Баоцзы для старшего

Су Ижэнь возвращался к себе, несмотря на разразившуюся в горах Фуню снежную бурю. Сегодня канун Синьнянь. А, значит, дома ждёт ужин, старательно приготовленный младшим. Разве он вправе пропускать такое? Крайне невежливо и грубо не прийти туда, где будет накрытый с заботой стол, тепло жаровен, яркий свет масляных ламп и одно искреннее человеческое сердце. Наверное, именно так должен выглядеть домашний уют и воссоединение семьи? Однажды он сделал выбор в пользу скромной жизни совершенствующегося, лишённой роскоши богатого поместья и заботы близких по крови людей. И никогда не мог подумать, что небеса пошлют взамен родственную душу — человека понимающего и принимающего его таким, какой он есть: со всеми недостатками. Младшего, которого в ответ хотелось защитить от любых невзгод. Су Ижэнь нащупал лежащий в рукаве арбалет, подаренный главой Вэнь. Тот, вконец опечаленный гибелью любимой женщины, не только поседел за один день, но и почти потерял интерес к жизни. И потому без сожалений отдал то, что осталось от родного отца: хоу Вэнь Баоци, некогда влиятельного придворного Великой Ся. Погиб этот могущественный аристократ там же, где всегда хотел сиять подобно солнцу, — у стен столичного Янчэна. Оставив после себя лишь опозоренное имя и… младшего сына, вынужденного прятаться в горах, словно презренная крыса. Игры сильных этого мира крайне жестоки! Как хорошо, что он сам больше не один из них... Заклинатель едва заметно усмехнулся и ускорил шаг. Светящиеся окна строения близ озера Су Ижэнь заметил не сразу. Метель скрывала окружающий горный пейзаж за густой пеленой танцующих в воздухе крупных снежинок. Но благодаря многолетнему совершенствованию он обладал обострённым духовным чутьём, поэтому выделил из общей картины то, чего не должно быть. Озеро в горном убежище клана Тяньцюн — место священное. Его воды холодны, наполнены энергией инь и запечатаны особыми заклинаниями, способными прожечь плоть демона до самых костей. Никому в голову не пришло бы соорудить на берегу хижину. Здесь росла только одинокая сосна. Древняя, как сами хребты Фуню. Тревожное предчувствие заставило Су Ижэня перейти на цингун. Техника лёгких шагов позволяла ступать по глубокому снегу, почти не оставляя следов. Его считали одним из самых талантливых молодых мастеров клана, потому навык был отточен до совершенства. Даже Гун Цзыси, происходящий из семьи воинов, не мог превзойти своего старшего — духовные навыки никогда не основывались на обычной выносливости. Чтобы постичь новое, следовало для начала избавиться от всего, что изучалось ранее. Гун Цзыси это удавалось с большим трудом в отличие от самого Су Ижэня, словно созданного, чтобы стать бессмертным. Он приблизился к строению вплотную, остановился и тревожно прислушался. Но, кроме ветра, свистящего в расщелинах, вокруг не раздавалось ни единого постороннего звука. Здесь только природа и… кто-то, кому не спится в полночь. Нужно войти и посмотреть самому. Дверь, послушная его рукам, со скрипом отворилась. И от увиденного внутри на мгновение потемнело в глазах, а сердце, казалось, остановилось. Вот, что значит «хлебнуть уксуса» в полной мере! В небольшой комнате, скромно обставленной и едва наполненной светом двух масляных светильников, прямо на полу лежал Гун Цзыси. Неприлично распахнутые одежды младшего обнажали широкую грудь, болезненно вздымающуюся в такт прерывистому и заметно сиплому дыханию. Его щёки зарделись, подобно рассветному небу. А нижняя губа была искусана так, словно тот пытался сдержать громкие стоны. Но больше остального Су Ижэня поразило другое: над младшим навис человек, оставляющий на бледной коже безжалостные укусы, очень похожие на распускающиеся тёмно-красные камелии. И в воздухе висел удушающий сладковато-горький аромат «чёрного сандала»… Той самой, осквернённой тёмной ци алхимической смеси, способной стереть все границы и чувство опасности. От этой дряни «размягчается» разум даже у бессмертного земного уровня[2], позволяя чужаку проникать в мысли и создавать там любую иллюзию. Идеальная приманка для души! Обращённая к самой светлой и потому уязвимой памяти Гун Цзыси. Что сейчас видел и ощущал младший? Тепло домашнего очага, запах волос любимого человека? Быть может, непреодолимое влечение к своему мучителю? Чтобы достать арбалет из широкого рукава ханьфу и привести тот в готовность Су Ижэню потребовалось меньше двух взмахов ресниц: ложе оружия было разложено с едва уловимым щелчком, а бронзовый «ну цзи»[1] лёг в специальный паз на задней части деревянного основания вместе с костяными иглами для стрельбы. У этого подарка была одна интересная особенность: арбалет предназначался для шпионов армии Вэнь и потому мог выпустить до десяти болтов подряд, не нуждаясь в перезарядке. А ещё Вэнь Юньшен усовершенствовал его, заменив болты костяными иглами с выгравированными по всей длине заклинаниями для уничтожения демонов. Словно почуяв смертельную опасность, странный человек (а точнее, вовсе не человек!) оставил в покое расслабленное тело Гун Цзыси и злобно посмотрел на стоящего у порога Су Ижэня. Заклинатель тут же нажал пальцем «ну цзи» и костяные иглы сердитым роем устремились к чужаку: бесшумные и неотвратимые, удивительно похожие на ниспосланную богами небесную кару за оставление праведного пути. Тот по-звериному оскалился, обнажая крупные желтоватые зубы, и бросился к Су Ижэню. Однако иглы настигли атакующего раньше: заставили остановиться и болезненно взвыть, задёргавшись всем телом, как в припадке падучей. Прямо на глазах заклинателя кожа на лице чужака потемнела и растрескалась, превращаясь в старую древесную кору. А одежда вспыхнула синим пламенем и равномерно загорелась со всех сторон. Истошный вой тотчас превратился в отчаянные крики, напоминающие вполне человеческие жалобы на нестерпимую боль. Огонь мгновенно перекинулся с тёмного шэньи на пол, и тот громко затрещал, как сухие поленья, подброшенные в печь. Су Ижэнь в два прыжка добрался до младшего, подхватил безвольное тело на руки и вынес из горящего дома. А внутри всё громче выл, отчаянно хрипел и что-то невнятно выкрикивал горящий живьём мужчина, очень похожий на настоящего демона. Заклинатель беспомощно посмотрел сначала на объятую пламенем дверную створку, а затем на лежащего на его коленях Гун Цзыси. — Шиди! — испуганно позвал он, склонившись к самому уху всё ещё кажущегося спящим Гун Цзыси. — Приди в себя! Ну же, Цзы-эр... Ты слышишь меня? Ответа не последовало и тогда Су Ижэнь ударил младшего по щеке — как можно осторожнее. Но поскольку это совсем не помогло, пришлось дать пару пощёчин сильнее, укоряя самого себя за грубость. Длинные ресницы Гун Цзыси наконец дрогнули, и заклинатель увидел ещё мутные от пережитого глаза. В их тёмных зрачках отражалась неистовая пляска разбушевавшегося совсем рядом пожара. А ещё была искренняя радость, отразившаяся на обескровленном лице младшего беспомощной улыбкой, что вмиг согрела забившееся в тревоге сердце Су Ижэня. Потом заклинателю показалось, что вдалеке хлопнула дверь и послышался встревоженный голос. Наверное, кто-то из учеников заметил огонь? Пора уходить! Су Ижэнь поспешно завязал на Гун Цзыси нижнюю рубашку и шэньи, а затем бережно взвалил младшего себе на спину. После чего, используя всё тот же идеальный цингун настоящего мастера, покинул берег холодного озера. — Ты… попробовал баоцзы? — внезапно раздалось у самого уха и тёплое дыхание Гун Цзыси шевельнуло выбившиеся из тугого пучка пряди волос. — Какие баоцзы?! Береги дыхание, Цзы-эр! Ты слишком слаб сейчас. Демон едва не высосал тебя досуха. — Демон? Младший никогда не знал, когда нужно остановиться! Даже сейчас, с повреждённой внутренней ци, он умудрялся болтать о всякой ерунде. — Замолчи! — строго приказал Су Ижэнь. — Иначе выброшу в ближайший сугроб. — Неужели посмеешь? — с едва уловимой насмешкой в заметно ослабевшем голосе отозвался Гун Цзыси. Но после этого всё-таки умолк, и снова казался крепко уснувшим. Су Ижэнь тревожно прислушался к его сердцебиению и едва уловимому дыханию, а затем ускорил шаг. К счастью, снегопад завершился так же внезапно, как и начался поздним вечером. Поэтому сердце согревала надежда, что Гун Цзыси не промокнет насквозь пока они добираются до дома.

***

[1] «Ну цзи» — спусковой механизм древнекитайского арбалета, его сердцевина и наиболее технологически сложный компонент. [2] Здесь речь о совершенствующихся, ещё не достигших вознесения и истинного, небесного бессмертия.