Баоцзы для старшего

Покинув уютный дом на окраине горного поселения, Гун Цзыси очень быстро пожалел о том, что не взял с собой одну из бамбуковых палок, служивших для переноски фонарей. Из той получилась бы неплохая опора: на пути то и дело встречались перемёты по колено и выше. Погода испортилась окончательно. Метель походила на сплошную завесу из взбитой хлопковой ваты, которая вопреки внешней красоте оставляла на коже болезненные царапины. А виноват в этом злой ветер, неистово бросающий целые горсти снега в лицо, засовывающий их под капюшон и развивающиеся полы небесного-голубого ханьфу! В высоких сапогах из овечьей шерсти тоже ощущалась неприятная прохлада — «вата» начинала таять, соприкоснувшись с теплом человеческого тела. Но Гун Цзыси привык преодолевать трудности, а не бежать от них. Сосредоточившись, он позволил внутренней ци скопиться на кончике пальцев левой руки — здесь образовалась небольшая сфера, излучающая ровный бледно-розовый свет, напоминающий восточный край неба после длинной ночи. Идти стало, если не легче, то гораздо спокойнее: перемёты больше не лезли под ноги неожиданно, как спины глупых барашков, не замечающих сердитых окриков пастуха. — Ты действительно решил так проверить мою преданность? — Гун Цзыси обратился к старшему вслух, потому что знал — говорит он исключительно со снежной стеной, упорно встающей перед ним на пути. Знай об ушах посторонних, он бы и слова не вымолвил! Воспитанный в семье военных, Гун Цзыси хорошо понимал значение слов «не терять достоинства». Но эти уши были! И к его досаде совсем рядом. Всего на расстоянии вытянутой руки перед ним возникли размытые очертания здания, где люди тоже не спали: от узких окон по снегу стелились желтоватые полосы, по всей видимости рождённые уже притухшими масляными лампами. — Демоны бы отрезали мой длинный язык… — прошептал Гун Цзыси, хлопнув себя левой ладонью по губам, отчего созданный из внутренней ци «светильник» тут же погас — заклинание не могло вредить своему хозяину. А следом раздался противный скрип несмазанных петель, и перед ним приоткрылась тяжёлая дверь, приглашая укрыться от снегопада и промозглого ночного холода. Фигура, вдруг возникшая на пороге, оказалась хорошо знакомой. Гун Цзыси с расстояния в одну или две ли[3] мог узнать эти безупречно расправленные плечи и гордую посадку головы. Его старший родился в семье учёных. Знатной и очень богатой. Единственного сына воспитали достойным двора самого правителя Великой Ся. Но упрямец отдал всего себя совершенствованию. В этом был весь А-Жэнь! Он словно карп плыл исключительно против течения. — Шисюн... — Гун Цзыси с удивлением взглянул на протянутую через порог раскрытую ладонь и не удержался от шутливого вопроса: — Настолько изголодался, что сам встречать вышел? Вместо ответа старший сомкнул сильные пальцы на его запястье и рывком увлёк внутрь, в уют прогретой жаровнями комнаты. Гун Цзыси поставил коробку с баоцзы на стол и обернулся. Старший, опять же, молча указал на расстеленную на полу циновку, и сам опустился на неё первым. — А глава… он где? — Гун Цзыси обвёл комнату изучающим взглядом, словно ища Вэнь Юньшена. — Ушёл на медитацию, — Су Ижэнь наконец произнёс первые за эту праздничную ночь слова и поманил к себе пальцем. — Иди сюда, хватит стоять у стола. — А как же баоцы? — попытался возразить Гун Цзыси, но неожиданно напоролся на заинтересованный взгляд старшего и умолк. Обычно сдержанный в словах и каждом движении, как подобает добропорядочному вэньжэню[1], сегодня Су Ижэнь не походил на самого себя. Его глаза блестели, как у человека, злоупотребившего вином, а на щеках проступил характерный, напоминающий лихорадку румянец. Поражённый этим открытием до глубины души, Гун Цзыси сел на циновку напротив, позабыв о том, что до сих пор не снял припорошенную снегом накидку. Старший тут же вздохнул и покачал головой, после чего всем телом потянулся к нему и в одно движение развязал шнуры, держащие утяжелённую лисьим мехом ткань. Та с тихим шорохом соскользнула с плеч. А пальцы Су Ижэня, словно ненароком коснулись горящей от снега правой скулы. Гун Цзыси мимо воли вздрогнул. Не то, чтобы такое случилось впервые — между ними давно не существовало никаких запретов, но подобная вольность в чужом доме выглядела крайне странно. Су Ижэнь никогда не позволил бы себе разрушить образ благовоспитанного молодого мастера клана Тяньцюн! Гун Цзыси перехватил чужие пальцы, мысленно удивившись их прохладе, и с улыбкой заметил: — Я конечно предполагал взять с тебя плату за доставку баоцзы в метель, но ты слишком щедр, шисюн. Насмешливые искры промелькнули в обычно спокойных, как озеро в безветрие глазах Су Ижэня. Холодные пальцы вырвались на волю, быстро пробежались по горлу от щеки до самого воротника ханьфу, по пути задев острый выступ кадыка. Это вкрадчивое движение заставило Гун Цзыси нервно сглотнуть и замереть под взглядом старшего, словно несчастная мышь перед расправившей капюшон коброй. Но на этом вольности не закончились. Уже через мгновение старший толкнул Гун Цзыси обеими руками в грудь, завалив на толстую циновку. А его пальцы принялись возиться с завязками расшитого шёлковыми нитями пояса шэньи[2]. — Подожди! — задыхающейся без воды рыбиной дёрнулся Гун Цзыси, только теперь замечая — потолок над ними подозрительно высок для дома главы, или любого из заклинателей, укрывшихся в горах Фуню! И он напоминал необработанную сердцевину старой сосны, а не приспособленные для строительства доски. — Глава Вэнь…— дыхание спёрло на этот раз не от смущения или удивления, а от жаркой волны совсем иного чувства, бесстыдно рождающегося где-то в животе и медленно поднимающегося выше, заставляя лицо горячо вспыхнуть румянцем, как у впервые познавшей мужчину юной девы. Да что с ним такое? Глава совсем рядом! Нельзя вести себя так распущенно… Только сил, чтобы сопротивляться чужому напору у него нет. Гун Цзыси непроизвольно втянул воздух ноздрями, и сразу прикусил губу до крови, чтобы немного прояснить путающиеся мысли. И отметил для себя, что в комнате пахло сладковатой горечью. Очень приятно и навязчиво, до кружения в голове. Интересно, кто из них сейчас выглядел более развращённым: всегда невозмутимый, благородно-утончённый Су Ижэнь, или он сам, не брезгующий неприличными шутками, присущими грубым воинам? — Глава Вэнь может вернуться... — неуверенно произнёс Гун Цзыси, чувствуя настойчивое касание холодных губ на своей шее. «Неужели старший простоял долгое время на ветру, если настолько замёрз? Нужно заварить для него чаю… но позже». — Шисюн… — он запнулся и мимо воли перешёл на игривый тон: — Ижэнь… о, мой беспечный А-Жэнь, разве ты совсем не боишься? А если глава нас увидит? — Нет! — оборвал его Су Ижэнь, властно прикрывая рот мозолистой ладонью опытного мечника. Гун Цзыси подумалось, что куда легче бороться с голодным львом или тигром, чем с поддавшимся столь сильным чувствам благородным господином, долгие годы следующим кодексу вэньжэнь. Холодное снаружи на самом деле безудержно-огненное внутри, под маской этого красивого лица, напоминающей безупречный нефрит цвета белого лотоса! Внешняя сдержанность Су Ижэня — спящий до поры до времени вулкан, от которого не убежишь, стоит тому пробудиться. Удивлялся этому Гун Цзыси не впервые, но каждый раз вполне искренне. И каждый раз сдавался на милость старшего, словно осаждённый опытным полководцем город. Вот и сегодня он совершенно беспомощно откинулся на циновку из старой соломы, прислушиваясь к грохоту сердца в собственной груди и настойчивым прикосновениям прохладных как снег рук, что слой за слоем освобождали его тело от плена небесно-голубого ханьфу. Су Ижэнь был хорош не только во владении мечом и заклинаниях, связывающих демонов. Гун Цзыси давно понял это и принял, как неизбежное, потому что сам желал стать родственной душой для того, кто искренне опекал его, презренного сына павшего на поле боя воина проклятой армии семьи Вэнь. У талантливого совершенствующегося, обучавшего Гун Цзыси всем основам магии заклинателей наравне с мастерами клана Тяньцюн, он готов быть хоть собакой. Лишь бы находиться рядом. Потому как родство душ сродни красной нити судьбы, связывающей двоих в одно целое вопреки людской молве и обстоятельствам. Воздух игриво коснулся разгорячённой кожи, забравшись сквозь распахнутую на груди нижнюю рубашку из хлопка. Гун Цзыси с улыбкой прикрыл глаза. Пожалуй, он единственная слабость А-Жэня! Его самая большая тайна, за которую благородный вэньжэнь с готовностью отдаст свою драгоценную жизнь. Су Ижэнь равнодушен к славе и выгоде, свободен от всего мирского… кроме глубокой привязанности к своему шиди. В руках такого человека поневоле ощутишь себя небесным золотом из дворца Нефритового императора: самой большой ценностью в Трёх мирах.

***

[1] Вэньжэнь — ключевое понятие китайской культуры, которое можно кратко определить как «человек культуры» или просвещённый интеллектуал. 文 (wén) — письменность, культура, изящные искусства, утончённость. 人 (rén) — человек. [2] Шэньи — классическое нижнее одеяние ханьфу, запахивающееся направо; символ традиционной добродетели, скромности и единства Неба и Земли. Частая одежда учёных, аристократов и совершенствующихся. На людях чаще носится под мантией. Проще говоря: нижний (глубинный) халат национального костюма. [3] Ли — мера расстояния, равная примерно 500 метрам.