжёгшись, отстранился, встал с корточек, отступил на шаг, пытаясь восстановить безопасную дистанцию — и физическую, и, главное, эмоциональную. Ту стену, которую он так тщательно выстраивал годами и которая только что дала огромную, зияющую трещину. Хонджун медленно, очень медленно, опустил руку, которой всё это время судорожно сжимал край ванны. Поднял на Уёна глаза. Его взгляд, ещё мокрый от слёз, был полон немого, недоумевающего, абсолютно детского вопроса. Он не понимал. Совершенно не понимал. Ни этой внезапной, грубой, но такой своевременной помощи. Ни того странного, задумчивого, почти изучающего выражения, которое на миг мелькнуло на лице альфы, когда тот смотрел на него. — Спасибо… — прошептал он, и это слово вырвалось само собой, тихо, искренне, из самой глубины души, помимо его воли и страха. Уён резко отвернулся, делая вид, что сосредоточенно убирает использованные салфетки, ампулы, упаковки обратно в аптечку, в шкафчик. Его спина была напряжена до предела, как натянутая тетива, каждое движение — резким, рубленым. — Ага, — буркнул он в ответ, даже не взглянув в его сторону. — Только не думай, что это что-то значит. Совсем ничего не значит. Просто не хотел лишних вопросов от родителей и уборки крови с моего любимого паркета. Он захлопнул дверцу шкафчика с такой силой, что стеклянные флаконы внутри жалобно звякнули. Щёлкнула защёлка. Звук прозвучал в напряжённой тишине маленькой ванной комнаты слишком громко, как выстрел. Он вышел, не оглядываясь, даже не обернувшись, оставив Хонджуна сидеть на краю холодной ванны, одного, наедине со своей болью, своим страхом и этим новым, тревожащим, необъяснимым ощущением — что только что, в эти несколько минут, между ними произошло нечто, что категорически не вписывалось ни в схему «ненависти», ни в схему «равнодушия». Что-то, чему он пока не мог найти названия. --- Уён быстрым, почти бешеным шагом прошёл через холл, ворвался в гостиную и рухнул в своё любимое кресло, тяжело дыша. Он смотрел в пустоту перед собой, но перед его внутренним взором всё ещё стояло одно и то же изображение — лицо Хонджуна. Бледное, с красной царапиной, с этим аккуратным пластырем, с глазами, полными слёз и того самого недоумения, которое теперь преследовало его. И он поймал себя на том, что снова, уже в который раз за эти бесконечные недели, думает о нём. Не с привычным гневом. Не с раздражением. С чем-то другим. С тем самым странным, щемящим, почти болезненным чувством, которое сегодня, в той ванной, в непосредственной близости, обрело новые, пугающие черты. Черты… притягательности? Нет, не то. Не то слово. Слишком сильно. Скорее — острого, неконтролируемого интереса. Любопытства к этому странному, хрупкому, непонятному существу, которое он раньше отказывался видеть, списывая со счетов, как пустое место. — Чёрт возьми… — прошептал он, проводя ладонью по лицу, пытаясь стереть наваждение. — Что это было? Почему я?.. Почему он?.. Внутри него бушевала настоящая буря противоречий. Знакомые, удобные, годами отточенные эмоции — раздражение, злость, досада на самого себя — боролись с этим новым, непривычным, пугающим чувством. Тревожным, тёплым, непонятным. Он не хотел его признавать. Всеми силами отрицал. Но оно было там. В груди, под рёбрами. Зазор в его ледяной, многолетней броне был не просто пробит — в нём зияла огромная дыра. И через эту тонкую, пульсирующую трещину начало просачиваться нечто, что могло изменить всё. И он боялся этого. Боялся до дрожи в пальцах. --- А Хонджун, тем временем, всё ещё сидел на краю ванны. Прошло несколько минут, прежде чем он нашёл в себе силы подняться. Он осторожно, держась за стену, встал и посмотрел на своё отражение в большом, освещённом зеркале. Над его левой бровью красовался аккуратный, ровный пластырь. Кровь была тщательно смыта, на лице не осталось ни следа, кроме лёгкой красноты вокруг раны и припухлости. Боль утихла до тупой, ноющей, почти забытой пульсации. Он прикоснулся к пластырю кончиками пальцев, осторожно, боясь сделать больно. Он чувствовал себя опустошённым, разбитым, выжатым до дна. Но где-то глубоко, под толстым слоем страха и жгучего стыда, теплилась крошечная, слабая, едва заметная искорка. Искра не надежды — на что он мог надеяться в этой золотой клетке? — а странного, необъяснимого… доверия? Нет, не доверия. Это слово было слишком громким. Скорее — удивлённого, робкого осознания, что альфа, который его ненавидит, который презирает его, который, казалось, готов уничтожить его одним своим взглядом, всё же не позволил ему истекать кровью на холодном кухонном полу. Что он потратил своё время, свои руки, чтобы остановить эту кровь, пусть и с неизменной гримасой раздражения на лице. Это была не забота. Нет, конечно. Это была… ответственность? Чувство долга перед родителями? Страх перед их гневом? Неважно. Важно было другое — то, что в этот момент, в этой белой, стерильной ванной комнате, Хонджун впервые за долгое время почувствовал себя не абсолютно, космически одиноким. Он почувствовал, что связан с этим альфой чем-то большим, чем просто случайная, страшная ночь и её трагические последствия. Связан общей территорией, общими стенами этого холодного дома, и теперь — общей пролитой кровью и этим тихим, неловким, полным недосказанности моментом. Он вышел из ванной и медленно, всё ещё держась за стены, побрёл обратно в свою комнату. Его шаги были такими же тихими, бесшумными, как всегда. Но внутри, в самой глубине его существа, что-то неуловимо изменилось. Лёд страха, сковывавший его сердце, дал первую, почти невидимую, микроскопическую трещину. И через неё, через эту спасительную брешь, начала пробиваться та самая крошечная, опасная, пугающая искра. Искра, которая могла со временем либо погаснуть, задавленная новыми страхами и унижениями, либо, если повезёт, если судьба даст им шанс, разгореться в пламя, способное растопить даже самую толстую, самую неприступную стену непонимания и ненависти. Ночь опустилась на особняк Чонов. В одном крыле дома альфа метался по своей комнате, не в силах найти покоя, не в силах выкинуть из головы образ заплаканных глаз и аккуратного пластыря. В другом — омега лежал на кровати, прижимая ладонь к животу, к малышу, и впервые за долгое время его сон был не кошмаром, а просто сном. Тёмным, глубоким, без сновидений. Потому что даже сквозь тьму пробивался слабый, но живой свет. Свет, который зажёгся сегодня в белой ванной комнате.