Под белыми облаками

Утро в Облачных Глубинах начиналось слишком рано. Вэй Усянь понял это еще до удара первого колокола, потому что проснулся сам — от холода, от непривычной тишины и от странного ощущения, будто весь дом вокруг него уже давно бодрствует и просто ждет, когда он перестанет притворяться спящим. В Пристани Лотоса утра всегда были шумными. Кто-то гремел ведрами в коридорах хозяйского дома, кто-то ругался на учеников, опоздавших на тренировку, кто-то смеялся слишком громко для столь раннего часа. Даже если Вэй Усянь зарывался лицом в подушку и делал вид, что ничего не слышит, дом все равно уже жил — теплый, раздражающий своей суетливостью, родной. Здесь было тихо. Не той уютной тишиной, что склоняет уставшего человека в сон, скорее настороженной, напряженной энергией безмолвной тревоги. Он лежал на спине, смотрел на светлеющий в рассветных лучах потолок и думал, что, если сейчас перевернется на другой бок, одеяло зашуршит так громко, будто он совершает преступление. Когда Первый Колокол прозвучал, звук его прошел сквозняком по дворам, по крышам, по каменным дорожкам, заглядывая в каждый дом, но не разрушил оглушающую тишину этого места. Напротив, она будто стала еще плотнее. Вэй Усянь закрыл глаза. — Ненавижу, — сказал он шепотом. Потом сел. Пол под босыми ступнями оказался холодным, как душа мертвеца. Вэй Усянь втянул воздух сквозь зубы, но не отдернул ноги. Упрямство было тем, что с утра просыпалось раньше его тела и разума. Вода в умывальной бадье тоже была холодной. Ну разумеется. В Облачных Глубинах, наверное, даже вода считала своим долгом воспитывать гостей, испытывая их терпимость. Он умылся, заплел непослушную копну волос в высокий хвост, надел повседневное темное ханьфу и несколько мгновений стоял перед сложенными у постели вещами, глядя на аккуратное гостевое одеяние, которое ему вчера передали служители Лань. Белое. Совершенно неподходящее человеку, который в детстве умудрялся испачкать праздничные одежды еще до того, как мадам Юй заканчивала проверять, правильно ли завязан пояс. Вэй Усянь тронул рукав пальцами. Ткань была высочайшего качества, тонкой и такой дорогой, что казалась личным оскорблением. — Не сегодня, — решил он и оставил одеяние лежать. Свое простое темное ханьфу он расправил на плечах, затянул пояс и, уже собираясь выйти, заметил небольшую складку у края рукава. Рука сама потянулась разгладить ее. Он остановился. Посмотрел на складку, на собственные пальцы. Потом хмыкнул и нарочно оставил все как есть — маленький, глупый, почти незаметный бунт.

***

Трапезная встретила его еле заметным запахом разваренного риса, почти отсутствующим, как если бы еда не имела права соблазнять вкусом и ароматом. Ему указали на свободное место. Он сел, взял палочки и посмотрел в предложенную слугой чашу — пустая белая рисовая каша смотрела в ответ. Девственно-чистая, без малейшего намека на то, что где-то в мире существовали перец, лук, мясо, соевый соус и человеческие радости. Вэй Усянь попробовал немного. Духовное совершенствование Гусу Лань, видимо, начиналось с убийства вкусовых желаний. В столь ранний час трапезная была полна таким количеством людей, что Вэй Усянь сначала даже обрадовался намечающейся компании. Зря. Ни один человек здесь не разговаривал. Он жевал медленно, потому что торопиться тут было некуда, и потому что в окружающей тишине любой лишний звук становился слишком заметным. В Гусу Лань принимать пищу полагалось в оглушающей тишине. Сотни палочек поднимались и опускались без стука, чаши ставили на стол так бережно, словно внутри лежали не рис и овощи, а спящие младенцы. Никто не кашлял, не шептался. Неподалеку от него один ученик чихнул — настолько тихо и виновато, что Вэй Усянь почти проникся к нему сочувственным уважением. На противоположной стороне зала сидели младшие ученики Лань. Белые одежды, прямые спины, взгляды опущены. Вэй Усянь невольно начал искать среди них кого-нибудь, кто выглядел бы так, будто у него есть тайная склонность к нарушению правил. И, внезапно для себя, нашел одного. Совсем молоденький юноша сидел чуть дальше остальных, спина прямая, лицо серьезное, но пальцы на чаше двигались слишком живо. Он явно хотел сказать что-то соседу, но каждый раз сдерживался в последний миг. Рядом с ним другой ученик ел спокойно и аккуратно, с такой мягкой собранностью и приличным аппетитом, будто пресный вкус каши вовсе его не беспокоил. Вэй Усянь отметил их про себя и вместе с этим он внезапно подумал о том, что отчего-то не пришло ему в голову вчерашним днем, когда все внимание было занято церемониями и новыми лицами — среди присутствующих не было Лань Цижэня. Вэй Усянь не видел дядю братьев Лань ни вчера при встрече делегаций, ни за чаем, ни сегодня утром, и чем дольше он смотрел на ровные ряды чаш и одинаково сдержанные лица адептов, тем яснее понимал, что это отсутствие не случайно. Скорее уж, похоже на решение, принятое заранее и не нуждающееся в объяснениях — Лань Цижэнь предпочел отложить личное приветствие. Вэй Усянь тут же почти разозлился на себя за то, что эта мысль вообще его задела. Его всегда задевало только то, что хоть немного было правдой. Он встречал Лань Цижэня раньше, еще в детстве, когда тот приезжал в Юньмэн по делам, которые старшие называли политическими и обсуждали вполголоса, а детям велели не путаться под ногами. Тогда маленький Усянь запомнил не разговоры, их он не понял бы и при всем желании, а холодную тяжесть чужого присутствия. Прямой взгляд, в котором не было ни тени расположения, только строгая холодная оценка. Лань Цижэнь говорил мало и резко, а его манера держаться — сухая и строгая — оставляла после себя ощущение, что он презирает собеседников. Вэй Усянь помнил и другое — как тогда, после короткого вежливого поклона, он поймал на себе взгляд — быстрый, почти мгновенный, но колючий, как если бы старейшина уже сделал о нем некий неутешительный вывод. Возможно, это была лишь его детская фантазия. Выдохнув, он вынырнул из далеких воспоминаний и запил безвкусный рис едва теплым травяным отваром. «Цзян Чэн был прав, — подумал он. — Трех дней я не продержусь».

***

После завтрака он вышел во двор почти с облегчением. Горный воздух ударил в лицо порывом холодного ветра, но после напряженной атмосферы трапезной это казалось почти свободой. На дорожках уже двигались ученики: кто-то нес свитки, кто-то шел на тренировку с деревянными мечами и боевыми палками наперевес, кто-то подметал каменные плиты с такой решительной серьезностью, будто от угла наклона метлы зависела судьба целого мира заклинателей. Вэй Усянь бесцельно пошел вперед, позволяя этим местам просто вести себя. Хотя, признаться, цель все же была — не возвращаться сразу в покои и не сидеть там, слушая, как собственные мысли начинают говорить голосом Цзян Чэна. Облачные Глубины утром выглядели иначе, чем вечером. Свет ложился на белые стены мягче, сосны отбрасывали длинные тени, в щелях между камнями блестел мох. Где-то журчала вода. Птицы переговаривались короткими трелями — тоже, похоже, прошли обучение у Лань Цижэня и знали, что громко радоваться жизни запрещено. Все дорожки выводили к учебным площадкам, к павильонам и лестницам, которые поднимались еще выше, к тем местам, где вода ледяных горных ручьев текла тихо и плавно. У большой тренировочной площадки Вэй Усянь остановился. Ученики Лань повторяли связку движений с мечами. Подъем, разворот, шаг, выпад. Снова. И снова. И снова каждый жест был точен так, словно его вырезали по линии, заранее прочерченной в воздухе. Вэй Усянь, привыкший к живому, иногда слишком азартному стилю Юньмэна, смотрел и ощущал странное двойственное чувство — восхищение и легкую зависть от того, что в этой аскетичной строгости есть сила, несравнимо большая, нежели любая другая видимая им ранее. Вэй Усянь не любил признаваться в таком, но отрицать было глупо. В их строгости была мощь. Не яркая, не показная, не такая, какой хвастаются на состязаниях, но глубокая и настоящая. Он засмотрелся так, что даже не сразу услышал, как кто-то позвал его по имени. — Вэй-гунцзы? Голос прозвучал рядом так тихо, что Вэй Усянь чуть не решил, будто ему послышалось. Он повернулся. Перед ним стоял юный адепт Лань — тот самый спокойный мальчик из трапезной. Лет пятнадцать, может, шестнадцать. Лицо еще мягкое, почти детское, но взгляд внимательный и ясный. Поклонился он уважительно, но без той деревянной торжественности, от которой хотелось немедленно сказать что-нибудь дерзкое, чтобы разрядить обстановку. — Лань Сычжуй, — представился он. — Цзэу-цзюнь поручил мне проводить вас в библиотечный павильон. Если Вэй-гунцзы желает ознакомиться с открытыми свитками. Вэй Усянь посмотрел на него с интересом. — А если не желает? Сычжуй моргнул. Не растерялся, а просто задумался на мгновение. — Тогда я могу показать вам сад, тренировочные площадки или дорогу назад к гостевым покоям, чтобы вы не заблудились. Хороший ребенок, решил Вэй Усянь. Слишком хороший. Такой может спокойно сказать что-нибудь настолько разумное для своих юных лет, что тебе станет стыдно вести себя как последний оболтус. — Библиотека так библиотека, — сказал он. — Вдруг я стану образцовым гостем. Сычжуй улыбнулся. Совсем чуть-чуть, но в этой маленькой улыбке было что-то неуловимо похожее на улыбку Сичэня. — Цзэу-цзюнь будет рад. — А Ханьгуан-цзюнь? Вопрос выскочил сам, и Вэй Усянь едва не прикусил язык. Сычжуй, к счастью или к несчастью, воспринял его совершенно серьезно. — Ханьгуан-цзюнь тоже ценит прилежание. — Вот как, — сказал Вэй Усянь. — Тогда мне определенно нужно быть осторожнее. Сычжуй снова слегка улыбнулся, будто начинал понимать, что половину сказанного Вэй Усянем лучше не пытаться толковать буквально. Они неспешно пошли к библиотеке.

***

У самого входа их догнал второй юноша. Тот самый, который утром едва не сгорал от желания заговорить за завтраком. Он шел быстро, почти непозволительно быстро для ученика Гусу Лань, и остановился только в последний момент, когда Сычжуй повернул голову. На лице у юноши было написано столько вопросов, что Вэй Усянь заранее проникся к нему солидарностью. — Сычжуй, ты уже… — он осекся, заметив Вэй Усяня, и поклонился. Чуть поспешно. И так живо, будто они встретились где-то на улицах Юньмэн. — Вэй-гунцзы. — Это Лань Цзинъи, — сказал Сычжуй. — Рад знакомству, — сказал Вэй Усянь. Цзинъи поднял голову слишком быстро, чтобы это было совсем по правилам. — Это правда, что вы никогда не были в Гусу? — Цзинъи, — мягко сказал Сычжуй. — Что? Я просто спросил. Вэй Усянь с трудом удержал улыбку. Вот он. Вот живой человек, которого ему так здесь не хватало. — Правда, — ответил он. — Вижу, слухи обо мне уже добрались до библиотеки. Цзинъи смутился, но отступать явно не собирался. — Просто вы держитесь так, будто все тут знаете, куда смотреть, где кланяться и когда положено молчать. — Это потому, что я самый талантливый заклинатель своего поколения. Сычжуй опустил взгляд. Цзинъи нахмурился, пытаясь понять, шутят над ним или нет. — Правда? — Нет, — сказал Вэй Усянь. — Меня просто хорошо били по рукам за плохие поклоны. Цзинъи издал короткий звук — не смех, но его неудачную попытку. Сычжуй посмотрел на него с таким спокойным укором, что тот тут же выпрямился. — В библиотеке нельзя шуметь, — напомнил Сычжуй. — Я знаю, — буркнул Цзинъи. — И задавать гостям слишком прямые вопросы тоже не всегда уместно. — Но если не спрашивать, как узнать? Вэй Усянь решил, что Лань Цзинъи ему определенно нравится. Даже если сам Лань Цзинъи об этом еще не догадывается. — Иногда, — сказал Вэй Усянь, — нужно спрашивать так, чтобы собеседник сам захотел ответить. Цзинъи задумался. — А если он не хочет? — Тогда спросить еще раз, но хитрее. — Цзинъи, — снова сказал Сычжуй. — Что? Я запоминаю полезное. Вэй Усянь рассмеялся бы, если бы они уже не входили в библиотечный павильон. Пришлось подавиться смехом и сделать вид, что он просто прочистил горло.

***

В библиотеке было тепло и даже уютно. Это стало первым приятным открытием о Гусу за утро. Вторым — запах. Старое дерево, сухая бумага, тушь для письма, легкая горечь трав, которыми, наверное, отпугивали сырость и насекомых. Вэй Усянь вдохнул осторожно, чтобы это не выглядело слишком заметно, и неожиданно почувствовал, как напряжение в плечах чуть отпускает. Здесь было по-своему хорошо. Слишком упорядоченно при этом, конечно. Полки, без малейшего следа пыли, стояли ровными рядами, свитки лежали так аккуратно, будто их тоже воспитывали выстраиваться ровными рядами с младенчества. На каждом ящике — табличка, на каждом столе — кисти, тушечница, чистая бумага. Даже солнечный свет падал из окон правильными прямоугольниками. Но все же это была библиотека. А в библиотеке, какой бы строгой она ни была, всегда можно было найти что-нибудь интересное. Или запрещенное. Или интересное именно потому, что запрещенное. — Эти разделы открыты для гостей, — сказал Сычжуй, показывая на несколько полок. — История кланов, основные трактаты о духовной энергии, записи о ночных охотах, общие правила Облачных Глубин… — Общие? — переспросил Вэй Усянь. Цзинъи оживился. — Есть еще частные, внутренние, ученические, дисциплинарные… — Достаточно, — сказал Сычжуй. Вэй Усянь посмотрел на них обоих. — Вы хотите сказать, что трех тысяч правил недостаточно? — Сейчас их больше, — сказал Цзинъи. Вэй Усянь замер. — Больше? Сычжуй выглядел так, будто хотел смягчить удар. — Некоторые были добавлены позже. — Кто-то решил, что трех тысяч мало? — Правила помогают поддерживать порядок, — сказал Сычжуй. — А если порядок подавится собственным весом? Цзинъи опять чуть не рассмеялся. Сычжуй терпеливо взял со стеллажа свиток и положил перед Вэй Усянем. — Начните с этого. Здесь краткое изложение основных положений. Свиток оказался толстым. Очень толстым! Вэй Усянь скептически посмотрел на него, потом на Сычжуя. — У нас с тобой разные представления о слове «краткое». — Я принесу еще записи о ночных охотах, — быстро сказал Сычжуй, словно предлагая ребенку сладость после горького лекарства. Вот теперь Вэй Усянь не удержался и улыбнулся. — Ты действительно хороший. Сычжуй смутился, а Цзинъи посмотрел на него с явным интересом. — А я? — А ты болтливый. — Это хуже? — Это веселее. Цзинъи, кажется, остался доволен. Сычжуй оставил их ненадолго, чтобы выбрать и принести нужные свитки. Цзинъи еще пару минут стоял рядом, очевидно, борясь между желанием расспросить Вэй Усяня обо всем на свете и правилами соблюдения тишины в библиотеке. Правила, к сожалению, победили. Он суетливо поклонился и ушел помогать Сычжую. Вэй Усянь остался за столом один и развернул первый свиток. Правила Облачных Глубин были каллиграфически выписаны ровными, красивыми строками. Не шуметь. Не бегать. Не пить алкоголь. Не есть острое, сладкое или соленое. Не сидеть неподобающе. Не смеяться без причины. Вэй Усянь остановился. — А с причиной будто бы можно? — фыркнул он. — В библиотеке следует соблюдать тишину. Голос прозвучал со стороны входа, и Вэй Усянь поднял голову. В дверях стоял Лань Ванцзы. Разумеется, стоял так прямо, будто был там всегда, просто до этого библиотека милостиво скрывала его от глаз. Белые одежды, лента, меч на поясе. Спокойное лицо. Взгляд открытый, ясный и совершенно невозможный для утра, когда нормальные люди еще только пытаются вспомнить, зачем им дана жизнь. Вэй Усянь тут же сел ровнее. Потом разозлился на себя за это и нарочито небрежно поправил задравшийся рукав ханьфу. — Ханьгуан-цзюнь, — сказал он, поднимаясь в приветствии. — Вэй-гунцзы. Лань Ванцзы вошел внутрь и направился к дальним полкам. Не к нему, конечно. В библиотеке люди просто берут книги и свитки для изучения и письма — это абсолютно естественно. Совершенно ни к чему думать иначе. Вэй Усянь снова сел и посмотрел в свой свиток. «Не отвлекаться во время учения». Отлично. Прекрасно. Он честно попытался читать дальше. Первые три строки даже получилось запомнить. На четвертой он услышал, как где-то у полок Лань Ванцзы достал свиток. На пятой — как шелк его рукава едва слышно скользнул по дереву. На шестой — как он сел за другой стол, не слишком близко, но и не так далеко, чтобы считать это спасением. Вэй Усянь уставился в разбегающиеся перед глазами столбцы убористых иероглифов. Смысла не было ни у одного из них. — Вам помочь? — спросил Лань Ванцзы. Вэй Усянь поднял глаза. — С чем? — Вы перечитываете одно и то же уже некоторое время. Вэй Усянь посмотрел на свиток. Потом на Лань Ванцзы. — Ханьгуан-цзюнь следит за тем, как я читаю? — Нет. — Тогда откуда знаете? Пауза. — Вы не разворачиваете свиток. Убедительно. Неприятно убедительно. Вэй Усянь опустил взгляд и с деланой серьезностью прокрутил свиток дальше. — Теперь все в порядке. — Вы пропустили раздел. — Я быстро учусь. — Не настолько быстро. Вэй Усянь поднял голову. Лань Ванцзы смотрел на него спокойно, почти без выражения. Но где-то глубоко в этом спокойствии Вэй Усянь снова уловил то же, что вчера на дорожке: сухую, едва заметную насмешку, спрятанную так хорошо, что любой другой принял бы ее за отсутствие эмоций. Вэй Усянь почувствовал, как сам улыбается. — Ханьгуан-цзюнь, вы сейчас меня дразните? — Нет. — Жаль. На этот раз Лань Ванцзы молчал чуть дольше. Потом сказал: — Если правило непонятно, спрашивайте. — А если оно понятно, но мне оно не нравится? — Все равно соблюдайте. — Сурово. — Мгм. Вэй Усянь рассмеялся бы, если бы не находился в библиотеке Гусу Лань под взглядом Ханьгуан-цзюня. Поэтому он только опустил голову, прикрыв рот рукавом. Лань Ванцзы снова вернулся к своему свитку. Вэй Усянь — к своему. Несколько минут они действительно читали. Или хотя бы один из них убедительно делал вид. Когда Сычжуй вернулся с записями о ночных охотах, Вэй Усянь почти обрадовался ему как спасителю. Цзинъи принес еще два свитка и сразу же заметил Лань Ванцзы. Его спина выпрямилась так быстро, будто кто-то дернул за невидимую нить. — Ханьгуан-цзюнь, — хором сказали оба младших. Лань Ванцзы кивнул. — Учитесь. — Да. Цзинъи сел так чинно, что Вэй Усянь понял: долго тот не выдержит. Не выдержал он уже через четверть часа. — Вэй-гунцзы, — прошептал Цзинъи, хотя это все равно было слишком громко для библиотеки, — правда ли в Юньмэне ученики тренируются на воде? Сычжуй тут же сурово посмотрел на него. — Что? — прошептал Цзинъи еще тише. — Это относится к обучению. Вэй Усянь наклонился вперед с самым серьезным видом и зашептал. — Правда. Если падаешь — тебя съедает гигантский лотос. Глаза Цзинъи расширились. Сычжуй закрыл лицо ладонью, а Лань Ванцзы поднял взгляд от свитка. Вэй Усянь тут же снова сел ровно и придал лицу совершенно безэмоциональное выражение. — Шучу, — сказал он. — В библиотеке запрещено вводить младших учеников в заблуждение, — произнес Лань Ванцзы. — Такое правило правда есть? — Есть правило не лгать. — Я не лгал. Я художественно преувеличивал. — Это ложь. — Это литература. Цзинъи издал странный короткий звук и уткнулся в свиток. Сычжуй, к его чести, держался лучше, но плечи у него все-таки дрогнули. Лань Ванцзы посмотрел на них всех по очереди. — Переписать правило. Цзинъи побледнел. — Ханьгуан-цзюнь… — После занятий. — Да, — несчастно сказал Цзинъи. Вэй Усянь поднял руку. — Это моя вина. Я могу переписать за него. Лань Ванцзы посмотрел на него. — Вы гость. — Но я виновник. — Хорошо, вы правы. Гостям также следует соблюдать правила. Вэй Усянь замолчал. Сычжуй тихо подвинул к нему чистый лист бумаги. Очень хороший ребенок. — Какое правило? — спросил Вэй Усянь. — Не вводить в заблуждение, — сказал Лань Ванцзы. Вэй Усянь взял кисть. — Ханьгуан-цзюнь, а сколько раз? — Один. Цзинъи резко поднял голову, будто не поверил своему счастью. Сычжуй тоже удивился, но промолчал. Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзы. Но тот уже снова читал, будто и не отвлекался никогда от своего занятия. Один раз. Это было милосердно. Вэй Усянь обмакнул кисть в тушь и начал писать. Первый иероглиф вышел слишком резким. Второй — уже лучше. К третьему рука освоилась. Чернила ложились на бумагу ровно, пахли горько и привычно. В библиотеке снова воцарилась тишина. Вэй Усянь чувствовал, как за соседним столом Цзинъи почти перестал дышать от старания. Как Сычжуй читает сосредоточено, иногда чуть сдвигаяся ближе к свету. Как Лань Ванцзы разворачивает свой свиток так тихо, что этот звук можно было бы принять за легкое движение воздуха. И, что хуже всего, он чувствовал, как все время ожидает следующего случайного взгляда в свою сторону.

***

К полуденному колоколу, приглашающему в трапезную, Вэй Усянь успел переписать правило, прочесть половину скучного свитка, два действительно интересных отчета о ночных охотах и узнать, что Лань Цзинъи умеет молчать только тогда, когда боится умереть молодым. Сычжуй аккуратно собирал свитки. — Цзэу-цзюнь просил передать, что после обеда вы можете отдохнуть, — сказал он. — Или продолжить занятия, если пожелаете. — Он очень добр, — сказал Вэй Усянь. — Да, — искренне ответил Сычжуй. Вэй Усянь улыбнулся ему. В этом «да» не было сухой вежливости. Сычжуй действительно уважал Лань Сичэня — так, как искренне уважают человека, который не просто стоит выше, но и смотрит вниз без презрения. Цзинъи наклонился к Вэй Усяню и прошептал: — Вы правда думали, что за шутку заставят переписывать правило сто раз? — В Юньмэне за плохую шутку могли кинуть в воду. — Правда? — Нет. Цзинъи страдальчески посмотрел на него. — Теперь я вообще не понимаю, когда вы говорите правду. — Это хорошо. Значит, я загадочный. — И опасный, — поправил Сычжуй с неожиданной мягкостью. Вэй Усянь приложил руку к груди в театральном жесте. — Даже ты? Сычжуй опустил глаза, но улыбка все равно показалась на его юном милом лице. Лань Ванцзы поднялся из-за своего стола. Все трое тут же выпрямились по-разному: Сычжуй — привычно, Цзинъи — испуганно, Вэй Усянь — слишком поздно и потому с достоинством человека, который притворяется, что именно так и задумал. — К обеду нельзя опаздывать, — сказал Лань Ванцзы. — Я уже почти добрался до этого правила, — ответил Вэй Усянь. — Почти — недостаточно. — Тогда Ханьгуан-цзюню придется проследить, чтобы я дошел вовремя. Слова повисли в воздухе. Сычжуй очень внимательно смотрел в пол Цзинъи очень внимательно смотрел куда угодно, только не на них. Вэй Усянь понял, что сказал лишнее, только когда Лань Ванцзы будто растерялся и молчание между ними неловко затянулось. — Мгм, — произнес он наконец. И направился к выходу. Вэй Усянь не сразу понял, что это было согласие. Когда понял, стало уже поздно вести себя степенно, подобающе месту. Пришлось суетливо подхватиться: он взял свои свитки, неловко всучил их Сычжую, кивнул Цзинъи и заторопился вслед за Ханьгуан-цзюнем, стараясь не улыбаться слишком широко. У него все равно не получилось не.