Ледяное сердце в глиняном сосуде

      За вратами открывалась улица, как и все прежние, — широкая, но пустая. Бай Циньюй шла впереди, её шаги бесшумны, а зрение изучало каждую трещину в стенах, каждый участок песка. Тишина неестественна. Даже для руин.       А Чжао произнёс:       — Прошу вас, будьте осторожнее, не разбредайтесь.       — Совет запоздалый, — холодно отрезала Бай Циньюй, не оборачиваясь. — Тот, кто выживает в таких местах, не нуждается в напоминаниях. А тот, кто нуждается — уже мёртв. Держитесь вместе. И смотрите под ноги. Не только вперёд.       Её тон заставил А Чжао замолчать.       Вероятно, этот древний город слишком сильно отличался от представлений Нань Фэна о государстве Баньюэ, поэтому он с сомнением спросил:       — Это и есть государство Баньюэ? Почему такое маленькое? Не сравнить даже с обыкновенным городом.       Се Лянь ответил:       — Небольшое пустынное государство. Каков по размеру оазис, таково и государство. В период полного расцвета население государства Баньюэ насчитывало не более десятка тысяч. По величине оно примерно таким и являлось. Когда здесь проживало множество людей, можно сказать, жизнь государства била ключом.       Нань Фэн, внимательно оглядевшись, заключил:       — Победа над таким государством — дело нескольких дней, не более.       Се Лянь же покачал головой.       — А вот и не обязательно. Нань Фэн, не стоит недооценивать народ Баньюэ. Несмотря на население менее десяти тысяч, всё же регулярная армия государства насчитывала более четырёх тысяч человек. Мужчины по количеству превосходили женщин. Не считая дряхлых, слабых и больных, а также крестьян, что занимались возделыванием земель, все они являлись военнообязанными. Кроме того, прямо-таки каждый воин Баньюэ ростом доходил до девяти чи и обладал дерзким и воинственным характером.       Бай Циньюй, изучая высокую стену вдали, бросила через плечо:       — Размер не имеет значения. Имеет значение выживание. Маленькое, но жёсткое государство — как скорпион. Убьёт тебя не массой, а одним точным ударом. Не стоит его недооценивать.       Её слова перекликались с объяснениями Се Ляня, но звучали более цинично и практично.       Се Лянь заговорил о воинственности народа Баньюэ. Бай Циньюй кивнула, её взгляд скользнул по развалинам.       А Чжао бросил на Се Ляня взгляд, словно слова принца стали для него неожиданностью, и произнёс:       — А вы, молодой господин, неплохо осведомлены.       Улыбка не сходила с лица Се Ляня. Нань Фэн вдруг задался вопросом:       — А что за той стеной?       Он указывал на огромное песчаное строение вдалеке.       Надо сказать, подобное определение не совсем подходило в данном случае: «строение» представляло собой лишь колодец из четырёх высоких и крепких стен, без входа и даже без крыши, лишь четыре глинобитных стены, каждая — более десяти чжанов в высоту. На самой вершине из стены торчал длинный шест, на котором, покачиваясь на ветру, болталось что-то изорванное в клочья, вроде флага или чего-то подобного. По неизвестной причине при взгляде на необычную постройку сердца людей пробирало холодком.       Се Лянь, обернувшись, взглянул в ту сторону и ответил:       — Это Яма Грешников.       Лицо Бай Циньюй стало ледяной маской. Сразу стало ясно, что ничего хорошего это место из себя не представляло. Нань Фэн нахмурился и переспросил:       — Яма Грешников?       Помолчав пару мгновений, Се Лянь пояснил:       — Можешь считать это тюрьмой. Специальное место, где содержались в заточении люди, совершившие преступления.       Нань Фэн продолжал спрашивать:       — Даже входа нет. Как помещать туда заключённых? Неужели их спускали вниз с вершины стен?       Вдруг раздался голос Сань Лана:       — Сбрасывали. Кроме того, дно Ямы кишело ядовитыми змеями, скорпионами и голодными дикими зверьми.       Услышав наконец голос юноши, Се Лянь в душе облегчённо выдохнул и посмотрел на него. Однако Сань Лан, встретившись с ним взглядом лишь на пару мгновений, всё-таки отвёл глаза.       — Эффективно, — произнесла Цинюй без тени эмоций, оценивая высокие стены. — Не нужно тюремщиков, пайков, охраны. Бросил — и забыл. Природа сделает всю грязную работу. Очень... практично.       В её словах не было осуждения, лишь холодный анализ, который был страшнее любой моральной критики.       Бай Циньюй повернулась к Сань Лану, её янтарные глаза сузились.       — Значит, они использовали местную фауну как инструмент наказания. И как способ... устранения. Интересно, отлавливали ли они зверей специально, или те сами селились на дне, привлечённые запахом смерти и регулярной... подкормкой?       Её вопрос, заданный с почти исследовательским любопытством, заставил А Чжао содрогнуться.       Нань Фэн же принялся браниться:       — Да разве это, мать вашу, тюрьма? Очевидно же, что это жестокая казнь, да ещё столь ужасная! Этот народ Баньюэ, если не больные на голову, то бесчеловечные от природы.       Се Лянь потёр точку между бровей и возразил:       — Вообще-то не весь. Среди людей Баньюэ были и довольно милые.       Бай Циньюй фыркнула.       — Жестокость — понятие относительное, господин дух войны, — сказала она. — Для народа, живущего в песках, где каждый глоток воды и каждый кусок хлеба на счету, содержание преступника в тюрьме — непозволительная роскошь. С их точки зрения, это не жестокость. Это... рациональное распределение ресурсов.       Она посмотрела на Се Ляня.       — Вы сказали, среди них были милые? Наверное. Но милые редко выживают в таких системах. Или перестают быть милыми.       Именно в этот момент Се Лянь заметил нечто на шесте. Бай Циньюй последовала за его взглядом. Её зрение, острее человеческого, мгновенно сфокусировалось на тёмном силуэте.       — Не просто висит, — поправила она тихо. — Его подвесили.       Она почувствовала, как мурашки пробежали по её коже, но не от страха, а от узнавания. Так поступают хищники. Выставляют жертву напоказ, чтобы обозначить территорию.       И тут Сань Лан произнёс, его голос был тихим, но полным уверенности:       — Кто-то идёт.       Бай Циньюй уже повернулась, её тело напряглось как тетива. Она не просто услышала шаги — она почувствовала два уникальных, мощных энергетических отпечатка, приближающихся по засыпанной песком улице. Ветер, игривый и беззаботный, и... что-то тяжёлое, неподвижное, как скала, но с трещиной глубочайшей скорби внутри.       — Опять они, — выдохнула она, больше для себя, но её слова услышали все. — Идут прямо к нам. Нужно спрятаться, сейчас!       Её команда была не громкой, но такой властной и безошибочной в своей убеждённости, что даже Нань Фэн, обычно не склонный к послушанию, не колеблясь, схватил за рукав А Чжао и рывком увлёк его в ближайшие развалины напротив. Бай Циньюй же, одним плавным, бесшумным движением, отступила в тень обвалившегося дверного проема того же дома, где укрылись Се Лянь и Сань Лан. Она прижалась к прохладной глиняной стене, слившись с тенями, её дыхание стало почти неслышным, а сама она — неотличимой от старого камня.       Се Лянь подумал про себя: вот оно что, едва они вошли в город, как тут же оказались под пристальным наблюдением.       Вскоре на пустынной улице появились две женские фигуры. Женщина в чёрном приблизилась, без всякого выражения на лице миновала свою спутницу и произнесла голосом, лишённым эмоций:       — Не хочешь позвать своих дружков, чтобы те помогли тебе расправиться с ними?       — Ха! Не люблю просить о помощи никого, кроме тебя. Расценишь как повод для радости? — отозвалась женщина в белом, и в её голосе звучала насмешливая фамильярность.       Женщина в чёрном не оказала ей ни капли любезности, ледяным тоном ответив:       — Нет ничего весёлого в том, что ты просишь меня участвовать в подобном. Идём скорее.       Се Лянь задержал дыхание, надеясь остаться незамеченным. Бай Циньюй же закрыла глаза, сосредоточившись не на звуке, а на энергетических потоках вокруг. Она чувствовала, как лёгкий, игривый вихрь вокруг женщины в белом играет с пылью, а тяжёлое, но странно податливое каменное спокойствие вокруг женщины в чёрным образует почти непробиваемую ауру. По их диалогу можно было догадаться, что женщины — давние знакомые, связанные сложной, но прочной нитью.       Се Лянь стремительно размышлял, при этом задерживая дыхание. Ему совершенно не хотелось, чтобы их компанию обнаружили в такой момент; ведь на первый взгляд советник Баньюэ (если это была она) казалась весьма импульсивной особой. А если верить словам Цинь Юй, это был кто-то из небесных чинов… Значит, интерес Небес к происходящему в крепости был куда серьёзнее, чем он предполагал.       Кто бы мог подумать, что принц притягивал именно то, чего более всего не хотел притянуть? Когда женщина в чёрном проходила мимо их укрытия, её ровный шаг внезапно остановился, а её взгляд, острый как отточенный клинок, метнулся прямо в сторону тени, где они прятались.       Бай Циньюй мгновенно открыла глаза, янтарные зрачки сузились в темноте.       Женщина в белом уже ушла на пару шагов вперёд, однако, увидев, что её спутница застыла, вернулась и с лёгким раздражением спросила:       — Эй, мы идём или нет?       — Готовьтесь, — мгновенно прошептала Бай Циньюй, её пальцы уже складывались в сложную, оборонительную печать перед грудью. Лёгкий иней заплелся между её пальцев. — Она атакует.       Но удар пришёл не по ним.       Обрушилась крыша дома, в котором скрывались Нань Фэн и А Чжао. Грохот разорвал тишину, обрушение потянуло за собой часть стены, и улица мгновенно заполнилась клубами песка и пыли. Из этого хаоса вырвалась чёрная тень. Он сотворил в ладонях внушительный поток ослепительно-белого пламени и выпустил его в девушку в белом.       — Глупо, но эффективно, — оценила она действия духа войны. — Отвлекает внимание на себя. Жертвует скрытностью ради выигрыша времени. Не самое изящное решение, но в безвыходной ситуации — приемлемое.       Она увидела, как женщина в чёрном, даже не сдвинувшись с места, едва заметным движением кисти парировала смертоносный поток и отразила его обратно, заставив Нань Фэна отпрыгнуть.       Он, однако, оказался неоспоримо быстрым: увернулся от отражённого удара и, поднимая новый столб песка и обломков, молниеносно унёсся вглубь руин. Женщина в белом с возгласом, полным азарта, а не гнева, ринулась в погоню. Её спутница в чёрном вновь бросила пронзительный, оценивающий взгляд на разрушенные дома, будто проверяя их на предмет других сердец, бьющихся в страхе, и лишь после этого бесшумно устремилась следом.       Когда звуки погони затихли вдали, а пыль начала оседать, Бай Циньюй вышла из укрытия первой. Она стряхнула с платья пыль, её движения были спокойными и точными, будто только что закончила медитацию, а не избежала встречи с двумя небожителями.       — Жив, А Чжао? — бросила она в сторону развалин тем же ледяным, безразличным тоном, что и всегда.       Из-под обломков донёсся сдавленный кашель и слабый ответ. Она кивнула, удовлетворённая.       — Достаточно жив, чтобы вести нас дальше.       Принц, конечно, был уверен: Нань Фэн, обрушивая крышу, держал всё под пристальным контролем, чтобы оставить живому человеку достаточно пространства. И всё же лишь убедившись наверняка, он окончательно расслабился. Се Лянь одной рукой откинул прогнившую балку, и спустя несколько мгновений из-под развалин с трудом выбрался А Чжао. Лицо и голову бедняги покрывала серая пыль, он несколько раз отряхнулся и вновь принял свой обычный, ничего не выражающий вид, хотя в глазах его читался испуг.       Се Лянь, оглядевшись, констатировал:       — Теперь нас осталось лишь четверо. Нань Фэн убежал, уводя погоню, и нам стоит поторопиться, пока он их отвлекает.       Он повернулся к проводнику:       — А Чжао, знаешь ли ты, где именно в городе растёт трава шань-юэ? Она должна быть где-то здесь.       На вопрос А Чжао лишь покачал головой, опустив взгляд.       — Я знаю легенды, но не каждый камень в городе, — пробормотал он.       Бай Циньюй изучающе смотрела на него, её взгляд, казалось, просвечивал его насквозь.       — Ты знаешь город, но не знаешь его секретов? — спросила она, и в её ровном голосе зазвучала тонкая, как лезвие бритвы, нота сомнения. — Странно. Обычно проводники, особенно те, что водят людей в такие места, знают больше, чем показывают.       Она сделала паузу, давя на него тяжестью своего молчания и ледяного взгляда.       Сань Лан, стоявший рядом, прервал это напряжение, произнеся задумчиво:       — Говорят, трава шань-юэ любит тень, растёт низко, корни её очень тонкие, а листья широкие, чем-то по форме напоминающие персик. Логично искать её у подножия чего-то высокого, что даёт и защиту, и прохладу.       Се Лянь, поразмыслив, переспросил:       — Высокое строение?       Бай Циньюй медленно кивнула, её взгляд устремился через руины к самому внушительному силуэту на горизонте.       — Логично, — согласилась она. — «Милосердие Луны»… Луна светит сверху, но её свет мягок. Значит, трава, носящая её имя или рождённая от её милосердия, будет искать не прямой свет, а отражённый, укрываясь в тени. Высокое строение даёт и то, и другое. Дворец… — она указала подбородком в сторону центра города, — идеальное место. Центр былой власти. И, по легенде, именно оттуда, из покоев государыни, пришло то самое милосердие.       Всмотревшись вдаль, они действительно заметили в центре древнего города дворец, построенный из грубого кирпича.       По пути ко дворцу, пробираясь через груды тёмного камня и песчаные заносы, Бай Циньюй неосознанно держалась ближе к Се Ляню. Её взгляд, обычно скользящий по округе с холодной отстранённостью, теперь периодически, почти против её воли, возвращался к его руке, туго перетянутой белой шелковой лентой.       Принц уже заметил явное изменение в её поведении. Маска робкой странницы «Цинь Юй» окончательно рассыпалась в прах, обнажив существо с острым умом, железной волей и знанием, далёким от мирского. Он был теперь полностью убеждён: она не та, за кого себя выдавала. Но что поражало его больше — это странный вид заботы, который она проявляла. Её вопросы, её предупреждения — они были деловитыми, отточенными, но в них проскальзывало нечто иное. Будто ей физически было сложно показать эту искренность, словно мышцы, долгое время не использовавшиеся для таких движений, скрипели и сопротивлялись. И эта неуклюжая, вымученная искренность вызывала в нём такой же неподдельный, острый интерес, как и юноша в красных одеждах. Явно не простая беглянка-заклинательница... Она слишком много знала о небожителях, слишком тонко чувствовала ауру. И несмотря на её ледяную, почти физиологическую враждебность к духам войны, к нему она была... терпимее. Словно его собственное низвергнутое состояние, его потухшее сияние делало его для неё приемлемым исключением из правила.       — Онемение поднимается выше? — спросила Циньюй вдруг, не глядя на него, её голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера.       Се Лянь на мгновение удивился, что она заметила. Он старался не показывать дискомфорта.       — Немного. До локтя, — признался он честно. Врать ей казалось не только бесполезным, но и каким-то неуважительным по отношению к этой её странной прямоте.       Она кивнула, резко, как будто поставила отметку в ментальном списке.       — Тогда торопитесь, — сказала она, и в её голосе не было паники, лишь холодная констатация факта. — У вас меньше времени, чем кажется. Яд скорпионовой змеи действует быстрее и разрушительнее на тех, чья духовная основа... нестабильна или ослаблена.       Она тщательно подбирала слова, избегая прямых определений вроде «скована» или «проклятая», но смысл висел в воздухе между ними, понятный обоим. Его состояние делало его более уязвимым.       Когда они, наконец, достигли массивных, полуразрушенных ворот и вошли в заросший внутренний двор дворца, Бай Циньюй резко остановилась на каменном пороге, словно наткнулась на невидимую стену. Её ноздри чуть расширились, вдыхая воздух.       — Здесь что-то не так, — тихо, но чётко произнесла она, и её голос прозвучал тревожным колокольчиком в тишине двора. — Слишком тихо. И слишком... зелено.       Циньюй была права. После столетий запустения в безжалостной пустыне такая буйная, почти неестественно сочная растительность была возможна только при одном условии.       — Это не естественный оазис, — продолжила она, её взгляд, острый и подозрительный, скользил по плотным зарослям папоротников, вьющихся лиан и странных, мясистых цветов. — Растительность такого маштаба в таком месте возможна, только если её кто-то поддерживает. Сознательно. Или если здесь течёт источник силы, который её питает. Будьте осторожны. Каждый лист здесь может скрывать больше, чем кажется.       Се Лянь осмотрелся. Всё верно, почва под ногами здесь была не сыпучим песком, а влажной, плотной глиной — последний остаток древнего оазиса, возможно, подпитываемый каким-то подземным источником. Среди этого буйства действительно могла прятаться трава шань-юэ. Но также могли прятаться и другие, менее приветливые обитатели.       — Скорее приступайте к поискам, — сказал принц, обращаясь ко всем, но его взгляд встретился с взглядом Бай Циньюй. В её янтарных глазах он увидел не страх, а высокую, бдительную настороженность охотника, вышедшего на территорию другого хищника. — У нас есть лишь двадцать четыре часа. И помните, берегитесь скорпионовых змей.       Циньюй начала поиски, методично прочёсывая участок за участком, её пальцы иногда касались листьев, ощущая их энергетический отпечаток. Она думала вслух, анализируя:       — Советница управляет змеями, но змей нет. Почему? Она отвела их? Или... они все здесь, но невидимы? Замаскированы? — Она на мгновение остановилась, вслушиваясь. — Нет. Их нет. Значит, её внимание сейчас отвлечено.       Именно в этот момент Се Лянь нащупал что-то округлое и мягкое. Бай Циньюй, находившаяся в нескольких шагах, почувствовала не энергию жизни, а её отсутствие — холодную, тяжёлую пустоту.       — Не трогай! — резко крикнула она, но было уже поздно.       Бай Циньюй подошла ближе, её шаги были беззвучными на мягкой земле. Она посмотрела на человеческую ногу, неестественно бледную и торчащую из-под ковра сочной зелени. Её лицо не дрогнуло — ни страхом, ни отвращением; во взгляде было лишь сухое, бесстрастное понимание, словно перед ней лежало нечто давно изученное.       — Так вот где они, — произнесла она тихо. — Пропавшие караваны. Не съедены. Не унесены. Они здесь. Удобрение для этого... неестественного сада.       Она подняла взгляд, и её янтарные глаза встретились с глазами Се Ляня. В них читалась та же ужасная догадка, но у него она отражалась как человеческое потрясение, а у неё — как подтверждение самого мрачного предположения.       Трава питается не водой из оазиса. Она питается последними искрами жизни, страха и отчаяния, оставшимися в этих телах. Это не милосердие.       Она сжала кулаки, и в воздухе вокруг неё на миг повеяло резким холодком.       — Аааааааа!!! — новый крик заставил их мгновенно развернуться.       Се Лянь отдёрнул руку. Бай Циньюй не вскрикнула, но её рука молниеносно метнулась к скрытому в складках одежды источнику холода, готовая к мгновенной реакции. Она замерла, увидев, как из зарослей выскакивает знакомый юноша, и её тонкие брови поползли вверх от чистого раздражения.       — Тише, — резко прошипела она, даже не глядя на Тянь Шэна, её взгляд осмотрел кусты за его спиной на предмет других сюрпризов.       Тянь Шэн, бледный как полотно, поспешил заверить:       — Это я! Правда я, и не только я, а ещё трое дядюшек пришли со мной! Они все здесь, посмотрите сами, если не верите! — юноша трясущейся рукой указал в сторону дворца. И действительно, в скором времени из-за груды развалин выбежали, спотыкаясь, трое — те самые торговцы из каравана. Увидев Се Ляня и ледяной взгляд Бай Циньюй, они пристыженно замерли.       Принц тяжко выдохнул, потирая переносицу, затем поднялся, отряхнул полы одежды и обратился к ним:       — Что вы здесь делаете?       Стоило ему задать вопрос, торговцы сконфуженно затихли, переминаясь с ноги на ногу. Когда они вышли из укрытия, Бай Циньюй лишь тяжело, выразительно вздохнула, скрестив руки на груди. Её выражение лица было красноречивее любых слов.       Лишь Тянь Шэн, спустя несколько мучительных секунд, запинаясь, выдавил:       — …Вскоре после того, как вы ушли, яд в теле дядюшки Чжэна стал действовать сильнее. Ему сделалось так плохо, что мы… Ведь никто не знал, когда вы вернётесь. Мы волновались, что вы не найдёте противоядие или возвратитесь слишком поздно. А Чжао-гэ, перед тем как его схватили, указал направление… Поэтому мы подумали, что с большим количеством людей найти его будет проще и быстрее, так что решили пойти тоже…       Объяснения Тянь Шэна о беспокойстве за дядюшку Чжэна она выслушала с каменным, непроницаемым лицом. Она понимала, что о своём решении торговцы уже пожалели. Они испугались, что Се Лянь и остальные, отыскав траву, просто скроются, бросив их. Поддавшись паническому недоверию, они пошли по следу, как испуганный скот. Се Лянь, вероятно, думал о том, что Фу Яо даже не стал бы их отговаривать. Бай Циньюй же думала о другом: Полагаться на помощь от другого духа войны, оставленного «приглядывать», бесполезно. Они видят в смертных лишь помеху или расходный материал.       Се Лянь, не в силах ничего поделать, произнёс:       — Вы в самом деле истинные смельчаки. Вы ведь прекрасно знали, что может обитать в этом городе и что может с вами здесь случиться. И всё равно решились прийти?       Очевидно, Тянь Шэн и сам понимал, что действия торговцев выдали их недоверие к Се Ляню и остальным. Юноша испытывал стыд, и потому, сидя в траве, не решился сразу подать голос. Наверное, по-прежнему ощущая себя неловко, он произнёс:       — Простите, речь идёт о спасении жизни, мы переволновались, и потому…       — Истинные смельчаки? — переспросила она после слов Се Ляня, и в её тоне звучала ядовитая ирония. — Это не смелость. Это паника. Смелость — это остаться с раненым, успокоить других, довериться тем, кто пошёл на риск вместо вас. А это... это стадный инстинкт испуганных овец, бегущих за волком в надежде, что он защитит их от другого волка. Вы только что увеличили наш отряд втрое, сделав его вдесятеро более уязвимым. Поздравляю.       Она отвернулась от них, демонстрируя полное презрение, и продолжила методично исследовать заросли у основания стен, но теперь её уши были настроены не только на шелест листьев или шипение змеи, но и на испуганный шёпот, сдержанные всхлипы и тяжёлое дыхание торговцев.       Именно в этот момент, когда напряжение достигло предела, Сань Лан, до этого молча копошившийся у дальнего угла, поднялся. В его руке, зажатой между пальцев, покачивался нежный, серебристо-зелёный листок необычной формы.       — Нашёл, — произнёс он просто.       Бай Циньюй обернулась быстрее всех, её движение было резким, почти рефлекторным. Её взгляд — острый, аналитический — пристально изучил лист в его руке, сверяя форму, прожилки, та самая форма «персика», о котором он говорил. Затем её взгляд медленно поднялся и встретился с его лицом. Он нашёл первым. Самый маленький, самый незаметный пучок, спрятанный в самой глубокой тени.       Она наблюдала, затаив дыхание, которое само по себе было почти неслышным. Не за действиями, а за самой их сутью. Сань Лан не растирал листья пальцами, не толок их камнем. Он просто сжал их в ладони, и под его взглядом, полным сосредоточенной, почти хищной интенсивности, плоть травы иссохла, сморщилась и рассыпалась в мелкий, ароматный порошок без единого лишнего движения. Не магия в привычном, стихийном смысле. Скорее... абсолютный приказ. Как будто сама материя, осознав волю хозяина, поспешила исполнить её. Это было не исцеление, а демонстрация власти. Наблюдение, холодное и точное, она отложила в дальний уголок сознания, в копилку загадок, окружавших красного демона.       Когда Се Лянь, превозмогая онемение, тихо поблагодарил его, а Сань Лан ничего не ответил, лишь его взгляд на миг стал ещё темнее, Бай Циньюй всё поняла. Напряжение, витавшее между ними, было густым, как смола. Он злится. Не на принца. На себя. За то, что тот подставился из-за него. За то, что этот наивный, добрый дурак рискнул жизнью, защищая того, кто в защите не нуждался. За эту глупую, нелепую, бесценную доброту, которая чуть не стала причиной его гибели. В её собственной душе, веками закованной в лёд, что-то отозвалось странным, болезненным эхом — смесь острого раздражения («Идиот! Зачем?») и... глухого, неохотного понимания. Она знала эту ярость. Ярость от того, что кто-то, кто очень важен, страдает из-за тебя, даже если страдание это — акт их собственной, не подконтрольной тебе воли.       Циньюй наблюдала, как Сань Лан, движениями резкими, но невероятно точными, наносит приготовленный порошок на почерневшую ранку, а затем втирает его в кожу вокруг, захватывая фиолетовые прожилки яда. Его пальцы, обычно такие небрежные, сейчас были сосредоточены до дрожи. Бай Циньюй не шевелилась, лишь её глаза, сузившись, следили за каждым участком поражённой кожи.       И случилось чудо. Не мгновенное, но неоспоримое. Словно отступающий прилив, чернота под кожей стала бледнеть, терять свою насыщенность. Опухоль, казавшаяся твёрдой, слегка спала. Се Лянь не произнёс ни звука, но по едва заметному расслаблению его плеч, по тихому, облегчённому выдоху, который он не смог сдержать, было ясно — боль отступила, а ледяные когти яда ослабли хватку.       Бай Циньюй сама не заметила, как её собственные, намертво сжатые легкие позволили себе сделать тихий, почти неслышный выдох. Не радости. Не облегчения в привычном смысле. Это был выдох... признания факта. Констатации. Хорошо. В этом месте, в этот раз, смерть не получит его. И в этом крошечном, внутреннем «хорошо» таилось нечто большее, чем простая констатация выживания союзника. Это было признание того, что мир, в котором этот странный, сломанный, бесконечно добрый принц продолжал существовать, был... предпочтительнее мира, в котором его не было. И этот факт был для неё новой, неудобной и от этого ещё более неоспоримой реальностью.       И тут А Чжао «нашёл» свою траву. Много травы. Целую россыпь.       Бай Циньюй подошла ближе, пока торговцы ликовали. Она наклонилась, взяла один лист из рук А Чжао, поднесла к глазам, потерла между пальцами, а затем осторожно понюхала. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнули холодные огоньки.       Она бросила лист обратно в кучу, которую жадно хватали торговцы.       — Прекратите, — сказала она, и её голос прозвучал негромко, но с такой ледяным отзвуком, что все замерли. — Не трогайте это. Выбросьте то, что уже взяли. Торговцы уставились на неё в недоумении и страхе.       — Почему? — спросил один из них. — Это же трава! Та самая!       — Потому что это не шань-юэ, — ответила Бай Циньюй, и её слова прозвучали как приговор. — Это подделка. Очень качественная, почти идеальная копия по форме и цвету. Но энергетический отпечаток... другой. Чужеродный. Злой.       Она посмотрела на А Чжао.       — Вы нашли её очень быстро. И именно там, где её было много. Слишком много для легендарной травы, растущей лишь в одном месте по милости государыни. Не находите это странным?       А Чжао потупил взгляд.       Се Лянь в этот момент задал свой неуклюжий вопрос Сань Лану, и получил ответ: «Траву, которая растёт там, тебе использовать нельзя.»       Бай Циньюй кивнула, подтверждая слова Сань Лана, но обращаясь ко всем.       — Он прав, — сказала она. — Настоящая шань-юэ — это воплощённое милосердие, рождённое в момент сострадания. Она должна нести чистую, успокаивающую энергию. Та, что собрали вы, — сказала она, указывая на торговцев, — несёт в себе отголоски страха, боли и смерти. Она проросла не благодаря милосердию, а вопреки ему. На костях. Она впитала в себя яд этой земли, а не противоядие от него.       Она повернулась к А Чжао, и в её глазах уже не было вопроса — лишь уверенность.       — Это ловушка. Кто-то специально вырастил эти подделки. Чтобы отравленные, найдя их, ускорили свою смерть. Или... чтобы те, кто ищет спасения, принесли отравленную траву своим товарищам, убив их. Очень изящно.       Её взгляд стал острым.       — Вы знали, А Чжао? Вы знали, что ведёте нас к подделке?       Внезапно она вспомнила что-то и резко повернулась к Тянь Шэну и другим торговцам.       — Вы трогали эту траву? Клали в рот? Нюхали?       Её тон заставил их задрожать.       — Н-нет, просто сорвали…       — Хорошо, — выдохнула она, но не расслабилась. — Не прикасайтесь к ней больше. И тщательно вытрите руки. Песком, тканью, чем угодно.       Затем она посмотрела на руку Се Ляня, куда Сань Лан нанёс порошок из своей травы.       — А это... — она шагнула ближе, изучая цвет кожи, спадение отёка. — Это похоже на настоящую. Эффект есть. — Она снова посмотрела на Сань Лана. — Где вы её нашли? Не там же, где они?       Сань Лан медленно покачал головой, его взгляд был тёмным и нечитаемым.       — Нет. Она росла в одиночестве. На камне. У подножия стены. Там, куда падал лунный свет, но не ступала нога. И где не было... других растений.       Бай Циньюй кивнула, как исследователь, получивший подтверждение гипотезы.       — Значит, настоящая шань-юэ избегает этого проклятого сада. Она ищет чистые, пусть и скудные, места. Милосердие не может процветать на костях. Оно выживает вопреки всему, но не за счёт чужой смерти.       Она обвела взглядом торговцев, затем — дворец, затем — тёмные улицы города.              — У нас есть немного настоящей травы. Едва ли достаточно для старика. И у нас есть гора поддельной, которая является частью ловушки. А значит, тот, кто расставил эту ловушку, знает, что мы здесь. И, возможно, уже наблюдает.       Она выпрямилась, её фигура в сумерках казалась стройной и опасной, как лезвие.       — Мы нашли то, за чем пришли.. Теперь нам нужно выбраться отсюда живыми. И решить, что делать с ними, — она кивнула в сторону торговцев, — и с ним, — её взгляд снова упал на А Чжао. — Потому что я не верю, что он приведёт нас к выходу тем же путём, каким привёл сюда.       — А ну отойди!       Внезапно раздался крик из-под земли. Бай Циньюй не отпрянула. Она замерла на месте, её янтарные глаза сузились, анализируя звук. Не крик ужаса. Скорее... раздражение. Живое существо, застигнутое врасплох, но не испытывающее непосредственной угрозы.       Торговцы немедленно застыли в замешательстве и начали переговариваться:       — Кто это кричал?       — Я не кричал!       — И я тоже…       Внезапно резкий крик раздался вновь:       — Отойди, ты на меня наступил…       На этот раз люди, наконец, поняли, что голос раздаётся откуда-то из-под ног!       В тот же миг торговцы, собравшиеся на клочке земли, где росла трава шань-юэ, разошлись в стороны. Се Лянь уже привык, что в подобной ситуации ему приходится действовать не так, как все: остальные отбегают подальше, а он выбегает вперёд. Поэтому и сейчас принц подошёл к тому месту, откуда раздавался звук, вытянул руку и медленно отодвинул заросли густой травы. Его движение заставило людей вокруг задержать дыхание.       Путники увидели посреди зарослей травы, в грязи, лицо мужчины.       Невероятно, но в землю был зарыт живой человек, на поверхности осталось только лицо!       Представшая взору картина выглядела настолько жутко и неестественно, что торговцы от страха сбились в кучу и громко закричали. Се Лянь уже поднаторел в искусстве утешения напуганных, поэтому произнёс:       — Не стоит паниковать. Прошу, сохраняйте хладнокровие. Всего лишь чьё-то лицо, не более. Ничего особенного. У каждого человека есть лицо, не так ли?       Лисица наблюдала, как Се Лянь, вопреки здравому смыслу, подходит к источнику звука. «Всего лишь лицо» да уж утешительно. Его поведение предсказуемо: другие бегут от опасности — он бежит к ней. Идиот. Благородный идиот.       А затем сама сделала шаг вперёд, встав рядом с Се Лянем, и внимательно изучила «находку». Её взгляд скользнул по коже, глазам, контурам лица, оценивая текстуру, цвет, признаки разложения или иллюзии.       А лицо тем временем усмехнулось:       — Я напугал вас? Эх… Я частенько пугаю даже себя самого.       Се Лянь склонился и внимательно рассмотрел зарытое в землю лицо.       Оно принадлежало мужчине, и если не улыбалось, то выглядело совершенно плоским, если же улыбалось, на нём появлялось множество морщин. Невозможно было точно сказать, принадлежит оно старику или юноше, также трудно было судить, уродлив этот человек или красив. Принц довольно долго разглядывал его, но так и не смог понять, что это такое, поэтому пришлось спрашивать напрямую:       — Кто ты?       Лицо в земле вместо ответа спросило:       — А вы кто такие?       Се Лянь ответил:       — Проезжие торговцы.       Лицо со вздохом произнесло:       — Ох. Проезжие торговцы. Я тоже когда-то был проезжим торговцем. Но с тех пор прошло уже пятьдесят, а то и шестьдесят лет.       После этих слов картина стала ещё более дикой. Если незнакомец был зарыт в этом заброшенном древнем городе на протяжении шестидесяти лет, то мог ли он всё ещё называться человеком?       Один торговец робко проговорил:       — Но… тогда как ты… оказался здесь… а?       Лицо в земле закашлялось, потом сморщилось и стало говорить:       — Меня… меня притащили сюда воины Баньюэ. Я по неосторожности забрёл в город, они схватили меня и закопали здесь, чтобы я стал удобрением для травы шань-юэ…       Торговцы испуганно застыли на месте от услышанного.       — Ну что вы, что вы… Я уже много лет не видел живых людей. Вы… подойдите поближе, дайте вас рассмотреть, можно?       Люди переглянулись между собой и все как один решили, что лучше будет не делать так, как оно говорит. Увидев, что никто не ответил на просьбу, лицо в земле пробормотало:       — Ну что, не хотите? Эх… жаль…       Се Лянь повернулся к нему:       — Почему же жаль?       Лицо ответило:       — Как только вы вошли, я обратил внимание на одну весьма и весьма важную деталь. Мне всё время хотелось убедиться в этом своими глазами, а потом уже поделиться с вами. Поэтому необходимо, чтобы вы подошли ближе. Просто я хочу внимательно рассмотреть каждого из вас, одного за другим.       Се Лянь спросил:       — И что же это за важная вещь?       Лицо, скривившись в странной улыбке, ответило:       — Я скажу, но только не пугайтесь… среди вас есть человек… которого я уже видел пятьдесят лет назад…       После его слов у каждого по спине внезапно пробежал холодок. Ведь если лицо в земле видело кого-то пятьдесят лет назад, то сейчас этому человеку должно быть около семидесяти лет. Но среди них самому старшему на вид нельзя дать больше сорока, как такое возможно?       Циньюй наклонилась чуть ближе, но не в ответ на просьбу лица, а чтобы лучше его рассмотреть.       — Вы сказали, вас закопали пятьдесят лет назад. За столько лет почва проседает, сдвигается, её размывают редкие дожди. Ваше лицо должно было быть погребено, смещено или хотя бы покрыто слоем наносного грунта. Но оно аккуратно лежит на поверхности, будто его только что подровняли. Кто вас подкапывает, «удобрение»? Её вопрос, заданный ледяным, безэмоциональным тоном, заставили лицо в земле на мгновение замолчать, его улыбка стала более напряжённой.       Взгляд Се Ляня пробежал по всем присутствующим, начиная с А Чжао, заканчивая Тянь Шэном. Немного удивлённые, испуганные, настороженные, остолбеневшие и потерявшие дар речи — все выражения лиц как нельзя лучше подходили к ситуации.       Затем его взгляд упал на Цинь Юй, и он на мгновение замер. Это было уже не то лицо, не та поза. Всё, что было в ней робкого, нерешительного, что заставляло её съёживаться в углу и отводить глаза, испарилось, словно её сдуло тем же песчаным смерчем, что принёс их сюда. Теперь она стояла прямо, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Её янтарные глаза, которые раньше она прятала под опущенными ресницами, теперь были широко открыты и смотрели на существо в земле с холодным, аналитическим безразличием, в котором не было и тени девичьего страха. В её позе читалась не готовность убежать или спрятаться, а собранность, напряжение готовой к действию. Она больше не была пассивным наблюдателем. Она оценивала угрозу, как стратег оценивает поле предстоящей битвы.       И если нужно обязательно указать на того, чья реакция отличалась от других, то, помимо Сань Лана, этим человеком, без сомнения, была она. Сань Лан — его лицо осталось совершенно без какого-либо выражения. Однако для этого юноши отсутствие реакции как раз и было самой обыкновенной реакцией. А вот для «Цинь Юй» такая ледяная, властная уверенность была столь же чуждой её прежнему облику, сколь и неоспоримо подлинной в данный момент. И теперь, когда маски стали не нужны, а может, и невозможны, она наконец позволила им упасть. Вопрос был лишь в том, кого же он видел перед собой сейчас.       Повернувшись обратно, принц спросил:       — И кто же тот человек, о котором ты говоришь?       Мышцы на лице в земле несколько раз свело судорогой, от чего его рот скривился в беспримерно странной улыбке — словно оно прилагало всяческие усилия, чтобы выглядеть надёжным и честным, но всё же не могло удержать коварство, так и рвущееся изнутри. Голос его прозвучал заговорщически:       — Ты… подойди поближе, и я скажу тебе.       Когда эта фраза прозвучала впервые, Се Лянь почти поверил ему. Но после ещё одной такой же доверия поубавилось.       Как знать, вдруг это странное существо хочет приманить людей поближе обманом, а затем напасть на них?       Се Лянь, разумеется, не стал его слушать, поднялся и отошёл прочь. Лицо из-под земли затараторило вдогонку:       — Вы правда не хотите узнать, кто этот человек? Он погубит всех вас, так же как погубил нас!       С каждой фразой Се Лянь всё сильнее ощущал опасность.       — Все назад, не приближайтесь к нему и не обращайте внимания на его слова.       Остальные поспешили прислушаться к предупреждению и в панике отпрянули прочь. Лицо в земле, усердно улыбаясь, продолжало уговаривать, и в его голосе теперь слышалась слащавая, липкая нота:       — Эй, ну же, не уходите! Зачем вы так со мной? Я ведь тоже человек, я ничего вам не сделаю. Просто помогите мне выбраться, я хочу лишь рассмотреть вас получше...       Бай Циньюй резко шагнула вперёд, её рука молниеносно вытянулась и вцепилась в одежду ближайшего торговца, оттягивая его назад с такой силой, что он едва не потерял равновесие.       — Не смейте делать ни шага, — прошипела она, и её голос, низкий и вибрирующий, не оставлял места для сомнений. — Это не просьба. Это ловушка хищника. Заманить жертву в зону досягаемости. Оно не хочет «рассмотреть» вас. Оно хочет попробовать на вкус.       На один краткий, ослепительный миг — возможно, от прилива боевого возбуждения и концентрации силы — её сдерживающая иллюзия дрогнула. Для тех, кто обладал истинным духовным зрением, в воздухе мелькнули очертания: пара острых, призрачно-белых лисьих ушей, тенистое мерцание нескольких пушистых хвостов за её спиной, и ледяное сияние в глубине янтарных глаз. Это было мгновение — и тут же исчезло, словно мираж. Но Се Лянь и Сань Лан увидели. Принц замер на долю секунды, его собственное восприятие подтвердило то, что он лишь смутно подозревал. Сань Лан же лишь чуть уже прищурил глаза.       Её предупреждение, к сожалению, не было услышано одним из других торговцев, который, ослеплённый жадностью или страхом, бросился подбирать оброненную котомку рядом с самым краем зловещего лица. Бай Циньюй рванулась вперёд, чтобы остановить его, но Се Лянь был быстрее. И всё же этого оказалось недостаточно.       Из рта в земле выстрелил длинный, багровый, покрытый слизью язык, целясь в голову несчастного. Но в тот миг, когда кончик языка был всего в паре цуней от его уха, по влажной плоти пробежала странная, белая искра. Язык дёрнулся, будто наткнувшись на невидимую ледяную преграду, и его движение замедлилось, стало чуть неуверенным — будто мышцы вдруг онемели от холода. Это и спасло торговцу жизнь, позволив Се Ляню оттянуть его в сторону. Однако кончик языка всё же чиркнул по ушной раковине, оставив кровавую ссадину.       Бай Циньюй замерла, её лицо стало абсолютно бесстрастной ледяной маской, но в глубине глаз вспыхнуло холодное, ясное понимание и чистая, безраздельная ярость. Так вот, что ты какое. Подземный падальщик, сросшийся с проклятой землёй.       — Отойдите все! На десять шагов назад! Сейчас! — её команда прозвучала как удар хлыста по воздуху, заставив даже оцепеневших от ужаса людей инстинктивно попятиться, спотыкаясь друг о друга.       Принц ощутил, как сильно задрожало тело торговца в его руках. Несчастный испустил короткий, прерывистый выкрик ужаса, и, подёргивая конечностями, повалился коленями на землю, хватая себя за окровавленное ухо. Длинный язык, молниеносно отдернувшись назад, сжался и вернулся в рот лица в земле. Существо чавкало, смеясь, разевая свой рот, и визгливый, ненатуральный хохот, казалось, сотрясал самые камни:       — Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Почти! Почти получилось! Вкуснятина, вкуснятина! Ох, как я голоден, как я голоден! Дайте ещё!       Пронзительный, режущий слух голос вкупе с кровавыми прожилками, которые теперь заполнили его выпученные глазные яблоки, представляли собой поистине омерзительную картину! Человек, зарытый здесь, возможно, десятки лет назад, стал единым целым с колдовскими землями этого государства и окончательно превратился в нечто чудовищное!       Се Лянь разжал правую руку, в которой держал воротник торговца, и уже вознамерился нанести сокрушительный удар проклятой твари, как вдруг лицо в земле, словно почувствовав исходящую от принца смертельную угрозу, завопило уже другим, полным панического доноса тоном:       — Генерал! Генерал! Они здесь! Чужаки здесь!       С рёвом, ещё более свирепым, чем рык разъярённого зверя, с небес сверзилась тёмная, массивная фигура. Она тяжело приземлилась прямо перед Се Лянем, и казалось, что вся земля вокруг содрогнулась от удара. Когда фигура выпрямилась, всех присутствующих накрыла огромная тень.       Бай Циньюй, мгновенно оценив угрозу, отступила на полшага, заняв позицию с Се Лянем и Сань Ланом по одну сторону. Её взгляд скользнул по гиганту: смуглая кожа цвета тёмного железа, грубые, звериные черты лица, доспехи на груди, рост под девять чи. Это был не человек, а олицетворённая мощь и ярость. И следом за первым с крыш и из-за углов возникли другие — более десятка таких же исполинов, каждый с палицей, утыканной волчьими зубами.       Воины Баньюэ.       От них исходило зловещее, гнетущее ощущение тёмной энергии — они давно были мертвы. Се Лянь напрягся, Жое замерла в ожидании. Бай Циньюй стояла неподвижно, её взгляд быстро оценивал количество, вооружение, расположение. Её пальцы чуть шевельнулись, готовые сложиться в печать, но она ждала. Атаковать сейчас означало подписать смертный приговор всем торговцам.       Однако воины не спешили атаковать. Вместо этого они оглушительно расхохотались и начали перекрикиваться на гортанном, незнакомом языке, звучавшем как скрежет камней.       — О чём они говорят? — тихо спросила Бай Циньюй, не отрывая глаз от гигантов. Она не знала этого языка.       — Пока ничего угрожающего, — так же тихо ответил Се Лянь, прислушиваясь. Старый, почти забытый язык Баньюэ медленно возвращался к нему. — Называют того первого «генералом». Говорят о «взятии под стражу» и… «временно оставить в живых».       Он глубоко, с облегчением вздохнул и шёпотом обратился ко всем:       — Никому не предаваться панике, они пока не собираются никого убивать. Кажется, хотят отвести нас. Не действуйте опрометчиво.       Сань Лан молчал. Бай Циньюй лишь слегка кивнула, принимая эту информацию. Ситуация была плохой, но не безнадёжной. Пока есть время — есть шанс.       И тут из земли раздался визгливый голос. Зарытое лицо, увидев воинов, начало вопить, умоляя отпустить его, смешивая слова центральной равнины с обрывками языка Баньюэ.       Бай Циньюй смотрела на эту сцену с ледяным отвращением. Когда генерал одним ударом палицы выдернул лицо из земли, обнажив скелет, а существо начало неистово кричать, что это не его тело, её губы искривились в гримасе презрения. Отчаяние делает существ слепыми к собственной сути, — подумала она.       — Я — человек! Я человек! — вопило существо, пытаясь ползти на костлявых конечностях.       Надоедливый смех существа закончился хрустом — генерал раздавил череп сапогом. Тишина, наступившая после, была красноречивее любых слов.       Воин что-то крикнул, и гиганты, размахивая палицами, стали грубо подталкивать пленников, выгоняя их из дворца. Се Лянь пошёл впереди, Сань Лан — за ним. Бай Циньюй шла рядом с принцем, её осанка была прямой и бесстрастной, но каждый мускул был готов к действию. Она чувствовала на себе тяжёлые взгляды мёртвых воинов.       Когда воины на время перестали обращать на них внимание, Се Лянь тихо заговорил с Сань Ланом о генерале Кэ Мо и его возможной связи с советником Баньюэ. Бай Циньюй слушала, не вмешиваясь, но её ум анализировал каждое слово. Генерал. Защитник. Значит, советник где-то рядом.       Их привели к краю гигантской Ямы Грешников. Ощущение мощного магического поля, не позволяющего выбраться, ударило по её чувствительности, как физическая волна. Она увидела, как побледнели торговцы, как дрожал А Чжао.       И когда Кэ Мо, ответив на рёв из бездны, приказал «Сбросим только двоих», Бай Циньюй поняла, что игра в ожидание окончена.       — Не волнуйтесь, — тихо сказал Се Лянь торговцам. — Что бы ни произошло далее, я буду первым.       Ну, а как же без тебя, — мелькнуло у неё в голове, но в этом безумии была его суть. Она видела в его глазах не героизм, а холодный расчёт и принятие. Он был тем, кто всегда шёл первым, чтобы принять удар. И в этот раз она не стала спорить.       Но следующим не выдержал А Чжао. Его отчаянная, самоубийственная атака на Кэ Мо закончилась мгновенно — удар, и тело юноши полетело в чёрную бездну. Снизу донёсся жуткий, животный рёв и звуки… трапезы.       Бай Циньюй не моргнула. Её лицо оставалось каменной маской, но внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Я ошиблись в нём? Или... это часть чего-то большего? Человек так просто даже в отчаянии не отказывается от своей жизни…       Пока её ум лихорадочно перебирал варианты, Кэ Мо указал на Тянь Шэна.       Се Лянь снова шагнул вперёд.       — Генерал, позвольте мне стать следующим.       Завязался короткий диалог на незнакомом ей языке. Она видела, как лицо Кэ Мо искажается гневом, слышала злобные выкрики других воинов. Се Лянь говорил спокойно, но напряжение висело в воздухе, как туго натянутая струна.              И тут Сань Лан, стоявший всё это время безмолвно и наблюдательно, сделал шаг вперёд. К краю. Бай Циньюй почувствовала, как воздух вокруг него изменился, стал тоньше, острее.       — Сань Лан? — голос Се Ляня дрогнул.       — Всё в порядке, — ответил юноша с той странной, безмятежной улыбкой, которая никогда не касалась его глаз. Он посмотрел на принца. — Не волнуйся. Я покину тебя ненадолго.       — Прошу, не надо… — начал Се Лянь, но было поздно.       Сань Лан отступил на шаг назад и просто... шагнул в пустоту. Его красная одежда мелькнула в темноте и исчезла.       Жое сорвалась с запястья Се Ляня, метнулась вниз, как белая молния, и вернулась ни с чем.       — САНЬ ЛАН!!!       Крик принца, полный неподдельного ужаса, эхом отозвался в ночи. Бай Циньюй инстинктивно шагнула к краю, её взгляд впился в непроглядную тьму. Ни звука. Ни всплеска, ни стука, ни того ужасного чавканья, что было после падения А Чжао. Только тишина. Глубокая, всепоглощающая, неестественная тишина.       Циньюй медленно повернулась к Се Ляню, который стоял на коленях у самого края, его плечи напряжены, взгляд прикован к темноте. В его позе читалось не просто потрясение, а нечто более глубокое — личная, острая боль. Её собственная холодная ярость по отношению к духам войны, её презрение к этим мёртвым воинам — всё это на миг отступило перед этой немой сценой потери. И в этот момент она поняла, что её первоначальный, чистый аналитический интерес к демону в красном сменился чем-то другим. Он стал для принца... значимым. Это придало новый смысл её наблюдениям за Хуа Ченом. Возможно, это был один из способов подобраться к её заветной цели.       Циньюй не знала, что сказать. Утешения были не её ремеслом. Вместо этого она тихо, но твёрдо произнесла, обращаясь к Се Ляню, но глядя на Кэ Мо:       — Он не издал звука. Значит, он жив. Или то, что внизу, с ним не справилось. Не тратьте силы на отчаяние. Оно бесполезно. Сохраните их.       Её слова звучали жёстко, почти безжалостно, но в них не было равнодушия. Это был приказ выживальщика другому выживальщику: держи себя в руках, потому что битва ещё не проиграна.       Она снова повернулась к гиганту, её янтарные глаза, холодные как полярная ночь, встретились с его свирепыми зрачками.       — Генерал, — сказала она громко, на языке центральной равнины, но с такой непререкаемой уверенностью, что он не мог не понять её вызов. — Вы хотели двоих. Они уже там. Что дальше?