Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Циньюй вышла в коридор. Складки фиолетового платья, ещё минуту назад струящиеся за ней тяжёлыми волнами, улеглись в новую, иную форму — более простую. Мягкие черты, серебристые волосы — всё это растворилось, уступив место Ледяной Госпоже.       Одна из служанок уводила раненого стража, чья рука была перевязана наспех, но тщательно — кто-то уже позаботился о нём. К Циньюй уже подошёл Хэй Фэн.       — Госпожа, — голос Хэй Фэна был тихим, но в нём слышалось напряжение. — Бригадир ледорубов не вернулся с северного склона. Последний раз его видели перед закатом. Гора… неспокойна. Заклинатели говорят, что чувствуют странные вибрации в глубине.       Циньюй кивнула, не перебивая.       — Я беру это на себя. Ты остаёшься здесь.       Хэй Фэн открыл рот, чтобы возразить, но она уже намеревалась идти дальше, как из зала показались две фигуры.       Хуа Чэн и Се Лянь вышли за ней следом. Взгляд Бай Циньюй скользнул по ним, и на мгновение в нём мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, тёплая искра, которая тут же погасла, спрятанная за ледяной маской.       — Цюй Лин проводит вас к вратам, ведущим в Призрачный Город, — произнесла Бай Циньюй. — Увы, дела не ведают ни времени, ни удобства.       Се Лянь шагнул вперёд. Его голос звучал твёрдо:       — Мы хотим помочь.       Хуа Чэн не сказал ни слова. Просто шагнул следом, и его присутствие за спиной принца говорило больше любых слов.       Циньюй на мгновение замерла, и в её голосе послышалась та особая, стальная нотка:       — Ваше Высочество ещё не восстановил сил. Ему надлежит остаться здесь или вернуться.       Но Се Лянь не отступил.       — Сил у меня достаточно, — мягко ответил принц, и в голосе его звучала та самая, спокойная, но несгибаемая уверенность. — Позволь помочь тебе. Чем дольше ты тратишь духовные силы одна, тем меньше их останется, когда мы доберёмся до источника бедствия.       Он смотрел на неё прямо, без вызова — лишь с искренностью.       Циньюй долго не отводила взгляда. В янтарной глубине глаз мелькнуло — то ли удивление, то ли уважение… а может, та самая теплота, которую она столь долго прятала.       — Ладно, — коротко бросила она. — Но в горах ты делаешь только то, что я скажу. И если начнёшь падать в обморок, — в голосе мелькнула тень прежней насмешки, — привяжу к саням и отправлю обратно.       Се Лянь едва заметно улыбнулся.       — Согласен.       Хуа Чэн, стоявший за его спиной, чуть заметно усмехнулся, но промолчал.       Циньюй перевела взгляд на него. В глазах мелькнул немой вопрос:       — Ты тоже?       Хуа Чэн пожал плечами с ленивой, почти небрежной грацией.       — Я всего лишь следую за гэгэ.       Он улыбнулся — искренне, почти беззащитно. И Циньюй ощутила, как в груди её шевельнулось нечто тревожное.       Ей стало не по себе. Бай Циньюй отвела взгляд, ощущая, как в глубине души поднимается забытое чувство. Не страх — иное. Тепло, не обжигающее, но согревающее. То самое, от которого хочется ответить улыбкой, хотя разум шепчет: «Осторожнее, лиса.».       Лисица не улыбнулась, но и не спряталась за прежней холодной маской. Повернувшись к Хэй Фэну, Циньюй вновь заговорила, и в голосе её зазвенела сталь:       — Пусть лекари и стражи ждут у стана ледорубов. Когда я найду бригадира, они понадобятся, а пока пусть позаботятся о тех кто там.       — Госпожа… — начал Хэй Фэн, и в его голосе прозвучало нечто похожее на беспокойство. — Ты лишь недавно вырвалась из заточения. Три дня без сил. Холод Сюэфэна не пощадит даже тебя. Позволь мне…       — Ты остаёшься здесь, — перебила она. В её тоне не было места возражениям. — Во избежание последствий… моих же действий в горах. И к тому же… — в уголках её губ мелькнула тень лисьей усмешки, — кто-то должен держать город в порядке, пока я тут «геройствую».       Хэй Фэн сжал челюсти, но возражать не посмел.       — Пусть дозорные предупредят заклинателей в горах, — продолжила Циньюй, не давая ему времени опомниться. — Пусть укроются в безопасных местах. Кто способен — пусть будет готов оказать помощь. Городскую стражу также оповести… но без лишнего шума. Скажи, что это учения. Или что сама гора решила напомнить о себе. Люди знают, где живут.       Хэй Фэн склонил голову. В его взгляде читалось всё: и нежелание отпускать её, и понимание, что спор бесполезен.       — Будет исполнено, госпожа.       Она уже направилась к выходу, когда из бокового прохода выбежала служанка. Лицо её было бледным, но руки оставались твёрды. В них она держала мантию цвета ночной фиалки, отороченную густым серебристым мехом, с застёжкой в виде лисьей морды.       — Госпожа… снаружи метель…       Циньюй молча приняла мантию и накинула её на плечи. В этом движении было столько властной, небрежной грации, что служанка невольно опустила взгляд.       Хэй Фэн, стоявший чуть поодаль, незаметно сложил пальцы в простую печать. Тёмный огонёк, подобный крошечному светлячку, сорвался с его руки и, кружась, скрылся в чёрных волосах Циньюй. Никто этого не заметил.       Циньюй шагнула в дверь, и снег, кружащийся за порогом, бросился ей навстречу, словно приветствуя хозяйку. Хуа Чэн и Се Лянь двинулись следом, и дверь за ними закрылась, отсекая тепло и свет Павильона.       Они шли недолго. Снег, ещё недавно кружившийся ленивыми хлопьями, теперь бил в лицо колючей крупой, заставляя щуриться и наклонять головы. Ветер выл в расщелинах, и этот вой был похож на голос самой горы — древний, злой, не терпящий возражений.       Убежище ледорубов скрывалось в глубокой расщелине между скал. Снаружи его можно было не заметить даже при ясной погоде — лишь узкий, почти незримый проход, припорошённый снегом, да тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из естественного отверстия и тут же уносимая ветром.       Но стоило войти внутрь, как теснина расширялась, переходя в вытянутый просторный зал. Стены его были укреплены грубыми, но надёжными брёвнами, врубленными прямо в каменную толщу.       Внутри царил полумрак. Несколько масляных ламп едва освещали пространство, отбрасывая дрожащие тени на своды. Воздух был пропитан запахом дыма, сырости и ещё чем-то тревожным — горьковатым, едва уловимым, тем самым следом, что остаётся после всплесков силы, когда лёд и камень содрогаются не по воле природы.       Вдоль стен на грубых лежанках сидели и лежали люди — ледорубы и стражники. Лица их были бледны, одежды перепачканы кровью и ледяной крошкой. Кто-то тихо стонал, кто-то молчал, уставившись в одну точку. Но все они разом обернулись, когда в проходе показалась фигура в тёмной мантии, отороченной серебристым мехом.       Воздух с её появлением, тяжёлый и спёртый, вдруг стал чище, холоднее — тот самый холод, который они все знали, который не пугал, а успокаивал. Потому что холод этот был их защитой.       — Госпожа! — раздались голоса, и люди зашевелились, силясь подняться.       — Оставайтесь, — приказала Циньюй, и голос её был ровен, но в нём чувствовалась сталь, не терпящая возражений. — Докладывайте.       Старший из ледорубов — седовласый, с лицом, изрезанным морщинами, словно древняя скала, — выступил вперёд. Рука его была перевязана, но держался он прямо; лишь в глазах таилась тревога.       — Госпожа… мы повинны, — начал он, и голос его дрогнул. — Знали, что не следовало заходить в ту пещеру. Но в последнее время гора была тиха, словно уснула. Мы решили… добыть немного особого льда — с голубыми прожилками. Хотели показать, чтобы вы оценили.       Циньюй слушала, не перебивая. Её лицо было непроницаемо, но Хуа Чэн, стоявший у входа, заметил, как напряглись её пальцы на краю мантии.       — И что произошло? — спросила она.       Ледоруб переглянулся со своими товарищами, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.       — Мы рубили лёд… всё шло как обычно. Ли Яо был в глубине, осматривал пласт. И вдруг… лёд пошёл трещинами. Не медленно — сразу, весь разом. Мы бросились к выходу, но Ли Яо остался по ту сторону. Живой… мы слышали его голос. Он кричал, чтобы мы уходили…       Слова оборвались. В тишине стало слышно, как где-то в глубине горы что-то глухо стонет.       — Мы стали его вызволять, — подхватил другой, молодой ледоруб. — Лёд поддавался легко… слишком легко. Но с каждым ударом будто земля содрогалась. Мы не сразу поняли… а потом — крики. Шум. Что-то напало…       — Что именно? — тихо спросил Се Лянь.       — Не разглядели, господин, — покачал головой тот. — Тени… движение… и холод. Не такой, как от льда. Иной. Злой. К тому времени подоспели стражи, вывели нас. А уже здесь отправили гонца к вам.       Циньюй перевела взгляд на стражников. Те стояли чуть поодаль, их лица были хмуры, а на руках и лицах виднелись свежие раны.       — Как вы их нашли?       Старший стражник шагнул вперёд.       — Госпожа… к нам прибежал лис. Чужой. Лица его мы толком не видели — половина скрыта повязкой. Он сказал, что в пещере на северном склоне беда… и исчез.       — Исчез? — тихо переспросил Хуа Чэн.       — Да. Мы оглянулись — его уже не было. Ни следа.       Циньюй замерла. Пальцы её медленно разжались.       — Как он выглядел?       В голосе её впервые прозвучало нечто трудноуловимое — не тревога, не страх, но нечто более древнее.       — Обычный лис… — нахмурился стражник. — Может, темнее других. Но лицо… закрыто.       Циньюй кивнула. И в этом коротком кивке было больше, чем кто-либо осмелился бы расспрашивать.       — Сколько вас?       — Двадцать три ледоруба. Все здесь, кроме Ли Яо.       — А стражи?       — Восемь. Трое тяжело ранены, но живы.       Циньюй долго молчала. Так долго, что даже стоны стихли — люди невольно внимали её присутствию.       — Вы нарушили запрет, — сказала она наконец. И в голосе её не было гнева — лишь усталость. — Вы знали: тишина горы обманчива. Знали, что северный склон опасен.       — Знали, госпожа…       — И всё же пошли.       Она смотрела на них — на тех, кто ради красивого льда едва не отдал жизнь.       — Если бы вас погребло, — произнесла она тише, — где бы я вас искала? Под какими толщами льда?       Ответом была тишина.       — Я не запрещаю вам рисковать. Без этого у нас не выжить, — продолжила Бай Циньюй ровно. — Но я запрещаю умирать напрасно. А это… — её взгляд скользнул по раненым, — и есть напрасная смерть.       Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко, в глубине горы, снова что-то застонало, перекатываясь в недрах.       — Ли Яо жив, — сказала Циньюй, и в голосе её зазвенела сталь. — Я найду его.       Она уже повернулась к выходу, когда старший окликнул её:       — Госпожа… будьте осторожны. Там что-то не так.       Уже у самого выхода Циньюй остановилась. Что-то, ускользавшее от внимания всё это время, вдруг встало перед глазами — слишком очевидное, чтобы его замечать.       — Свет, — сказала она, не оборачиваясь. — Лисье пламя в фонарях не потухло?       Хуа Чэн перевёл взгляд на ближайший фонарь. Огонь в нём горел — но иначе. Неровно, тревожно, будто сопротивляясь чему-то невидимому.       — Нет, госпожа, — ответил стражник-лис, и голос его звучал тревожно. — Пламя мы подпитывали, как ты велела, и лисий огонь не гаснет даже в такую вьюгу. Но… что-то с ним не так. Горит он, будь здоров, а свет от него — тусклый, словно не хочет разгораться.       Циньюй не ответила. Она подошла к ближайшему фонарю. Лисица протянула руку. Пальцы излучали лёгкое, едва заметное сияние. Они коснулись стекла, и в ту же секунду на его поверхности вспыхнула сложная, переливающаяся серебристая печать. Руна защиты и подпитки — та, что она сама наложила много лет назад, когда город только начинал жить.       Печать пульсировала тускло и неровно. Как сердце умирающего зверя, которое всё ещё бьётся, но уже не может разогнать кровь по телу.       Циньюй вывела пальцами еще одну печать, и свет под её рукой вспыхнул ярче. А потом погас, оставив после себя только ровное, усталое мерцание. В глазах лисицы мелькнуло узнавание — и нечто, чему она не желала давать имени. Кто-то тревожил гору.       Бай Циньюй почувствовала, как усталость, скопившаяся за три дня в подавляющей клетке, тяжелым грузом ложится на плечи, как силы, едва вернувшись, снова начинают таять, уходя в этот древний, голодный свет. Но она не остановилась. Потому что если погаснет пламя, погаснет и город.       Когда печать, наконец, выровнялась, замерцав ровным, спокойным светом, Циньюй убрала руку. Её лицо было бледнее обычного, и Хуа Чэн заметил, как глубже легли тени под глазами.       — Помощь уже в пути, — сказала Бай Циньюй, не оборачиваясь к стражникам. — Хэй Фэн обо всём позаботится. Лекари будут здесь вскоре. А вы, — она повернулась к ледорубам, — не смейте больше так рисковать. Поняли?       — Поняли, госпожа.       Циньюй кивнула и, не произнеся более ни слова, шагнула в метель. Мантия цвета ночной фиалки взметнулась за её спиной, и снег, круживший у входа, на краткий миг расступился, пропуская хозяйку, а затем сомкнулся вновь, точно занавес.       Снег кружился вокруг, такой густой, что, казалось, превратился в белую, непроницаемую стену. Но Циньюй шла, не сбавляя шага, и её следы на снегу были глубокими, ровными — она не колебалась. Не имела права.       Оберег Ли Яо, переданный стражем, лежал на её ладони — крошечный осколок застывшего времени, сплавленный из льда и чужой веры. Он пульсировал слабо, неровно, словно угасающий огонь, и каждый его отклик служил указанием пути — ввысь, к сердцу горы.       Циньюй смотрела на этот меркнущий свет и ощущала, как внутри поднимается тяжесть — холодная, неумолимая. Если бригадир не выдержит… ей останется лишь найти его тело, скованное льдом.       И тогда придётся смотреть в глаза его семье. Жене. Сыну — тому самому мальчику, что ещё утром тянул её за рукав и спрашивал, когда сможет пойти с отцом в горы.       И отвечать на вопросы, на которые нет ответа.       Почему она не успела?       Почему не защитила?       Почему, обладая силой, способной сковать море, не сумела уберечь одного человека?       «Потому что я позволила себе быть слабой, — подумала Бай Циньюй, и мысль эта была острой, как лезвие. — Потому что увлеклась своими замыслами, интригами, погоней за прошлым. А здесь… в моём городе… люди ждали. И один из них теперь умирает.»       Лисица стиснула оберег в кулаке. Холод льда проник сквозь кожу, смешался с её собственной сутью, и в этом ровном, угасающем пульсе крепло чувство — подозрение, обращающееся в неотвратимую уверенность.       Бай Циньюй вспомнила тот день с пугающей ясностью. Как он проник в Павильон без дозволения, скрывшись под фальшивой личиной, ускользнувшей даже от её взора. Его голос — тихий, ровный, лишённый всякого оттенка — говорил с ней, словно расстилал перед ней шёлк, в который были вплетены угрозы.       Он знал. Знал, куда надавить, где коснуться, где оставить ту самую незримую трещину, что со временем разрастается в пропасть. И не колебался.       Тогда он предложил сделку.       Сведения — о жемчужине. Где она. У кого.       И всё оказалось правдой. Каждое слово, каждый намёк, каждая туманная тень, что он бросил в её сторону. Циньюй не поверила ему до конца — слишком легко, слишком кстати, слишком… выверенно. Но всё же проверила.       И след привёл её к Хуа Чэну. К её жемчужине. К этому дню.       «Он знает обо мне больше, чем должен.»       «Чего он желает? Зачем пришёл?»       Мысли метались, словно мотыльки у огня, не находя ответа. Лишь холодная, тяжёлая уверенность не отступала: это его рука всколыхнула гору. Его воля пробудила то, что должно было спать.       Циньюй боялась его не из-за силы. Она страшилась неизвестности, того, чего не могла предсказать. Если он растревожит ледяных духов, что дремали в недрах горы столетиями, она не сможет удержать их. Никто не сможет.       Оставалась только надежда. Хрупкая, почти невесомая, но она была. Он ведь не просто так оставил ту нить. Ему что-то нужно. И если он пойдёт на диалог… если удастся договориться…       Циньюй глубоко вдохнула. Холодный воздух обжёг грудь, но вместе с этим принёс ясность. Она заставила себя успокоиться. Паника — плохой спутник. А Бай Циньюй слишком долго жила, чтобы позволить ей взять верх. Она мельком оглянулась. Две фигуры неотступно следовали за ней — Хуа Чэн и Се Лянь. Они пришли её спасти. Не отступили, даже когда им предложили просто уйти, не встревая в чужие проблемы. И теперь шли рядом — в её горах, в её стихии — не помышляя о возвращении.       «Я не хотела втягивать их в это, — мелькнула мысль, неожиданно тёплая, почти болезненная. — Но раз они здесь… раз они сами выбрали этот путь…»       Мысль оборвалась, не обретя завершения. Слишком многое ещё предстояло сделать. Слишком многое — понять.       Ветер выл вокруг, бросая в лицо колючий снег. И сквозь этот непрестанный, однообразный шум вдруг проступили иные звуки — приглушённые, осторожные.       За её спиной тихо переговаривались Се Лянь и Хуа Чэн. Их слова терялись в метели, доходили обрывками — словно тени фраз, вырванные ветром из самой тишины.       — …не похоже на обычный обвал, — произнёс Хуа Чэн. — Лёд поддавался слишком легко. Словно кто-то удерживал его… до нужного мгновения.       — А затем — отпустил, — тихо продолжил Се Лянь. — Они говорили, что гора была спокойна… Это больше похоже на засаду.       — И не только лёд, — отозвался Хуа Чэн. — Тот лис, что предупредил стражу. Лицо наполовину скрыто, следов не осталось. Он знал, что случится. Знал, где и когда. И явился не спасать… а направить.       — Направить?       — Если бы стражи не пришли, ледорубы погибли бы. А так — раненые, тревога… и Хозяйка Снежного города, — голос его стал тише, почти шёпотом, — выходит из укрытия. Идёт туда, где её ждут.       Циньюй слушала, и каждое слово отзывалось в ней глухим, пульсирующим эхом. Направлять. Ждать. Заманивать. Она сжала оберег. Его слабый пульс отдавался в ладони, словно вторя её сердцу.       — Значит… точно он, — произнесла Бай Циньюй, не оборачиваясь.       Хуа Чэн и Се Лянь обменялись быстрым взглядом — коротким, но достаточным, чтобы понять друг друга без слов.       — Вопрос лишь в том, кто стоит за этим. — сказал Хуа Чэн.       — И чего он добивается, — добавил Се Лянь. — Почему не ударил сразу?       Циньюй устремила взгляд вперёд — туда, где едва заметная тропа вела вверх, в сердце горы.       — Скоро узнаем.       Тропа становилась всё уже и коварнее. Скалы сходились над головой, образуя своды, с которых свисали длинные, острые сосульки — точно клыки древнего зверя, уснувшего в камне. Снег здесь лежал глубже, рыхлее, и каждый шаг требовал усилия: нога проваливалась, теряла опору, скользила. Лишь лисья лёгкость Циньюй да выдержка её спутников не давали им сорваться.       Ветер не умолкал ни на мгновение. Он был не просто холоден — в нём ощущалась злая воля. Он швырял в лицо колючую снежную крупу, будто стремясь ослепить, сбить с пути, заставить отступить. Трепал одежды, путал волосы, выл в расщелинах так, что мороз пробегал по коже.       Хуа Чэн шёл вторым, чуть позади. Его единственный глаз внимательно скользил по скалам, выхватывая каждую тень, каждый уступ. Се Лянь замыкал шествие, время от времени оглядываясь, словно чувствуя за спиной нечто невидимое.       Они миновали обледенелые деревья, скрюченные, будто застывшие в немом крике, когда Се Лянь заметил цвет, чуждый этой белизне.       Сначала он подумал, что ему показалось — слишком уж ярким был этот цвет на фоне белого, мёртвого мира. Но нет. Лента, привязанная к выступу камня, трепетала на ветру, словно предупреждающий маяк, словно чей-то отчаянный крик, застывший в ткани.       Потом он увидел ещё одну. И ещё. Они тянулись вверх, вдоль самого края обрыва, туда, где даже опытный путник ступил бы с опаской.       — Что это? — спросил Се Лянь. — Метки пути?       Циньюй остановилась. Её фигура в тёмной мантии, почти сливающаяся со скалами, была единственной неподвижной точкой в этом танцующем, воющем мире.       — Это маяки, — отозвалась она. — Они отмечают пределы, до которых доходит ледяная сила. Восходя на гору, я всякий раз проверяю, где пролегает эта грань. Где заканчивается моё влияние… и начинается её власть.       Бай Циньюй подошла к одной из лент, коснулась её кончиками пальцев. Лента, казалось, отозвалась — вспыхнула слабым, тёплым светом, и на мгновение в её ткани проступили письмена, древние, почти стёртые временем.       — Я оставила их здесь многие сотни лет назад, — продолжила Циньюй, и в её голосе появилась та особая, далёкая нотка, которую они слышали, когда она говорила о прошлом. — Тогда я только начинала осваивать гору. Эти ленты помогали мне отслеживать, как далеко распространился холод, где ещё теплилась надежда.       Она отпустила ленту, и та вновь стала простой полосой ткани, терзаемой ветром.       — Но мне недостаёт силы, — тихо добавила Циньюй. — Чтобы не бороться с проявлениями, а коснуться самой причины. Войти в сердце искажённой энергии… и заключить новый договор со стихией. Или разрушить её источник.       Бай Циньюй не взглянула на Хуа Чэна. Но в тишине, что последовала за её словами, намёк прозвучал ясно.       Жемчужина.       Та, что находилась у него. Та, что могла даровать ей силу, достаточную, чтобы спасти город.       Хуа Чэн не произнёс ни слова. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным, лишь побелевшие пальцы, стиснувшие край одежды, выдавали напряжение.       Циньюй словно ощутила границу дозволенного и вновь приняла прежний, холодный облик.       — Дальше — нестабильно, — сказала она. — Потоки силы искажаются. Пути могут обмануть, звуки — солгать, образы — сбить с толку. Держитесь рядом и не верьте тому, что видите краем глаза.       После этих слов лисица щелкнула застежкой на своей мантии. Мех соскользнул с её плеч, и в тот миг, лишённая тяжёлой накидки, она показалась почти хрупкой — словно изваяние изо льда. Холод, казалось, не касался её.       Прежде чем Се Лянь успел что-либо сказать, тёплая тяжесть легла ему на плечи. Мех всё ещё хранил её тепло — и тонкий, чистый аромат снега и цветущих трав, едва уловимый, но запоминающийся.       — Подожди, Циньюй — начал было Се Лянь, но она перебила его.       — Думаешь, я не слышу, как ты дрожишь? — сказала Циньюй, и накинула на его голову капюшон. — Строить из себя великомученика при мне не стоит. Я же говорила — оставайся в Павильоне.       Се Лянь сжал край мантии, чувствуя, как тепло разливается по телу, и поднял на неё глаза.       — А ты? — спросил он. — Ты не замёрзнешь?       Циньюй коротко усмехнулась.       — Я в порядке, — ответила она спокойно. — Я не мерзну от такого холода. Это моя стихия, принц.       Бай Циньюй развернулась и шагнула вперёд, её фигура, лёгкая и изящная, растворилась в снежной пелене. Хуа Чэн двинулся следом, бросив на Се Ляня короткий взгляд. Принц, кутаясь в мантию, которая пахла ею, последовал за ними.       Они шли ещё долго — или, может быть, всего несколько минут. В этой разбушевавшейся белой мгле, где небо сливалось с землёй, а время, казалось, замерло в ледяном оцепенении, невозможно было определить, сколько прошло. Снег валил стеной, ветер выл так, что закладывало уши, и каждый шаг давался с мучительным трудом — ноги увязали в сугробах, теряли опору, скользили, и только железная воля заставляла их двигаться дальше.       Но даже железная воля имеет предел.       Циньюй остановилась и Хуа Чэн, шедший следом, почувствовал, как напряжение сковало её плечи. Она огляделась.       — Дальше мы так с вами можем и дойти, — произнесла Бай Циньюй. И в её голосе впервые прозвучала тень усталости.       Се Лянь шагнул ближе.       — Есть ли какой-то способ переместиться? — спросил принц. — Может, заклинание Сжатия тысячи ли?       Циньюй покачала головой.       — Здесь оно не действует. Как и сеть духовного общения. Гора Сюэфэн требует, чтобы её уважали. Так что нам лучше не теряться. Боюсь, кроме меня вас никто отсюда не вызволит.       Хуа Чэн стоял чуть позади и наблюдал за её профилем. Он был острым и напряжённым, но в уголках глаз горел огонь. Это был тот самый огонь, который вспыхивал, когда она была готова на всё. Хуа Чэн понял, что лисица явно что-то задумала.       Циньюй сделала шаг назад. Сначала Хуа Чэн подумал, что очередное искажение восприятия — слишком уж невероятным было то, что он видел. Её человеческие черты, такие чёткие, вдруг начали расплываться, растворяться в клубящейся метели, словно их никогда и не было. Форма росла, вытягивалась, наполняясь древней, первозданной силой. Снег вихрем кружился вокруг, становясь всё гуще, всё плотнее, и в этом вихре, рождалось что-то новое. Что-то, что было старше самого времени.       А когда снег, наконец, немного рассеялся, перед ними стояло Существо.       Огромная, величественная белая лиса. Её шерсть сверкала, искрясь серебром. Каждый волосок переливался, гипнотизируя и завораживая. За её спиной струились восемь пушистых хвостов, плавно покачиваясь в такт движениям. В их грации чувствовалась нечеловеческая сила и изящество, выделявшие лису среди других.       Глаза — огромные, миндалевидные, глубокого янтарного цвета — смотрели на них. В них была глубина тысячелетий и тихая, всесокрушающая сила природы, которой не страшен никакой шторм, никакая буря, никакое время. Это были те же глаза, что и у Бай Циньюй, но теперь в них не было ни игры, ни намёка — только истина. Только то, что она прятала так долго.       Се Лянь застыл от удивления, забыв о холоде. Перед ним ожила легенда.Та самая Белая Лисица из древних преданий и старых свитков — знамение благословения и вместе с тем предвестница бедствий, о которых слагали песни.       И поверх благоговения, невольного трепета в сердце принца вспыхнуло иное чувство — острое, странное, необычное чувство. Нежность к этому грозному и прекрасному духу, чья красота была столь же ослепительна, сколь опасна.       Хуа Чэн оставался невозмутимым. Однако его единственный глаз на мгновение расширился. Он видел не просто зверя и не просто воплощение стихии. Хуа Чэн видел форму, истинную и совершенную.       В этом облике всё, что демон знал о Бай Циньюй, находило завершение: её холодный ум, несокрушимая воля, ледяное достоинство, скрытая ярость, царственная отстранённость — всё это обрело наконец чистое, бесспорное выражение. В его взгляде не было страха, лишь глубокое, безмолвное уважение к такой мощи и… странное чувство завершённости картины, будто мозаика, которую Хуа Чэн складывал восемьсот лет, наконец сложилась в цельный образ.       Лиса-Циньюй склонила свою огромную голову. Движение было невероятно грациозным для существа таких размеров — плавным, текучим, почти невесомым. Лиса слегка склонилась к земле, и её жест был ясным, не оставляющим сомнений приглашением.       Забирайтесь.       Они повиновались её повелению.       Первым забрался Се Лянь. Он подошёл к огромному, пушистому боку, и его руки нащупали мягкую, но прочную шерсть. Она была тёплой — удивительно тёплой, несмотря на ледяной ветер.       Хуа Чэн ловко вскочил следом, усевшись позади принца. Его движения были точными, отточенными, как всегда, но когда демон коснулся шерсти, его пальцы на мгновение замерли. Мышцы под шерстью ощущались как каменные глыбы, покрытые шёлком, и в этой мощи было что-то успокаивающее, надёжное, как скала.       Лиса выпрямилась, и её хвосты, все восемь взметнулись за спиной. Бай Циньюй шагнула вперёд, и снег, кружащийся у её ног, отступил, пропуская хозяйку, а потом сомкнулся, скрывая следы.       Буря, ещё миг назад казавшаяся непреодолимой, расступалась перед нею. Снежные вихри, что прежде хлестали лица острою ледяной крупой, отлетали в стороны под напором её бега — не по воле заклятия, не от вмешательства магии, но от самой сущности её естества, от той древней, первозданной силы, что дремала в её крови многие столетия.       Путь, который пешком занял бы часы, был преодолён за считанные мгновения.       Лисица-Циньюй замедлила бег плавно, без резкого движения, и остановилась у чёрного разлома в скале — у входа в пещеру.       Бока её тяжело вздымались от дыхания. Лисица вновь пригнулась, позволяя спутникам сойти. Шерсть, ещё недавно сиявшая, подобно нетронутому снегу под луной, теперь казалась тусклее в странном свете из глубин пещеры.       Се Лянь первым соскользнул с её спины; ноги его едва не подкосились — не от изнеможения, но оттого, что разум всё ещё отказывался примириться с увиденным. Следом легко спрыгнул Хуа Чэн.       После чего её форма вновь окуталась серебристым светом. Тело уменьшалось, обретая знакомые очертания. Когда свет рассеялся, перед ними вновь стояла Бай Циньюй.       За её спиной по-прежнему колыхались восемь пышных хвостов — уже не призрачные, но зримые, белоснежные, мягко мерцающие в полумраке. Такие же белые лисьи уши венчали её волосы, резко выделяясь на фоне чёрных прядей и придавая её облику нечто одновременно величественное и тревожно-неземное.       Словно она лишь наполовину вернулась в человеческий образ — а остальная часть всё ещё принадлежала древнему духу гор.       — Буря сюда не доберётся. Идём. — Произнесла Бай Циньюй и поправила хвосты. Она шагнула в чёрный зев пещеры, не оглядываясь. Се Лянь и Хуа Чэн остались на входе, переводя дух.       В ушах всё ещё звенел вой ветра, хотя метель осталась позади. Перед глазами стояло недавнее видение — огромная белая лисица, мчащаяся сквозь бурю. Образ этот словно отпечатался в памяти: стоило прикрыть веки — и он вновь вставал перед глазами во всей своей грозной красоте.       — Это было… — начал Се Лянь, и голос его прозвучал хрипло, непривычно даже для него самого. Он провёл ладонью по лицу, стряхивая снег, и обернулся к Хуа Чэну. — Она… всегда способна принять такой облик?       Хуа Чэн тихо усмехнулся.       — Похоже, что так. Лиса есть лиса.       Се Лянь помолчал, всё ещё пытаясь уложить увиденное в разумные пределы.       — Ты прежде видел нечто подобное?       — Нет, — ответил Хуа Чэн без колебаний. — Но слышал предания. О древних существах, чья истинная форма являлась отражением их сущности. О тех, кто стоял ближе к стихиям, нежели к смертным. О тех, кого в старину именовали…       Он на миг задумался.       — …духами первозданных сил.       Они переглянулись.       И в этом коротком взгляде вместилось многое: молчаливое понимание, признание — и новое, почти ошеломляющее осознание того, с кем свела их судьба.       Существо, которое было не просто хозяйкой Павильона, не просто Ледяной Госпожой, а чем-то гораздо большим. Нет — в ней таилось нечто куда древнее. Нечто, стоящее у самых истоков зимнего дыхания гор.       — Пойдём, — произнёс Хуа Чэн, и в голосе его вновь зазвенела привычная сталь. — Она уже ждёт нас.       Пещера встретила их тишиной. Здесь, за толщей камня, буря казалась далёким и почти нереальным воспоминанием — чем-то, что осталось по ту сторону мира. Здесь же царствовали лишь безмолвие и холод. Но холод иной: не яростный, не хлёсткий, как снаружи, а древний, недвижимый, въевшийся в камень, в воздух, в саму плоть этого места, словно он существовал здесь дольше памяти мира.       Стены пещеры были гладкими, будто отполированными временем или рукой неведомого мастера. Ни острых граней, ни грубых изломов. Высокий свод терялся в темноте, уходя так далеко вверх, что казалось — он растворяется в беспредельном мраке.       Циньюй шла впереди. С каждым её шагом кристаллы, сокрытые в толще камня, один за другим начинали светиться. Сперва едва заметно — подобно первым звёздам, проступающим в вечернем небе. Затем всё ярче, насыщеннее, пока мягкое голубоватое сияние не разлилось по всей пещере, наполняя её мерцающим светом. Он струился по стенам, скользил по камню, дробился на гранях, рассыпаясь узорами, что непрестанно менялись, точно живые.       Хуа Чэн и Се Лянь шли следом, невольно держась ближе к Циньюй. Их шаги, в отличие от её бесшумной поступи, гулко отдавались под сводами, тревожа покой, что, казалось, не нарушался здесь столетиями.       Се Лянь поднял взгляд и невольно залюбовался.       В этом месте была своя красота суровая, величественная; та редкая красота, что рождается лишь там, где время течёт иначе, чем в мире смертных.       — Где мы? — спросил принц, поравнявшись с Циньюй.       Она не обернулась, но ответила сразу, будто ожидала этого вопроса:       — В уцелевших пещерах клана Белого Инея. Остальное давно погребено под снегом и льдом.       Лисица умолкла, и в тишине слышались лишь их шаги да тихий звон кристаллов, будто те отзывались на её присутствие.       — Прежде здесь не было столько льда, — продолжила Бай Циньюй спустя миг, и голос её стал тише, словно обращён был не к спутникам, а к памяти, живущей в этих стенах. — Здесь можно было жить. Были дома, залы… звучали детские голоса, смех, споры старших. Всё это существовало здесь. Когда-то.       Се Лянь слушал, и в груди его поднялась тихая, щемящая боль. Он слишком хорошо знал, что значит возвращаться туда, где прежде была жизнь, а теперь остались лишь холод, безмолвие и воспоминания.       — Ты часто приходишь сюда? — спросил он осторожно, почти шёпотом, словно боялся спугнуть эту редкую откровенность.       Циньюй помолчала. Её хвосты на миг замерли, и в этом едва заметном движении было больше чувства, чем в любых словах.       — Прежде — часто, — ответила она. — Я искала всё, что могло уцелеть. Книги, свитки, реликвии… жемчужины. Хоть что-нибудь, что напоминало бы: мы некогда существовали.       Бай Циньюй сделала шаг вперёд, и кристаллы в стенах вспыхнули ярче, будто внимали её голосу.       — Я находила многое, — продолжила она, и привычная ледяная отстранённость уже возвращалась в её тон, точно доспех. — Всё, кроме жемчужин. Их не оказалось нигде. Быть может, они погребены глубоко во льдах. А быть может… их забрали до меня.       Её взгляд стал холоднее.       — Небесные Охотники. Грабители. Те, кто не постыдился нажиться на чужой гибели.       Она остановилась. Мягкий голубой свет ложился на её профиль, и в этом лице была такая древняя, безмолвная тоска, что у Се Ляня невольно сжалось сердце.       — Как бы то ни было, я не слышала зова ни одной жемчужины в этих горах, — произнесла Циньюй. И на миг в голосе её мелькнула тень насмешливой улыбки — слишком лёгкой, чтобы скрыть боль. — Значит, здесь их нет.       Се Лянь опустил взгляд, ощущая, как неосторожно коснулся раны, что, должно быть, не затянулась и за долгие века.       — Прости, — тихо сказал он. — Я не хотел бередить старое.       Циньюй обернулась к нему. В янтарных глазах её не было ни упрёка, ни раздражения — лишь спокойная, утомлённая ясность.       — Всё в порядке, Ваше Высочество, — ответила она мягко.       Лисица обернулась и вновь двинулась вперёд. Её хвосты плавно качнулись за спиной, и в этом безмолвном жесте — в лёгком движении белоснежного меха, в спокойной прямоте её стана — было столько врождённого достоинства, что Се Лянь почувствовал: неловкость, ещё миг назад стеснявшая грудь, отступает, уступая место тихому теплу.       Но одна мысль всё же не давала ему покоя. Се Лянь долго молчал, словно взвешивая, стоит ли нарушать эту хрупкую тишину, а затем всё-таки спросил:       — Циньюй, эта… лисица твой истинный облик?       Она остановилась и обернулась через плечо. На её лице мелькнуло искреннее удивление — столь неподдельное, что Се Лянь на миг смутился, будто спросил нечто слишком очевидное.       — Но ты же сам хотел увидеть мой истинный облик. То было мое человеческое воплощение — ответила Бай Циньюй просто. В её голосе не было ни хвастовства, ни тени самодовольства — лишь спокойная констатация — Хотя пребывать в нём постоянно я не могу. Это отнимает силы.       Бай Циньюй чуть помедлила, и в уголках её губ скользнула тень улыбки — редкой, почти девичьей.       — К тому же, признаться, в повседневной жизни он не слишком удобен. Попробуй-ка пройти в таком виде по узкому проходу, когда за спиной восемь хвостов.       Циньюй едва заметно повела плечом, и пушистые хвосты согласно качнулись за спиной, будто подтверждая сказанное.       Се Лянь невольно улыбнулся, представив подобное зрелище. Улыбка его была краткой, почти незаметной — но столь тёплой, что Бай Циньюй на миг отвела взгляд.       Хуа Чэн, до того молча шедший рядом, прищурился.       — Разве лисицы-оборотни от природы столь велики? — протянул он, и в его голосе впервые за всё время послышалось неприкрытое любопытство. — Всегда считалось, что лисьи духи куда меньше. Значительно.       Циньюй моргнула.       — Разве?       Она произнесла это без тени притворства — так просто и прямо, что оба мужчины невольно переглянулись.       Одного этого короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы между ними без слов промелькнула одна и та же мысль: эта женщина, эта лиса, возможно, сама не до конца знает, кто она и что она такое. Что её истинная форма, столь огромная и величественная, может быть не просто результатом возраста или силы, а чем-то гораздо более древним, чем даже она сама.       Наконец Се Лянь осторожно ответил:       — Нет, в свитках говорится о лисах, способных менять облик, принимать человеческий вид, являться прекрасными духами… но нет упоминаний, что лисицы столь огромны.       Его голос звучал мягко, почти виновато, словно он сам сожалел о сказанном.       Се Лянь невольно вспомнил книги из небесных архивов — пожелтевшие свитки, повествующие о существах, населявших мир. Там говорилось о лисах. Но даже сильнейшие из них в истинной форме едва ли превосходили доброго коня. Не походили на это создание, чья тень могла укрыть целый двор.       Бай Циньюй нахмурилась. По её лицу пробежала быстрая тень смятения. Но лишь на краткий миг. Почти сразу черты её вновь стали невозмутимы. Только хвосты за спиной дрогнули и замерли, выдавая то, что лицо скрывало.       — Странно, — тихо произнесла она. — Я всегда полагала, что это естественно. Что все лисы так или иначе такие. Или, по крайней мере, белые.       Она чуть опустила взгляд.       — Но, судя по вашим лицам… это не так.       Хуа Чэн прищурился.       — Ты никогда не встречала других белых лисиц? После того… что произошло?       Бай Циньюй не ответила сразу. Она даже не обернулась. Лишь её хвосты, ещё мгновение назад покойно колыхавшиеся, едва заметно напряглись.       И в наступившей тишине этот простой вопрос, заданный будто невзначай, вдруг ударил глубже любого клинка. Он заставил её задуматься по-настоящему — не о планах, не о стратегиях, не о том, как переиграть очередного противника, а о чём-то гораздо более глубоком, о том, что Циньюй всегда принимала как данность и никогда не подвергала сомнению.       В памяти, словно сквозь толщу векового льда, начали проступать смутные, почти неразличимые образы. Мать. Её лицо, прекрасное и родное, каким она запомнила его в последний раз. Но никогда — никогда — Циньюй не видела свою мать в лисьем облике. Никогда она не видела её огромной, величественной белой лисой, мчащейся сквозь метель. Только в человеческом обличье.       А другие? Другие белые лисы, которых она помнила с детства? Старейшины, наставники, те, кто учил её контролировать силу, владеть мечом, разбираться в древних текстах? Они всегда были в человеческом облике. Никто из них, ни разу, не показывал ей свою истинную природу.       Но теперь, когда Хуа Чэн задал этот вопрос, Циньюй заметила удивление в их глазах и задумалась. Всё это показалось ей странным. Даже не странным — неправильным. Будто какой-то важный кусок мозаики всё это время лежал не на своём месте, и только сейчас она заметила пустоту.       — Нет, — сказала Бай Циньюй тихо, почти шёпотом. — Ни одной.       Но теперь…        Мысль, возникшая где-то в глубине её сознания, была слишком тяжела, чтобы произнести её вслух. Циньюй покачала головой, отгоняя это наваждение, и снова шагнула вперёд, увлекая их в темноту.       В её походке появилось что-то новое — едва заметное, но ощутимое. Хвосты, ещё недавно мягко колыхавшиеся, теперь двигались иначе: напряжённо, осторожно, как будто сами понимали, что впереди ждёт неизвестность. Даже Бай Циньюй, возможно, не до конца осознавала это изменение.       Они шли по узкому, скользкому мосту над бездонной расщелиной. Свод пещеры терялся где-то в высоких тенях, растворяясь в непроглядной тьме. Внизу, в абсолютной черноте, лишь изредка поблёскивала вода — густая, тяжёлая, чуждая свету. Она текла медленно, и в её глубине, казалось, дремало что-то древнее, скрытое от глаз.       Стены вокруг были покрыты причудливыми ледяными наростами — они росли из камня, как ветви деревьев, застывших в момент наивысшего цветения. Одни были тонкими, хрупкими, похожими на иглы, готовые рассыпаться от одного прикосновения; другие — массивными, как сталактиты, свисающие с потолка, их поверхность мерцала в слабом свете кристаллов, отбрасывая причудливые, танцующие тени. Воздух здесь был прозрачным и холодным, но не тем живым холодом, что преследовал их снаружи, а каким-то другим — застывшим, мёртвым, въевшимся в сами стены.       Тишина давила на слух, делая каждый шорох — каждый шаг — отчётливым и чужим.       Циньюй не смотрела под ноги — слушала. Прислушивалась к следу от оберега, что пульсировал в её ладони всё слабее, тревожнее. И не понимала: магический след вел назад в расщелину, но её инстинкты тянули вперед, в глубь пещеры, к тому, что было запечатано веками. Это противоречие заставляло холод внутри неё дрожать от тревоги.       Они были примерно на середине моста, когда раздался треск. Едва слышимый, почти невесомый звук, но в этой звонкой тишине он прозвучал как удар грома.       Бай Циньюй мгновенно остановилась. Хвосты взметнулись и застыли.       Хуа Чэн и Се Лянь, следовавшие за ней, тоже замерли, с удивлением и тревогой глядя на неё, словно чувствуя ту же невидимую опасность.       — Что случилось? — тихо спросил Се Лянь, осторожно, почти шепотом, будто боясь нарушить тишину.       Циньюй не отвечала сразу. Она смотрела вперёд, туда, где мост терялся в непроглядной тьме.       — Возвращайтесь, — скомандовала она. И голос, хоть и тихий, прозвучал как приказ, не терпящий возражений.       — Что? — Се Лянь шагнул вперёд, но Циньюй жестом остановила его.       — Мост может рухнуть, — сказала она.       И в этот момент, словно в подтверждение её слов, лёд под ногами пошёл трещинами. Тонкими, едва заметными, они расползались, как паутина, с каждым мгновением становясь всё шире, всё глубже.       Циньюй бросила быстрый взгляд вперёд, в темноту.       — Там… — начала она, но тут же осеклась. — Мне нужно проверить кое-что… ледяных духов. Это займёт время.       Слова звучали быстро, отрывисто, не оставляя возможности вставить что-либо.       — А вы… тем временем найдёте бригадира. Обойдёте со своей стороны. Так быстрее. Ли Яо — обычный человек. У него нет ни магии, ни защиты. Если его фонарь погас, если оберег потеряет силу, он не протянет здесь. Холод убьёт его быстрее, чем любой зверь.       Она не стала говорить, что на самом деле не знает, где Ли Яо. Не призналась, что её чутьё ведёт в одну сторону, а магия — в другую.       Хуа Чэн и Се Лянь переглянулись, молча признавая: она что-то скрывает. Но спорить сейчас было невозможно.       — Хорошо, — кивнул Хуа Чэн, и в его голосе не слышалось сомнения. — Мы найдём его.       Циньюй передала Се Ляню оберег — маленькую простую подвеску, пульсирующую слабым, умирающим светом. Её пальцы задержались на его ладони мгновение, но тут же отдёрнулись, словно обожглись.       — Держи, — сказала она тихо, но твёрдо. — Он укажет путь. Или, по крайней мере, направление.       Принц сжал в руке оберег, задержал взгляд на лисице и рванул назад. Хуа Чэн следовал сразу за ним. Лёд под ногами трещал, крошился, огромные глыбы падали в бездну.       Циньюй же скользила в противоположном направлении. Она мчалась по разрушающемуся льду, не замечая трещин, не боясь падения. Лёд трескался под её ногами, но она уже была там, где трещины только зарождались, опережая разрушение на долю мгновения.       В один длинный прыжок Бай Цньюй перескочила пропасть и оказалась на другой стороне, где мост ещё держался. Она обернулась. Се Лянь и Хуа Чэн уже стояли у прохода, который когда-то вел к мосту, следя за каждым её движением. Циньюй взглянула на них долгим, размеренным взглядом. Короткий кивок — едва заметный, но в нём было доверие.       Бай Циньюй развернулась и шагнула в в ледяной грот, скрывшись в темноте. Хвосты исчезли последними, оставив за собой лишь слабое серебристое мерцание, которое вскоре поглотил древний мрак.       Се Лянь смотрел ей вслед.       — Идём, гэгэ, — сказал Хуа Чэн, и в его голосе снова зазвенела сталь. — Время не ждёт.       С каждым шагом, уводившим их всё дальше от рухнувшего моста, тишина в пещерах становилась гуще. Она давила, ложилась на плечи, забиралась под одежду вместе с холодом, оседала в груди тяжёлым, вязким предчувствием.       Оберег в ладони Се Ляня слабо мерцал. Небольшая подвеска, простая и грубоватая на вид, теперь пульсировала неровным светом — тусклым, дрожащим, словно в ней билось последнее дыхание чьей-то жизни. Чем дальше они шли, тем ярче становилось это мерцание, и всякий новый всполох отзывался в сердце тревожным толчком.       Но одного света было недостаточно. Все проходы здесь казались одинаковыми. Лёд, камень, тени, бесконечные своды, теряющиеся во мраке. Стоило обернуться — и казалось, будто путь за спиной уже изменился, стал иным, незнакомым, словно сама гора переставляла свои внутренности, запутывая чужаков в собственных недрах.       Хуа Чэн внезапно остановился. Его единственный глаз сузился, всматриваясь в темноту впереди.       — Так мы будем идти слишком долго, — произнёс он спокойно.       Из серебряных наручей вспыхнуло призрачное сияние, и в воздухе одна за другой возникли крошечные бабочки — тонкие, прозрачные, будто выкованные из лунного света. Они затрепетали крыльями, готовые разлететься по проходам.       Первая бабочка, отлетев чуть дальше от Хуа Чэна, взмахнула крыльями раз, другой — начала оседать. Её серебристые крылья покрылись инеем, и она упала на каменный пол, рассыпавшись облачком ледяной пыли. Вторая, третья, четвёртая — они не успевали отлететь на расстояние вытянутой руки, как холод сковывал их, превращал в хрупкие, безжизненные кристаллы.       В лице демона не отразилось ни досады, ни удивления — лишь холодная, спокойная оценка.       — Какая свирепая ледяная энергия, — произнёс он. — Даже мои бабочки не выдерживают.       Се Лянь смотрел на рассыпавшиеся остатки бабочек, и в его груди разливалось странное, щемящее чувство.       Если даже сила Хуа Чэна здесь скована настолько…       — Значит, остаётся только оберег, — тихо сказал он.       Хуа Чэн повернул к нему голову и усмехнулся — лениво, почти весело, будто происходящее вовсе не было поводом для беспокойства.       — И удача, гэгэ.       Се Лянь не удержался от слабой усмешки.       — Если полагаться на мою удачу, — вздохнул он, — то мы сейчас найдём не человека, а ещё одну западню. По правде говоря, я уже ожидал, что мост рухнет под нами, а не позади нас.       В глазах Хуа Чэна мелькнуло тёплое веселье.       — Разве я не говорил? — протянул он мягко. — Удачу можно одолжить.       Он сказал это таким тоном, будто речь шла о пустяке вроде чаши чая. Потом чуть склонился ближе и добавил с привычной насмешливой ленцой:       — Только потом придётся вернуть. С процентами.       Се Лянь покачал головой, не сдержав короткой улыбки.       Некоторое время они шли молча. Лишь звук шагов да слабое мерцание оберега нарушали древний покой пещеры.       — Знаешь, Сань Лан, — сказал вдруг Се Лянь. — Я думаю, Циньюй знает.       Хуа Чэн, шедший чуть впереди, не обернулся. Но его плечи чуть заметно напряглись.       — О чём?       — О том, кто стоит за этим. Кто потревожил гору. Кто заставил её идти сюда, кто заманил Ли Яо. — Се Лянь сжал оберег крепче и продолжил, задумчиво: — Ты заметил? Когда Циньюй касается того, о чём не желает говорить, её речь меняется. Становится слишком быстрой. Слишком краткой. Будто она спешит пройти мимо слов прежде, чем они выдадут лишнее.       Хуа Чэн молчал, внимательно слушая принца.       Се Лянь опустил взгляд на мерцающий свет в своей ладони.       — Циньюй пошла туда, зная, что это ловушка. И всё же пошла. Не потому, что не видела опасности… а потому, что опасность была ей знакома.       Долгое мгновение Хуа Чэн ничего не отвечал. Наконец произнёс:       — Она не из тех, кто ступает в капкан, не разглядев его и не продумав шаги отступления.       Голос его был спокоен, но под этим спокойствием скрывалось едва уловимое напряжение.       — Если Циньюй решила разделиться, значит, сочла это наилучшим ходом. Остаётся лишь верить, что она знает, что делает.       Се Лянь хотел ответить, но слова замерли у него на губах. Потому что в тот миг туннель перед ними внезапно оборвался.       Они вышли на край огромной галереи, и перед ними раскрылось зрелище, от которого оба невольно замерли.       Во мраке сердца горы высился дворец. Не просто чертог — целое царство, высеченное из древнего голубого льда.       Башни его вздымались к невидимому своду, теряясь в темноте. Арки и переходы изгибались подобно застывшим волнам. Тонкие шпили, прозрачные, как зимний лёд на реке, сияли изнутри холодным светом, будто в толще стен всё ещё текла древняя магия.       Ледяные колонны покрыты резьбой столь тонкой и искусной, что казалось — их касалась рука не смертного мастера, но самого времени.       Это был Древний Ледяной дворец, сокрытый в самом сердце горы — немой свидетель ушедшего величия, память о тех, кто некогда звал эти чертоги своим домом.       Се Лянь замер, не в силах отвести взгляд.       — Это…       — Дом белых лисиц, — тихо закончил за него Хуа Чэн.       Его голос прозвучал непривычно серьёзно.       Перед ними стоял древний ледяной дворец Белого Инея — погребённый под горой памятник роду, исчезнувшему из мира, но не исчезнувшему из памяти камня.       Некоторое время они просто смотрели.       Се Лянь ощутил, как в груди поднимается тихое благоговение. Здесь всё ещё витал дух прошлого — не враждебный, не мрачный, но скорбный и величавый.       Наконец Хуа Чэн шагнул вперёд.       — Похоже, до Великой Охоты белые лисы жили именно здесь.       Его голос эхом разнёсся под ледяными сводами.       — Помнишь, она говорила о союзе трёх кланов?       Се Лянь кивнул. Тогда он не придал этому значения, слишком поглощённый её вызволением. Но теперь, глядя на эти стены, на эту ледяную красоту, он начинал понимать.       — Белые, рыжие и чёрные, — продолжил Хуа Чэн. — Тогда эта гора выглядела иначе. У подножия были леса. Рыжие жили ниже, среди деревьев. Чёрные — ближе к недрам.       Хуа Чэн скользнул взглядом по сводам.       — А белые, должно быть, здесь.       Где-то в глубине горы вновь прокатился глухой, протяжный стон — будто гора ворочалась во сне.       Хуа Чэн едва поднял глаза к потолку.       — После схода лавины и изменения потоков духовной энергии всё замёрзло. Вероятно, тогда дворец и стал таким.       Се Лянь долго смотрел на дворец. В его голове медленно, но неумолимо складывалась картина — древняя, трагическая, прекрасная.       — Значит… это был её дом? — тихо спросил он.       — Полагаю, что да, — кивнул Хуа Чэн.       Они продвинулись дальше. Шаги гулко разносились по пустым коридорам, тревожа вековую тишину. Ледяные колонны поднимались вверх, теряясь в полумраке сводов. В нишах стен застыли скульптуры лис — тонкие, изящные, словно готовые в любой миг сойти с постаментов и скрыться в тенях.       Се Лянь скользнул пальцами по одной из колонн. Лёд был гладким, почти зеркальным.       — Трудно представить, что здесь когда-то действительно жили.       Хуа Чэн усмехнулся.       — Думаю, раньше здесь было куда уютнее, чем сейчас.       Он указал на участок стены, где под прозрачной ледяной коркой ещё виднелись выцветшие фрески.       — Видишь? Роспись. Золочение.       Се Лянь проследил за его жестом. И вдруг понял, насколько уверенно Хуа Чэн ориентируется в этом месте. Как легко замечает детали. Как спокойно говорит о прошлом Циньюй — словно пытается не просто рассуждать, а восстановить утраченную картину.       Мысль, зародившаяся ещё раньше, теперь стала слишком настойчивой, чтобы её игнорировать.       Се Лянь помедлил. Потом всё же тихо позвал:       — Сань Лан.       — Мм?       — Можно спросить кое-что?       Хуа Чэн не обернулся, но шаг его чуть замедлился.       — Спрашивай.       Се Лянь невольно улыбнулся, однако почти сразу посерьёзнел. Он подбирал слова осторожно, словно ступал по тонкому льду.       — Ты… очень хорошо её понимаешь.       Хуа Чэн слегка повернул голову.       Се Лянь встретил его взгляд и, после короткой паузы, мягко спросил:       — Между тобой и Бай Циньюй… что именно вас связывает?       Хуа Чэн замер. Тишина между ними растянулась надолго. И Се Лянь пожалел о своём вопросе. Наконец, Хуа Чэн тихо усмехнулся — но в этом смешке не было привычной лёгкости.       — Я ведь рассказывал о жемчужине. Её отдала мне одна лиса, — голос демона звучал глухо. — Давным-давно.       Демон замолчал. Се Лянь знал, что Хуа Чэн не из тех, кто легко открывает душу. И то, что демон говорил сейчас, было драгоценнее любых сокровищ.       — А когда Бай Циньюй предстала в истинном облике… — Хуа Чэн чуть повернул голову, и Се Лянь почувствовал на себе мимолётный, почти неуловимый взгляд, словно демон хотел убедиться, что его слушают. — Всё время это была она.       Ни в голосе, ни в лице не дрогнуло ничего, но этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы Се Лянь почувствовал: за ними скрывается вес куда больший, чем можно было выразить словами.       Хуа Чэн усмехнулся краем губ, но улыбка вышла короткой, мимолётной, будто утомлённой. Се Лянь почувствовал, как что-то мягко, почти болезненно сжалось у него в груди. Он не знал этой истории — не ведал, кем именно была для Хуа Чэна та лиса, не понимал, что связывало их в те давние, покрытые пылью веков времена и отчего даже ныне в голосе демона проскальзывало нечто такое, чего тот, возможно, и сам предпочёл бы не замечать. Но Се Лянь понимал иное: чтобы человек, подобный Хуа Чэну, говорил о ком-то так — этот кто-то должен был значить безмерно много.       Тишина, повисшая после этих слов, казалась почти осязаемой — её можно было коснуться, как касаются холодного нефрита. Она не была неловкой, но в ней чувствовалась какая-то особая хрупкость, словно любое неосторожное движение могло разрушить то, что лишь начинало приоткрываться.       Они ступили в галерею, где свет преломлялся в ледяных арках, рассыпаясь тысячами искр. Се Лянь, заглядевшись на особенно искусную резьбу, что украшала своды — замысловатые узоры, похожие на застывшие в полёте облака, — не заметил небольшого ледяного нароста под ногами. Нога предательски скользнула по гладкой поверхности. Принц взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и непременно упал бы, если бы Хуа Чэн не среагировал с быстротой молнии — его рука мгновенно и крепко подхватила Се Ляня за локоть.       — Ох, спасибо, Сань Лан, — выдохнул Се Лянь. Хуа Чэн не отпустил его сразу — его пальцы на мгновение задержались на локте принца.       — Гэгэ стоит быть осторожнее, — произнёс он, и в его голосе, обычно беспечном и насмешливом, проскользнули нотки неподдельной тревоги. — Эти чертоги коварны, а я не всегда могу оказаться рядом.       Се Лянь мягко улыбнулся, чувствуя, как напряжение последних минут медленно отступает.       Однако взгляд его вдруг задержался на том самом выступе, о который он споткнулся мгновением ранее. Что-то в нём было не так — некая неправильность, не вписывающаяся в строгую, выверенную геометрию ледяных сводов. Словно чужая нота в древней, застывшей мелодии.       Принц опустился на корточки, провёл ладонью по ледяной корке, смахивая снежную пыль, и замер. Под пальцами обнаружилась гладкая поверхность — не лёд, а металл, хранящий остаточное тепло чьих-то рук. Светильник. Точь-в-точь такой же, какие они видели у ледорубов, когда проходили на сторожевой пост, чтобы разузнать о случившемся.       — Сань Лан, взгляни, — позвал Се Лянь, и в его обычно мягком голосе проступило напряжение. — Не тот ли это светильник?       Хуа Чэн приблизился, склонился над находкой. Он вгляделся в знакомые очертания. С виду — обычный светильник, ничем не примечательный, из тех, что в изобилии висели в убежище ледорубов. Но пламя в нём не горело. Лишь слабый, едва уловимый отсвет тлел в глубине, точно память о том, что некогда здесь обитал свет.       — Хм? — Хуа Чэн нахмурился, проводя кончиками пальцев по холодному металлу. Взгляд его задержался на едва заметных царапинах — свежих, ещё не сглаженных временем следах недавнего использования. — Думаешь, тот самый? С лисьим огнём?       — Может ли статься, что это светильник бригадира… Ли Яо? — предположил Се Лянь, и в голосе его прозвучала робкая, трепетная надежда. — Он не похож на те, что мы видели вмёрзшими в лёд.       Хуа Чэн выпрямился, и в его осанке, в развороте плеч проявилась та особая, уверенная стать, что не терпит возражений и не ведает сомнений.       — Возможно, он где-то здесь, — произнёс демон, и слова его упали в морозный воздух тяжело и веско, словно приговор. — Светильник не мог очутиться здесь сам по себе. Кто-то принёс его. Или… кто-то его потерял.       Се Лянь поднялся, сжимая в ладони холодный металл, и на миг ему почудилось, будто в глубине, под слоем вековой стылости, теплится едва различимый пульс — отголосок живого присутствия.       — Нужно идти, — сказал принц, и в голосе его не осталось ни тени сомнения. — Быть может, он где-то рядом.