Под белыми облаками

После полуденного обеда Вэй Усянь окончательно убедился, что Облачные Глубины умеют утомлять даже тогда, когда ничего особенного не происходит. В Юньмэне усталость была честной: мокрая одежда после тренировки на воде, ломота в плечах от меча, сорванный голос после спора с Цзян Чэном, синяк на бедре от неудачного прыжка с лодки. Такая усталость имела вкус — соли, пота, речной воды, острого супа, который можно было выпросить на кухне, если улыбаться достаточно жалобно и вовремя назвать повариху самой доброй женщиной в округе. Здешняя усталость была другой. Она не валила с ног и не заставляла тяжело дышать. Просто медленно оседала на плечи, как тонкий слой пыли на нетронутые свитки, и к вечеру Вэй Усянь обнаружил, что держит спину прямо уже не из вежливости, а потому что иначе будто нарушит не только правило, но и само течение здешнего времени. Это раздражало, но еще сильнее раздражало то, что какая-то маленькая, предательская часть его начинала понимать, почему Лани живут именно так. Идеально для совершенствования духа. В оглушающей тишине было удобно слышать себя, а значит — почти невозможно от себя спрятаться. После библиотеки день распался на короткие, четко отмеренные отрезки. Сычжуй показал ему несколько дорожек, ведущих от гостевых покоев к основным залам, к тренировочным площадкам и к саду у внутренней стены. Цзинъи некоторое время шел с ними, то и дело открывая рот, чтобы что-нибудь спросить, но всякий раз ловил взгляд Сычжуя и закрывал его обратно с таким выражением лица, будто его лишали последней радости в жизни. Вэй Усянь почти проникся. У одной из стен росли небольшие синие цветы — сдержанные, тонкие, но вызывающе-яркие на фоне белого камня. Влажный горный воздух делал их цвет глубже, а листья казались темными и хрупкими, словно стоило коснуться — и на пальцах останется не сок, а холодный лунный след. — Горечавки, — сказал Сычжуй, заметив его взгляд. — Идеальные. В Гусу даже цветы выглядят так, будто знают ваши правила лучше меня, — пробормотал Вэй Усянь. Цзинъи фыркнул и тут же сделал вид, что закашлялся. Сычжуй, к его чести, только мягко улыбнулся. — Ханьгуан-цзюнь любит эти цветы. Вэй Усянь, который уже почти протянул руку к одному лепестку, убрал пальцы так быстро, будто цветок внезапно оказался горячим. — Вот как. Сычжуй кивнул, совершенно не подозревая, что только что испортил Вэй Усяню возможность спокойно смотреть на один из немногих красивых предметов в Облачных Глубинах. Ханьгуан-цзюнь любит эти цветы. Ну разумеется. Теперь и они будут напоминать о нем. Вэй Усянь отвернулся первым и сказал, что уже достаточно нагулялся. Это была ложь, но вполне пристойная. В Гусу, вероятно, такая ложь подозрений не вызывала.

***

Ближе к вечеру его пригласили к Лань Сичэню. Комната Цзэу-цзюня отличалась от гостевых покоев не роскошью — нарочитой роскоши в Облачных Глубинах было не сыскать даже у главы клана, — а мягким человеческим теплом, которое почему-то не противоречило строгой чистоте вокруг. На низком столике горела лампа, пахло светлым благовонием и свежезаваренным чаем. У окна стояла ваза с одной веткой сосны, изогнутой так изящно, будто даже дерево здесь росло с величайшей осознанностью. Лань Сичэнь поднялся ему навстречу. — Вэй-гунцзы. — Цзэу-цзюнь. Они обменялись поклонами, как того требовал этикет, но в улыбке Сичэня было чуть больше тепла, чем полагалось человеку, который просто принимает гостя. Вэй Усянь заметил это, но тут же сделал вид, что не заметил, потому что так было… безопаснее. — Как прошел ваш день? — спросил Лань Сичэнь, указывая ему на кресло. — Я успел узнать, что в Облачных Глубинах больше трех тысяч правил, что Лань Цзинъи не умеет молчать даже когда старается, и что каша здесь предназначена скорее для испытания духа, чем для насыщения тела. — Значит, день был содержательным. — Почти героическим. Лань Сичэнь тихо рассмеялся и налил ему чай. Вэй Усянь принял чашу обеими руками. На этот раз их пальцы действительно почти соприкоснулись — не случайно, но и не нарочно, ровно настолько, насколько позволяла вежливость в отношениях будущих супругов. Тепло фарфора перешло в ладони, а вместе с ним пришла странная неловкость. Лань Сичэнь был красив. Это не было новостью. Все вокруг знали, что Первый Нефрит Гусу красив так, что о нем можно было писать поэмы в высоком тоне: восхищенно, почтительно и чуть отстраненно. Но сейчас, в мягком свете лампы, с распущенной по плечам частью волос и изящными сильными пальцами, придерживающими чайник, он казался не недостижимым идеалом, а мужчиной из плоти и крови. Очень красивым мужчиной. Вэй Усянь сделал глоток слишком быстро и едва не обжегся. — Будьте осторожнее, — сказал Сичэнь. — Я как раз стараюсь, — тут же ответил Вэй Усянь, хотя язык все еще неприятно покалывало. — Не похоже. — Просто у нас с вами разные представления об осторожности. Сичэнь улыбнулся ему, глядя прямо в глаза. Не дольше, чем позволяли правила хорошего тона, но достаточно, чтобы Вэй Усянь почувствовал это где-то под ребрами. Тепло и почти приятно. На столике, рядом с чайником, лежала маленькая тарелка с засахаренными сливами. Вэй Усянь посмотрел на нее с подозрением. — В Облачных Глубинах разрешено сладкое? — Иногда. — Опасное слово. — Почему? — Им можно оправдать почти все. Иногда можно сладкое. Иногда можно опоздать. Иногда можно сбежать через стену. — Через стену нельзя. — Вот видите, Цзэу-цзюнь, вы слишком быстро рушите надежды. Сичэнь подвинул тарелку ближе. — Тогда начнем с того, что пока разрешено. Это прозвучало совершенно невинно, разумеется. И все же Вэй Усянь отчего-то почувствовал, как у него краснеют уши. Он взял сливу двумя пальцами, осторожно, чтобы сахар не осыпался на стол, и положил в рот. Сладость раскрылась сразу, густо и ярко, а следом пришла кислинка — тонкая, почти юньмэнская, такая неожиданная среди всей этой гусуланьской сдержанности, что он невольно прикрыл глаза. — Лучше каши? — спросил Сичэнь. Вэй Усянь открыл глаза. — Цзэу-цзюнь, это жестокий вопрос. У каши нет шансов. — Тогда я запомню. — Что именно? — Что вам нравятся сливы. Вэй Усянь вдруг не нашелся, что ответить. Пустяки. Сущая мелочь. Будущий супруг запомнит, что ему нравятся засахаренные сливы, — так и должно быть. В приличном браке, наверное, запоминают такие вещи: кто как пьет чай, кто мерзнет по утрам, кто не выносит пресную кашу. И все равно от этой простой фразы стало приятно неловко. Вот, что было хуже всего — приятно. — Вэй-гунцзы? — позвал Сичэнь. — Простите. Я задумался. — О сливах? — О том, как быстро можно привыкнуть к хорошему обращению. Опасная вещь. Лань Сичэнь посмотрел на него внимательнее. В его взгляде не было жалости, и именно поэтому Вэй Усянь не отвел глаз сразу. — Хорошее обращение не должно быть опасным. — В идеальном мире, возможно. — А в этом? Вэй Усянь повертел чашу в пальцах. Чай был светлым, прозрачным, почти золотым в свете лампы. — В этом мире, Цзэу-цзюнь, если человек слишком быстро привыкает к теплу, потом ему гораздо труднее возвращаться туда, где холодно. Сичэнь молчал несколько мгновений. — Тогда пусть вам никогда не придется возвращаться к холоду, — сказал он тихо. Слова были мягкими, почти супружескими. Не обещание — еще нет. Скорее осторожное прикосновение к будущему, которое они оба должны были когда-нибудь разделить. Вэй Усянь почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не та резкая, почти неприличная вспышка, что возникала рядом с Лань Ванцзы. Иное. Теплое, человеческое и отчего то грустное. Может быть, это и есть то, с чего начинается спокойная любовь? Может быть, с таким человеком правда можно научиться жить. От этой мысли стало легче и почему-то тоскливее в то же время. — После вашего визита, — сказал Лань Сичэнь, словно тоже решил отступить от слишком неловкого момента в разговоре, — должен состояться ответный визит в Юньмэн. Если глава Цзян подтвердит сроки, мы прибудем в Пристань Лотоса для утверждения окончательной даты свадьбы. Вэй Усянь кивнул. — Значит, вы увидите, что еда может разрушать все правила. — Я буду готов. — Не будете. — Все настолько серьезно? — В Юньмэне даже суп способен довести до слез. Сичэнь снова улыбнулся, но в этой улыбке на мгновение появилась рассеянность. Вэй Усянь заметил, как его пальцы задержались на ручке чайника чуть дольше, чем нужно. — А… Цзян Ваньинь сейчас в Пристани? — спросил он. Вопрос был задан тихо и почти небрежно. Почти. Вэй Усянь поднял взгляд от чаши. — Цзян Чэн? Конечно. Он наследник. Отец с мадам Юй все чаще передают ему дела. — Понимаю. Слишком коротко. Вэй Усянь прищурился. — Вы знакомы, верно? Он учился здесь. — Да, — сказал Сичэнь. — Некоторое время. — Некоторое время, — повторил Вэй Усянь. Лань Сичэнь посмотрел в окно, как будто задумавшись на долю секунды. — Цзян-гунцзы был прилежным учеником. Это прозвучало так сухо, что даже Лань Цижэнь, наверное, одобрил бы. Именно поэтому Вэй Усянь сразу почувствовал что-то не то. Может быть, это просто старое воспоминание о приятеле, неловкость юношеских ссор или даже не связанная с этим обычная усталость после длинного дня. Но подрагивающие пальцы Сичэня выдали его раньше, чем лицо снова успело стать безупречным. Вэй Усянь мог бы спросить прямо, но не спросил. Во-первых, это было бы невежливо. Во-вторых, Сичэнь только что дал ему сладкие сливы, а допрашивать человека после этого казалось неблагодарностью. В-третьих, он сам не был уверен, что хочет знать ответ. — Прилежным? — сказал он вместо этого и улыбнулся. — Вы точно говорите о моем брате? Цзян Чэн обычно делает все так, будто мир лично оскорбил его своим существованием. На этот раз улыбка Сичэня дрогнула по-настоящему. — Это не мешает старанию. — Нет, — согласился Вэй Усянь тише. — Не мешает. Некоторое время они пили чай молча. Тишина больше не давила. Она лежала между ними мягкой тканью, под которой пряталось что-то, пока не готовое быть раскрытым. Перед прощанием Сичэнь поднялся вместе с ним. — Позвольте. Вэй Усянь не сразу понял, о чем он. Потом Сичэнь шагнул ближе и легко коснулся его воротника, поправляя складку нижнего одеяния, выбившуюся из-под верхнего слоя ханьфу. Движение было безупречно приличным. Будущий супруг имел право на такую заботу. Даже, наверное, обязан был делать подобные вещи естественно, не спрашивая разрешения. И все же ладонь Сичэня оказалась близко к шее. Достаточно близко, чтобы Вэй Усянь почувствовал тепло его пальцев через тонкую ткань, едва уловимый запах чистых благовоний и тепла. Его собственное дыхание почему-то стало чуть медленнее, будто тело решило не мешать этому короткому, странно интимному мгновению. — Теперь лучше, — сказал Сичэнь. Вэй Усянь поднял глаза. Они стояли слишком близко для простого гостя и хозяина. Но не слишком близко для будущих супругов. В этом и была ловушка. — Цзэу-цзюнь так заботлив, — сказал Вэй Усянь легко, хотя голос его прозвучал чуть ниже обычного. — Боюсь, я быстро избалуюсь. — Возможно, это не самое страшное, что может случиться. Сичэнь ответил мягко, почти шутливо. Вэй Усянь улыбнулся, но сердце у него на мгновение стукнуло тяжелее. Ему было приятно. Он не стал себя обманывать. Было. От внимания, от красоты Сичэня, от тепла его руки, поправляющей воротник, от того, что можно было на секунду представить: вот он, человек, который однажды будет ждать его вечерами, помнить о сладких сливах, поправлять волосы и смотреть так, будто Вэй Усянь не условие договора, а кто-то желанный. Он поклонился и вышел прежде, чем эта мысль стала слишком естественной.

***

Когда Вэй Усянь вернулся в гостевые покои, вечерний колокол уже давно отзвучал. Облачные Глубины после него становились еще тише, будто день, и без того сдержанный, наконец складывал руки в рукава и закрывал глаза, готовясь ко сну. Белые стены за окном темнели до мягкого серого оттенка, сосны стояли все так же неподвижно, и только тонкие ветви бамбука вздрагивали от ветра, оставляя на бумажных створках окон подвижные тени. Покои были чистыми, аккуратными, но чужими. На низком столике ровно горела лампа, огонек ее еле заметно дрожал от сквозняка. Чаша стояла там, где он оставил ее утром. Сложенные одеяния лежали в стороне. Постель была застелена так безупречно, что ему сразу захотелось упасть на нее поперек, в сапогах, просто чтобы восстановить душевное равновесие. Он снял сапоги, потом верхнее ханьфу, а потом, поймав себя на том, что аккуратно расправляет рукав перед тем, как положить одежду на стул, тихо выругался. Он лег на спину, вытянулся и уставился в потолок. Дерево здесь было светлее, чем дома, балки выпилены ровнее, отполированы тщательнее. Здесь не было пятен, как на потолке его комнаты в пристани Лотоса. Не было следов детства, чужих ссор, пролитого вина, неудачных шуток. Ничего лишнего. Он напомнил себе, что не остается здесь насовсем. Пока не остается. Это всего лишь первый визит, знакомство, несколько дней в чужих стенах, а потом он вернется домой. В Юньмэн, к воде, к запаху реки, к шуму, к Цзян Чэну, который обязательно будет говорить с ним таким тоном, будто заранее готов обвинить его во всех грехах. Это должно было успокоить разум, но не успокоило. Он вспомнил, как когда-то, будучи совсем юным, запоем слушал рассказы Цзян Чэна. Не те, в которых тот хвастался успешными ночными охотами со старшими учениками, и не те, где обязательно присутствовали распутные девицы, но те, где брат сухо и немногословно рассказывал о своем обучении. Цзян Чэн не умел говорить о Гусу легко, каждое слово у него выходило жестким и колким, будто он заранее боялся сказать нечто непозволительное, достойное не менее трех ударов дисциплинарного кнута. Он сухо ворчал про подъемы еще до зари, про пресную еду, про то, что взгляд в присутствии старейшин надо держать опущенным к сапогам, и именно эти рассказы Вэй Ин тогда запомнил больше, чем что-либо другое. Теперь это непонятое им ранее раздражение брата зарождалось в нем самом как проекция чужой реальности. Дом почему-то вспоминался не целиком, а отдельными, слишком живыми образами: мокрые доски пристани под босыми ступнями, горячий пар над миской супа, которую когда-то поставили перед ним, маленьким, грязным, не до конца понимающим, почему ему вдруг разрешили сидеть за столом. Голос Цзян Фэнмяня — решительный, но мягкий, негромкий, называющий его по имени так, будто имя у него было всегда, а не появилось вместе с чистой одеждой, крышей над головой и местом рядом с наследником клана. Вэй Усянь плохо помнил улицы, где жил до этого. Он помнил ощущения: холодные ночи, голод, липкую пыль на коже, мокрый край рукава во рту, потому что так легче было не плакать. Помнил чужие ноги, от которых приходилось уворачиваться, запах объедков, от которых желудок сводило так сильно, что хотелось свернуться клубком и исчезнуть. Помнил, как спал под телегой уличного торговца-старьевщика, когда его подняли, взяли на руки — осторожно, будто он мог рассыпаться, — и мир вдруг стал совсем другим. Клан Юньмэн Цзян не просто приютил его, они сделали то, что было практически невозможным — его признали вторым сыном, дали кров и лучшее обучение, право вырасти рядом с наследником, плечом к плечу. Мадам Юй… он редко позволял себе думать о ней с нежностью, потому что мягкость рядом с ней была опасной. Она не любила его, и Вэй Ин это знал так же ясно, как знает любой ребенок, когда на него смотрят не с теплом, а с постоянным, строгим контролем. Ему было запрещено называть ее матерью, но в этом не было жестокости. Ее воспитание всегда было достойным, но не баловало, не прощало ошибок, не оставляло пространства для жалости к себе. И все же именно благодаря ей он вырос таким: упрямым и сильным, умеющим держать удар, быть благодарным и улыбаться так, будто все ему по плечу. Отец любил его по-своему — скупо, по-мужски, что не выражалось в ласковых словах или объятиях, но в праве стоять рядом, в молчаливом одобрении, а иногда даже в редких улыбках, которые говорили больше любых слов. Цзян Чен… Он почти улыбнулся, хотя улыбка эта вышла бы горькой. Цзян Чен огрызался с самого детства, будто мир задолжал ему что-то и постоянно отказывался отдавать. Вэй Ин привык к этой его грубости так же, как привык к шуму воды у пристани — она раздражает только тех, кто слушает ее впервые. Они бесконечно дрались, спорили, бросались словами, которые могли бы ранить по-настоящему, если бы были сказаны кому-то другому, и все же держались друг за друга так, как держатся люди, выросшие рядом и не умеющие иначе. Вэй Ин знал Цзян Чена лучше, чем кто бы то ни было, знал его болевые точки, его отчаянную смелость и ответственность, его страхи, которые тот прятал под напускной злостью, и, если честно, именно это делало всю ситуацию еще тяжелее. Он не винил Цзян Чена, не винил отца или мадам Юй. Не мог. Это было самым болезненным. Если некого винить, остается только принять, что так устроен этот мир. Мысль была назойливая и неприятная, обычно он гнал от себя такие, не давая им воли. Он попытался от них уйти и сейчас: закрыть глаза, сосчитать вдохи, унять, растревоженную воспоминаниями о доме, ци. Теперь этот дом собирались снова отнять у него. Нет, вовсе не грубо. Его выдавали замуж, с дарами, поклонами, печатями, благовониями и красивыми словами. Его имя не вычеркивали из летописей Юньмэн Цзян — наоборот, именно его имя делало договор достаточно весомым. Вот что было самым трудным: его отдавали не потому, что он был не важен. Его отдавали потому, что он был важен достаточно сильно. Вэй Усянь перевернулся на спину и закрыл глаза ладонью. Он не считал себя несчастным сиротой из слезливой истории, которого снова предали. Это было бы глупо, слишком просто и почти нечестно по отношению к тем, кто дал ему все. Клан Цзян вытащил его из грязи, дал имя, меч, место за столом, брата, дом. Если теперь этому дому нужен был он — не мечом на ночной охоте, а отданным именем, телом и будущим, — разве имел он право сказать, что это слишком высокая цена? Он очень хотел бы иметь такое право, но не находил в себе сил. Гусу, на удивление, уже успел зацепиться за него тонкими белыми нитями: мягкой улыбкой Цзэу-цзюня, запахом библиотеки, синими горечавками у стены, низким голосом Лань Ванцзы. Вэй Усянь закрыл глаза, и перед ним тут же возникло лицо Сичэня — его теплый взгляд, пальцы, поправляющие воротник, слова. Он попытался задержаться на этом образе, как на наиболее правильном и безопасном. Лань Сичэнь был его будущим мужем, и Вэй Усянь имел полное право думать о его руках, о его голосе, о том, как близко он стоял. Очень красивый мужчина. Добрый. Тот, с кем можно было бы научиться быть по-своему счастливым. Но стоило телу чуть расслабиться, как образ уплывал сам собой, упрямо и нечестно. Белые рукава менялись, улыбка исчезала, голос становился ниже, суше. «Мгм» Вэй Усянь открыл глаза. — Чтоб тебя! — сказал он потолку. Потолок, в отличие от Цзян Чэна, не ответил ничего о его умственных способностях. Он перевернулся на бок, потом на другой, сел, снова лег и через некоторое время понял, что если останется в комнате еще немного, то начнет перечислять правила Гусу по памяти, а это уже будет настоящим поражением. Тогда он попробовал медитировать. Юньмэнская дыхательная практика всегда помогала ему дома: энергия внутри поднималась мягко, собиралась под диафрагмой и разливалась по меридианам так, будто повторяла форму тела и заполняла собой. Здесь же его ци чувствовала себя по-другому. Нет, нельзя сказать, что Облачные Глубины отталкивали ее. Они просто не поддавались чужеродному контролю. Не агрессивно и не враждебно. Скорее равнодушно, как холодный камень равнодушен к тому, что ты пытаешься согреть его ладонью. Вэй Усянь сделал медленный вдох. Ци отозвалась беспокойно, и он выдохнул резче, чем следовало. — Да что с тобой? — прошептал он. Ответа, разумеется, не было. Только тонкое, упрямое напряжение под кожей, как перед грозой, когда небо еще чистое, но воздух уже наполнен беспокойным ожиданием бури. Он поднялся, постоял у окна, держась пальцами за прохладное дерево. За окном чернела ночь. В тусклом свете звезд камни внизу блестели от влаги. Где-то вдалеке мерцал фонарь патруля, и этот маленький огонек был почему-то трогательным и утешающим. Острый приступ одиночества и тоски схлынул так же внезапно, как и пришел, и все же оставаться в комнате дальше было просто невыносимо. — Только немного пройтись, — сказал он сам себе. — Без глупостей. Это прозвучало неубедительно даже для него. Он небрежно накинул верхнее одеяние, не стал как следует завязывать пояс и вышел.

***

Ночь в Облачных Глубинах была такой красивой, что на нее почти хотелось злиться. Лунный свет лежал на белых стенах холодными пятнами. Каменные дорожки блестели после вечерней росы, и каждый шаг слышался слишком отчетливым. Сосны пахли смолой и свежестью, бамбук шелестел где-то сбоку, а над крышами медленно плыли облака, разрываясь на тонкие серебристые полосы. В Пристани Лотоса ночи были теплыми и влажными. Там пахло водой, илом, рыбой, лотосами, дымом от кухонных очагов. Ночь там обнимала, как мать, даже если и ругалась при этом голосом мадам Юй. Здесь ночь словно смотрела со стороны своими прекрасными, но холодными глазами. Вэй Усянь шел медленно, стараясь держаться в тени галереи. У сада горечавок он остановился. Лунный свет и ночь сделали цветы темными, синими почти до черноты. Их лепестки были закрыты, тонкие стебли чуть клонились от ночной влаги. Днем они казались упрямым ярким пятном, а сейчас — маленькими темными тайнами у каменных стен. Ханьгуан-цзюнь любит эти цветы. Вэй Усянь закрыл глаза. — Прекрати, — сказал он себе. — Молодой господин Вэй. Голос прозвучал рядом тихо и строго, заставив вздрогнуть от неожиданности. Перед ним стоял высокий и крупный адепт из ночного патруля. Молодой, не старше самого Усяня, но лицо уже такое серьезное, будто он лично отвечал за моральный облик всех гор Гусу. Фонарь в его руке горел, освещая белые рукава и лобную ленту. Он поклонился, но взгляд его был холодным и строгим. — Ночью не разрешается покидать покои без причины. Вэй Усянь сразу поднял обе руки, показывая, что сдается. — Причина есть. Ученик замер. — Какая? — Я не спал. По лицу патрульного было видно, что он изо всех сил пытается понять, является ли бессонница уважительной причиной или новой разновидностью юньмэнского коварства. — Я уже возвращаюсь, — сказал Вэй Усянь, сжалившись над ним. — Не будем никому портить ночь. — Вэй-гунцзы должен… — Я провожу. Голос прозвучал из темноты, и Вэй Усянь даже не удивился. Вот что было хуже всего — он будто подсознательно ждал именно его. Лань Ванцзы вышел из тени между соснами и, казалось, сама ночь расступилась, чтобы не задеть его белоснежные рукава. Патрульный тут же поклонился так глубоко, будто только что получил избавление от сложного нравственного вопроса. — Ханьгуан-цзюнь. Лань Ванцзы кивнул. — Продолжай обход. — Да. Ученик ушел с такой поспешностью, какую, вероятно, тоже запрещали правила, но никто не стал его останавливать. В саду снова стало тихо. Вэй Усянь посмотрел на Лань Ванцзы. — Ханьгуан-цзюнь часто спасает учеников от необходимости решать, что со делать с нарушителями? — Нет. — Значит, мне повезло быть первым. Лань Ванцзы не ответил. Вэй Усянь вздохнул и поклонился чуть серьезнее. — Простите. Я не хотел создавать трудности. Правда. Просто не мог уснуть. Лань Ванцзы смотрел на него. В лунном свете его лицо казалось еще холоднее, чем днем, но взгляд не был суровым. Скорее внимательным — таким внимательным, что Вэй Усяню вдруг захотелось поправить пояс, который он, разумеется, не завязал как следует. Он не поправил. Гордость еще не умерла окончательно. — Ночью нельзя выходить без причины, — сказал Лань Ванцзы. — Бессонница не считается? — Считается недостаточной. — Какая причина была бы достаточной? — Опасность. Болезнь. Срочное сообщение. — А если человек начинает сходить с ума в собственной комнате? Лань Ванцзы помолчал. Вэй Усянь сам удивился, что сказал это вслух. Шутка получилась не совсем шуткой, а такие следовало быстро прикрывать другой, более легкой, пока собеседник не успел заметить. — То есть не я, конечно, — добавил он поспешно. — Я совершенно разумен. Просто теоретически. Лань Ванцзы все еще смотрел на него. — Тогда следует позвать служителя. Вэй Усянь моргнул. — Чтобы служитель посмотрел, как я схожу с ума? — Чтобы передал просьбу о помощи. Ответ был таким серьезным, что Вэй Усянь снова не знал, смеяться ему или молчать. Он выбрал третье — легко улыбнулся. — Ханьгуан-цзюнь очень практичен. — Мгм. Это «мгм» ночью звучало иначе. Мягче. Или Вэй Усянь действительно окончательно лишился рассудка. Лань Ванцзы развернулся. — Я провожу вас обратно. — Благодарю. Они пошли рядом. Дистанция была, как обычно, безупречно правильной. Между ними мог бы пройти еще один ученик Лань с полным собранием правил в руках, и ничей рукав не коснулся бы чужого. И все же Вэй Усянь чувствовал его так ясно, будто Лань Ванцзы шел ближе. Шаги по камням, едва слышное движение ткани, холодную, собранную ци, которая не касалась его, но была рядом — как горный ручей под тонким льдом, прозрачный, чистый и опасно глубокий. — Вы плохо спали прошлой ночью? — спросил Лань Ванцзы. Вэй Усянь повернул голову. — Ханьгуан-цзюнь интересуется моим сном? — Вы выглядите уставшим. — Это почти обидно. — Это наблюдение. — Еще хуже. Лань Ванцзы взглянул на него, и на этот раз Вэй Усянь был уверен — в его глазах мелькнуло что-то очень похожее на веселье. Почти незаконно. — В первое время здесь будет трудно привыкнуть ко всему, — сказал Лань Ванцзы. Эти слова застали Вэй Усяня врасплох. Не потому, что были какими-то высокопарными. Как раз наоборот — обычные, простые, почти приятельские. Но от Лань Ванцзы они прозвучали как удар хлыста над ухом. — Вы тоже привыкали? — спросил Вэй Усянь. Лань Ванцзы не ответил сразу, и Вэй Усянь уже решил, что позволил себе слишком многое. — Когда был ребенком, — сказал Лань Ванцзы наконец. И больше ничего. Но этого хватило. Вэй Усянь вдруг представил его маленьким: таким же держащим осанку, молчаливым, слишком серьезным для своего возраста, среди этих белых стен, с лентой на лбу и руками, сложенными правильно на худеньких коленках. Представил — и ощутил странную, почти болезненную нежность. Это было совсем некстати. — Я думал, Лани рождаются уже идеальными, — сказал он, чтобы спастись. — Нет. — Правда? Не выходят из колыбели с правилами в руках? — Нет. — А жаль. Красивая легенда. — Неверная. — Многие красивые легенды неверны. Лань Ванцзы посмотрел на него. — Мгм. До покоев они снова дошли слишком быстро. Вэй Усянь остановился у двери и повернулся, собираясь поклониться. Лань Ванцзы сделал шаг ближе — вероятно, чтобы убедиться, что дверь откроется, или чтобы передать ему фонарь, или по какой-нибудь другой, безусловно приличной причине, которую можно было бы записать в отдельный свиток оправданий. Вэй Усянь потянулся к ручке. Лань Ванцзы — тоже. Их пальцы столкнулись совсем легко. Не касание ладонью, не что-то, о чем стоило бы думать дольше мгновения. Ничего такого, что даже можно было бы назвать полноценным прикосновением. И все же ци отчего то откликнулась. Его духовная энергия, еще некоторое время назад раздраженная бессонницей и беспокойная, вдруг будто замерла, словно прислушиваясь, а затем жадно, почти неприлично, потянулась к холодной, чистой силе Ванцзы с такой естественностью, что стало почти страшно. От этого отклика в груди стало вдруг так тесно и горячо, что Вэй Ин на секунду потерял способность мыслить и поднял глаза. Лань Ванцзы смотрел на него недолго, может быть, всего один вдох, но за этот вдох Вэй Усянь понял — он тоже почувствовал. Лицо Лань Ванцзы осталось спокойным. Разумеется. Даже если бы прямо сейчас над Облачными Глубинами разверзлось небо, он, вероятно, только сказал бы «мгм» и молча вытащил меч. Но глаза его, абсолютно черные от расширившегося на всю радужку зрачка, были полны беспокойной тревоги, и это выдало больше, чем любые слова. Вэй Усянь должен был отступить первым. Не отступил. Лань Ванцзы убрал свою руку медленно, без резкости, словно любое поспешное движение могло признать, что произошло нечто неправильное. — Отдыхайте, — сказал он. Голос его был почти безучастным. — Да, — ответил Вэй Усянь. Очень умно. Очень содержательно. Прекрасное проявление воспитания Юньмэн Цзян. Лань Ванцзы развернулся и ушел. Шаги его были такими же степенными, как всегда, но Вэй Усянь видел, как пальцы его правой руки, скрываясь в складках ханьфу, с силой сжали рукоять меча. Дверь закрылась с тихим щелчком. Вэй Усянь прислонился к ней спиной. В комнате было темно. Лампа почти догорела, а за окном все так же шевелился бамбук, и все вокруг выглядело таким же, как прежде. Только ци все еще трепетала, помня холод чужих пальцев.

***

До рассвета Вэй Усянь почти не спал. Он лежал с открытыми глазами и слушал, как ночь медленно истончается за окном. Иногда ему казалось, что он все же проваливается в сон, но стоило телу расслабиться, как память возвращала ощущение того краткого прикосновения — и ци снова отзывалась, тихо, предательски, будто в темноте кто-то трогал струну гуциня. К первому утреннему колоколу он уже сидел на постели. Не потому, что выспался, а потому что лежать дальше было бессмысленно. Утренний воздух оказался серым и холодным. Вэй Усянь умылся, долго держал ладони в воде, пока пальцы не занемели, и все равно не смог избавиться от ощущения чужого прикосновения. Тогда он рассердился окончательно: на себя, на Лань Ванцзы, на Облачные Глубины, где даже случайное касание превратилось для него в целое событие. На Лань Сичэня, который был слишком добр, слишком красив и слишком легко мог бы стать для него идеальным супругом, если бы сердце Вэй Усяня было устроено разумнее. На Цзян Чэна, который сейчас наверняка спал в своей комнате, не зная, что его обещание написать стало вдруг гораздо труднее выполнить, потому что как объяснить такое письмом? «Дорогой Цзян Чэн, я приехал в Гусу, ем кашу, нарушаю правила и, возможно, моя ци решила опозорить меня перед младшим братом будущего мужа». Нет. Цзян Чэн точно приехал бы лично, чтобы утопить его в ближайшем пруду. Вэй Усянь оделся, затянул пояс и вышел. Его ожидал новый трудный день. После постного завтрака Сычжуй снова ждал его у дорожки к библиотеке. Увидев Вэй Усяня, он поклонился, но в его взгляде мелькнула осторожная тревога. — Вэй-гунцзы плохо спал? Вэй Усянь остановился. — Что, все в Гусу Лань сегодня решили обсуждать мой сон? Сычжуй смутился. — Простите. — Не извиняйся. Сычжуй, кажется, смутился еще больше, но кивнул. — Цзэу-цзюнь передал, что если вы устали, утреннее чтение можно сократить. Снова добрый и понимающий Сичэнь. Вэй Усянь на мгновение устало прикрыл глаза. — Нет, — сказал он. — Пойдем в библиотеку. Если я начну отдыхать каждый раз, когда плохо сплю, вы все решите, что в Юньмэне нас воспитывали слишком нежно. — Я так не думаю, — серьезно сказал Сычжуй. Ну конечно, не думает. Хороший ребенок. У входа их нагнал Цзинъи, уже открывший рот для вопроса, но тут же закрывший его, увидев лицо Сычжуя. — Что? — сказал он тихо. — Я еще ничего не спросил. — Именно, — ответил Сычжуй. — Вот и продолжай молчать. Цзинъи прищурился, будто хотел огрызнуться в ответ, и на секунду Вэй Ину даже стало интересно, что бы тот сказал, но Сычжуй уже взялся за створку двери, и когда та приоткрылась, их встретил тот самый теплый запах библиотеки. Вэй Ин шагнул внутрь и ощутил неожиданное облегчение. Здесь, среди бесчисленных свитков, наконец-то его ждало дело для рук и разума, а не только для усмирения воли. — Начнем снова с открытых разделов, — тихо сказал Сычжуй, ведя его к ближайшим полкам. Вэй Ин кивнул и пошел следом, позволяя себе одну простую вещь — забыть о дурных мыслях, не дающих покоя, пока пальцы держат бумагу, а взгляд скользит по ровным строкам скучных текстов.