Под белыми облаками

Первые три главы отредактированы или переписаны заново, советую к свежему прочтению. Я художник, я так вижу. _________________________________________________________ К полудню небо над Облачными Глубинами прояснилось окончательно. Утренний туман, такой плотный, что белые стены казались вырезанными прямо из него, отступил к склонам, оставив после себя влажный блеск на каменных дорожках и тонкий запах холодной зелени. Сосны стояли неподвижно, будто и не ветер держал их ветви, а строгая воля предков Лань, давно решивших, как именно должно выглядеть приличное дерево. Даже солнечный свет здесь не разливался щедро, как в Юньмэне, а ложился осторожно. Вэй Усянь сидел в библиотеке уже который час и почти честно читал свиток о ранних соглашениях между великими орденами. Глаза его двигались по словам, кисть иногда делала пометки на отдельном листе, а лицо сохраняло выражение человека, погруженного в почтительное изучение чужой мудрости. Но к середине свитка все старые союзы, клятвы и печати начали сливаться в один бесконечный узор, где каждый глава клана что-то подтверждал, заверял, скреплял и, судя по всему, жил только затем, чтобы оставить после себя еще один правильно составленный договор. Если его будущая свадьба тоже породит подобный свиток, Вэй Усянь решил заранее попросить вписать туда хотя бы один пункт о съедобной пище. — Вэй-гунцзы, — тихо позвал Сычжуй. Вэй Усянь поднял голову с таким видом, будто вовсе не собирался задремать над историей межклановых обязательств. — Да? Сычжуй стоял у стола, рядом с ним Цзинъи выглядывал из-за стопки свитков с выражением человека, которого уже несколько раз просили не вмешиваться, и каждый запрет только укреплял его решимость вмешаться. — Цзэу-цзюнь просит передать, что ожидает вас и готов показать вам дальний павильон у ручья, если вы не слишком устали. — Дальний павильон, — повторил Вэй Усянь, откладывая кисть. — Это звучит как место, куда заманивают гостей, чтобы проверить, умеют ли они возвращаться обратно без карты. Цзинъи не выдержал и тихо фыркнул. Сычжуй посмотрел на него краем глаза, но на этот раз даже не стал делать замечание. Возможно, начал привыкать. Возможно, просто устал бороться с неизбежным. — Дорога туда несложная, — сказал он. — Цзэу-цзюнь сам вас проводит. — Тогда, значит, заблудиться будет сложнее. — Да. — Но не невозможно. Сычжуй на мгновение задумался, как будто действительно взвесил вероятность того, что Вэй Усянь способен заблудиться рядом с главой Гусу Лань из одного лишь упрямства. — Думаю, Цзэу-цзюнь не позволит этому случиться. — Какое доверие к вашему главе. — Оно заслуженное, — ответил Сычжуй просто. От этой искренней уверенности Вэй Усянь на миг замолчал. Он поднялся, вернул свиток на место под внимательным взглядом Сычжуя, который, кажется, еще не до конца доверял юньмэнским гостям рядом с их библиотечным порядком, и вышел из павильона. У самой двери Цзинъи все же наклонился к нему и прошептал: — Там правда красиво. — Это предупреждение или приманка? — И то и другое. — Цзинъи, — тихо сказал Сычжуй. — Я же полезное говорю. Вэй Усянь рассмеялся бы, но вовремя вспомнил, где находится, и ограничился улыбкой. На этот раз она вышла легкой.

***

Лань Сичэнь ждал его совсем рядом, у восточной галереи. Он был одет так же просто, как всегда, если слово «просто» вообще можно было применить к человеку, который в белых одеждах выглядел не как живое существо, а как благословение, временно принявшее человеческий вид. Сегодня его волосы были собраны чуть свободнее, чем во время официальных встреч, и несколько темных прядей мягко лежали на плечах. В руках он держал не меч, не свиток и не письмо, а тонкий светлый плащ. Вэй Усянь посмотрел на плащ, потом на Сичэня. — Цзэу-цзюнь собирается укутать меня перед прогулкой? — У ручья прохладнее, чем здесь, — ответил Лань Сичэнь совершенно спокойно. — Я подумал, вам может понадобиться. — Вы часто так заботитесь о людях, которые еще не успели пожаловаться? — Не обо всех. Ответ был мягким, почти небрежным, и именно поэтому Вэй Усянь не сразу нашелся, что сказать. Сичэнь не улыбался широко, не делал шага ближе, не позволял себе ничего, что могло бы смутить свидетелей, если бы они были рядом. И все же в этих трех словах было столько тихой, дозволенной близости, что Вэй Усянь почувствовал знакомую приятную неловкость. Почти супружескую. А это было опасно именно потому, что в ней не было ничего неправильного. — Тогда мне придется принять вашу заботу, — сказал он, протягивая руку к плащу. — Иначе получится, что я пренебрегаю доброй волей главы Гусу Лань. Политически неразумно. Сичэнь передал ему плащ, но не отпустил сразу. Их пальцы не соприкоснулись, между ними оставалась ткань, и все же жест вышел куда более тактильным, чем должен был быть. Белая тончайшая шерсть была мягкой, почти невесомой. — Не все разумное должно быть политическим, — сказал он. Вэй Усянь поднял на него взгляд. — Это говорит глава клана? — Иногда глава клана тоже утомляется от политики. В голосе Сичэня не было жалобы. Только легкая тень усталости, такая тонкая, что ее легко было принять за случайность. Вэй Усянь неожиданно вспомнил вчерашнюю паузу перед именем Цзян Ваньиня и то, как пальцы Сичэня дрожали на ручке чайника. Он ничего не будет спрашивать. Пока. Они пошли вдоль галереи, миновали несколько внутренних дворов, где ученики кланялись им и тут же возвращались к занятиям, свернули на узкую каменную дорожку, уходившую чуть ниже, к склону. Здесь Облачные Глубины казались менее строгими. Белые стены отступали, сосны росли свободнее, мох пробивался между камнями не идеальным ковром, а как ему вздумается. Где-то впереди уже слышался тихий плеск воды, будто кто-то перебирал стеклянные бусины. Вэй Усянь накинул плащ на плечи. Ткань легла легкой вуалью, но от нее действительно стало теплее. — Вы показываете это место всем гостям? — спросил он. — Не всем. — Вы уже говорили так ранее. — Вы запоминаете все слова? — Я замечаю и запоминаю все. Это одно из моих худших качеств. — Мне кажется, это полезное качество для будущего супруга главы клана. — Скажете это Лань Цижэню, когда он наконец решит, что пора посмотреть на будущую беду вашего клана собственными глазами. Лань Сичэнь повернул голову. Вэй Усянь сказал это легко, почти шутливо, но между ними все равно на мгновение легло что-то беспокойное. — Вы уже встречали дядю? — спросил Сичэнь. — В детстве. Если это можно назвать встречей. Я был маленьким, грязным, кажется, с синяком на лбу, и вел себя не так, чтобы меня потом показывали юным адептам как пример благопристойности. — Дядя бывает излишне строг. — Это вы очень мягко сказали. — Но он справедлив. Вэй Усянь скосил на него взгляд. — А это уже спорно. Сичэнь не стал возражать сразу. Некоторое время они шли молча, и только плеск воды впереди становился громче. Затем он сказал: — Он не одобрял этот союз с самого начала. Вэй Усянь не удивился. Если честно, после одной только рисовой каши он был готов поверить, что Лань Цижэнь не одобрял даже сам факт существования Вэй Усяня как явления. — Из-за Юньмэна? — Не только. — Из-за меня? Сичэнь остановился у поворота, где дорожка уходила между двумя старыми соснами. Свет ложился на его лицо сбоку, делая выражение еще мягче, но не скрывая усталости. — Вэй-гунцзы, мой дядя считает, что мир редко бывает достоин доверия. Иногда мне кажется, что особенно строго он думает так о тех, кого хочет защитить. — То есть о вас с Ханьгуан-цзюнем. — Да. Вэй Усянь тронул край плаща пальцами. Белая ткань казалась слишком чистой для его рук, испачканных тушью для письма, но он уже перестал пытаться держать ее аккуратнее, чем мог. — Значит, мир недостоин двух Нефритов Гусу, а я просто попался под руку. — Я так не считаю. Сичэнь сказал это сразу, без малейшей паузы, и именно поэтому слова прозвучали сильнее, чем если бы он произнес целую речь. Вэй Усянь улыбнулся, чтобы спрятать внезапную благодарность. — Вы еще плохо меня знаете. — Возможно. Но достаточно, чтобы не согласиться с таким выводом. Это снова было тепло. И больно. Сичэнь не давил, не ломал, не пытался превратить его в идеального будущего супруга. Он просто оставлял рядом с собой место, где Вэй Усянь мог быть человеком, а не условием договора. Наверное, именно поэтому рядом с ним было так спокойно.

***

Павильон стоял у узкого ручья, на выступе между соснами и темными камнями. Он был небольшим, открытым с трех сторон, с низкими перилами и крышей, под которой висели тонкие бамбуковые подвески. Ветер едва касался их, и они отзывались сухим, почти неслышным звуком. Вода внизу бежала быстро, разбиваясь о камни прозрачными нитями, а над ней стоял холодный влажный воздух, пахнущий мхом, сосновой корой и чем-то горьковатым, лекарственным. Вэй Усянь подошел к перилам и на несколько мгновений забыл, что собирался сказать что-нибудь легкомысленное. Здесь действительно было красиво, но совсем не так, как в Юньмэне. Там красота была щедрой и живой: широкая вода, лотосы, крики птиц, лодки у причала, солнце, расплесканное по глади. Здесь она была сдержанной, почти суровой. Не зазывала к себе нежными руками, не обещала тепла и утешения. — Цзинъи сказал, что здесь красиво, — сказал Вэй Усянь наконец. — Я думал, он преувеличивает. — Цзинъи редко преувеличивает красоту тихих мест. — Зато, вероятно, преувеличивает все остальное. — Иногда. Сичэнь встал рядом, не слишком близко. Его рукав почти касался края плаща на плечах Вэй Усяня, но между ними оставалась та самая дистанция, в которой пряталась вся ловкость гусуланьского воспитания. Нельзя было придраться. Но нельзя было и не заметить. — Я часто приходил сюда, когда был моложе, — сказал Сичэнь. — Прятались от обязанностей? — Думал об обязанностях. — Это звучит гораздо печальнее. Сичэнь тихо рассмеялся. — Возможно, вы правы. Вэй Усянь повернулся к нему. В павильоне свет был мягче, рассеяннее, чем на открытой дорожке. Лань Сичэнь в этот момент выглядел не столько главой клана, сколько человеком, которому когда-то тоже было семнадцать, и который, возможно, приходил сюда с таким же тяжелым сердцем, с каким Вэй Усянь лежал прошлой ночью в гостевых покоях. — О чем вы думали? — спросил он. Сичэнь посмотрел на ручей. — О том, как мало иногда остается места между тем, что хочешь сделать, и тем, что должен. Вэй Усянь не сразу ответил. Слишком тихо было вокруг, и слишком честно прозвучал Сичэнь. — И что обычно побеждало? — Долг. — Всегда? Сичэнь помолчал. — Почти. Это «почти» Вэй Усянь услышал слишком ясно. Он не знал, о чем именно говорит Сичэнь: о прошлом, о нем самом, о Гусу, о Юньмэне, может даже о Цзян Чэне, имя которого вчера прозвучало так внезапно и осторожно. Но что-то в этом слове было по-настоящему живым, не безупречным и потому гораздо более человечным. — Значит, у Цзэу-цзюня тоже бывают исключения. Сичэнь посмотрел на него, и в глазах его появилась та самая мягкая улыбка, от которой Вэй Усянь уже неоднократно чувствовал смущение. — Иногда. — Опять это слово. — Кажется, оно вам не нравится. — Нравится. В этом и проблема. Сичэнь чуть склонил голову. — Почему? Вэй Усянь облокотился на перила и посмотрел вниз, на воду, чтобы не смотреть на него слишком прямо. — Потому что «иногда» оставляет надежду. А надежда — вещь коварная. Сначала кажется маленькой и безобидной, а потом вдруг оказывается, что ты уже строишь на ней целый дом и даже не заметил, когда начал. Сичэнь молчал так долго, что Вэй Усянь успел пожалеть о сказанном. Потом рядом тихо шелохнулась ткань. Лань Сичэнь снял с перил сухую сосновую иглу, зацепившуюся за край плаща Вэй Усяня. — Тогда, возможно, стоит внимательнее выбирать, где и что строить, — сказал он. Пальцы его коснулись ткани у плеча — едва, почти неощутимо, — но Вэй Усянь все равно почувствовал это. Не остро — его ци была спокойна и тиха. Скорее как тепло ладони, поднесенной к озябшей коже на безопасном расстоянии. Не обжигающе, но с напоминанием, что однажды он может быть согрет. Он повернул голову. Сичэнь убрал руку сразу. — Простите. Иголка. — Я понял. — Не хотел вас смутить. — А если смутили? Слова вылетели сами, слишком легко, слишком похоже на вызов. Вэй Усянь тут же пожалел, но было поздно. Сичэнь посмотрел на него внимательнее, и на несколько мгновений между ними не было ничего кроме этого взгляда и тихого плеска воды. — Тогда, — сказал Лань Сичэнь тихо, — мне следовало бы извиниться серьезнее. Вэй Усянь почувствовал, как у него пересохло во рту. Будущий супруг мог сказать такое будущему супругу, особенно вдали от чужих глаз, особенно в павильоне, куда сам привел его, чтобы показать место, дорогое сердцу. В этих словах не было ничего откровенного, ничего такого, за что Лань Цижэнь мог бы взять линейку и начать измерять уровень нравственности окружающих. И все же Вэй Усянь вдруг слишком ясно представил, как Сичэнь мог бы действительно подойти ближе. Не резко, осторожно, давая ему время отступить. Как его пальцы снова коснулись бы воротника, но уже не ради того, чтобы расправить ткань. Как он посмотрел бы так же тепло и спросил бы разрешения одним только взглядом. Вэй Усяню стало стыдно и приятно одновременно. — Цзэу-цзюнь, — сказал он, с трудом заставляя голос звучать легко. — Вы опаснее, чем кажетесь. — Я? — Да. С вами легко забыть, что разговоры о долге должны быть скучными. На этот раз Сичэнь улыбнулся уже открыто. — Постараюсь не злоупотреблять. — Поздно. Ветер прошел по ручью, и деревянные подвески под крышей тихо звякнули. Этот звук почему-то вернул обоих в настоящее. Вэй Усянь выдохнул, только теперь поняв, что задерживал дыхание. Сичэнь отвернулся к воде первым. — Этот союз важен, — сказал он после паузы, и голос его снова стал спокойнее. — Не только для вас. Для обоих кланов. Вэй Усянь скользнул пальцами по гладким перилам. — Из-за границ? — Из-за границ, торговых путей и ночных охот. В последние месяцы несколько малых кланов начали скрывать происшествия, которые должны были передаваться на рассмотрение старшим орденам. Мертвые поднимаются там, где не должны, затаенная злоба собирается слишком быстро, а отчеты приходят поздно или не приходят вовсе. — Кто-то боится потерять лицо? — Возможно. Или кто-то помогает им скрывать следы. Вот теперь Вэй Усянь повернулся к нему полностью. — Ланьлин Цзинь? Сичэнь не ответил сразу. Его лицо осталось мягким, но тень в глазах стала глубже. — Я не могу обвинять без доказательств. — Но можете подозревать. — Подозрение — плохая основа для решений. — Зато хорошая причина смотреть внимательнее. Сичэнь посмотрел на него. На этот раз без улыбки, но с чем-то похожим на уважение. — Именно. Вэй Усянь вдруг отчетливо понял, что брак с ним был не просто красивой печатью на политическом свитке. Его действительно собирались вплести в дело, которое уже касалось чего-то серьезного: границ, мертвецов, торговли, заговоров и чужих страхов. Юньмэн нужен был Гусу не как формальность. Гусу нужен был кто-то, кто знал южные земли, водные пути, характер малых кланов, привычки этих людей прятать грязь под чистыми словами. И Юньмэну нужен был Гусу — холодная сила, имя, за которым стояли столетия правил и непобедимых мечей. Все было слишком разумным. Вот беда. Если бы договор этот был глупостью, его можно было бы отвергнуть, но он был необходим для выживания. И от этого ощущался тяжестью на плечах. — Значит, я не только будущий супруг, — сказал Вэй Усянь, стараясь говорить весело. — Я еще и полезный ключ к водным путям Юньмэна. — Нет, — сказал Сичэнь слишком быстро. Вэй Усянь посмотрел на него. — Нет? — Вы не ключ, Вэй-гунцзы. Сичэнь произнес это без нажима, но так твердо, что Вэй Усянь замолчал. Вода внизу шумела, свет скользил по белому рукаву Сичэня, и на одно странное мгновение Вэй Усяню захотелось поверить ему. — Простите, — сказал Сичэнь тише. — Я понимаю, почему вы можете так чувствовать. Но я не хочу, чтобы вы думали, будто вижу в вас только условие союза. Вэй Усянь улыбнулся не сразу. — А что вы видите? Вопрос вышел мягче, чем он собирался сформулировать. Сичэнь смотрел на него долго. Не так беспринципно, как смотрят главы кланов, оценивая пользу человека перед собой, но и не так темно, как Лань Ванцзы смотрел прошлой ночью, будто один лишний вдох мог убить и спасти одновременно. Сичэнь смотрел тепло, бережно, с желанием не сломать, а понять. — Человека, которому пришлось слишком рано научиться смеяться, когда ему больно, — сказал он наконец. — И который все равно не стал жестоким. Вэй Усянь отвернулся первым. Такой удар был нечестным. Лучше бы Сичэнь сказал, что видит талантливого заклинателя, достойного союзника, будущего супруга, полезного представителя Юньмэн Цзян. С этим можно было бы поспорить, отшутиться, спрятаться. А тут спорить было не с чем, потому что Сичэнь не приказывал ему быть лучше. Он просто видел его таким, каков он есть. — Вы ошибаетесь, — сказал Вэй Усянь наконец. — Я бываю жестоким. Особенно к тем, кто плохо готовит. Сичэнь не стал смеяться сразу. Только посмотрел мягче. — Тогда поварам Гусу следует быть осторожнее. — Уже поздно. Теперь они оба улыбнулись, и напряжение чуть отпустило.

***

Обратно они пошли другой дорогой, вдоль ручья. Тропа была узкой, и несколько раз им приходилось идти ближе, чем позволила бы широкая галерея. Вэй Усянь чувствовал рядом Сичэня: тепло его плеча под слоями ткани, едва уловимый запах благовоний, ровное дыхание. Это не тревожило так, как тревожило присутствие Лань Ванцзы. Не сбивало его ци, не отзывалось под кожей почти болезненно. Но было приятно. Смущающе приятно. В одном месте камни под ногами оказались влажными, и Вэй Усянь, занятый тем, что пытался не думать о чужом плече рядом, наступил слишком небрежно. Нога скользнула, но Сичэнь поймал его за предплечье сразу, без рывка, но крепко. — Осторожнее. — Вы решили говорить мне это все время, — выдохнул Вэй Усянь. — Возможно, потому что вы часто даете повод. Рука Сичэня все еще держала его. Ладонь была теплой, пальцы сильными. Вэй Усянь почувствовал это отчетливо, прямо через слой рукава, там, где ткань натянулась на предплечье. Он мог бы сразу отступить. Должен был, наверное. Но не отступил. Сичэнь тоже не сразу отпустил. Несколько мгновений они стояли на узкой тропе, слишком близко к ручью и слишком близко друг к другу. Вэй Усянь слышал воду, свое дыхание, тихий шорох сосновых веток наверху. Сичэнь выдохнул и отстранился первым. — Простите. — За то, что не дали мне упасть в ручей? — За то, что задержал руку. Вот теперь Вэй Усянь посмотрел на него пристальнее. Сичэнь не отвел взгляда, но в его лице появилось что-то почти юношеское, неловкое. Вэй Усянь мог бы снова пошутить. Должен был. — По правилам одному будущему супругу разрешается заботиться о втором? — сказал он вместо этого. Слова прозвучали тише, чем он хотел. Сичэнь замер лишь на миг. — Разрешается, — ответил он. После этого они пошли дальше молча. Молчание было не неловким, но наполненным чем-то недосказанным. Вэй Усянь пытался понять, что именно чувствует. Сичэнь был красив, добр, внимателен. Его рука оставила на предплечье приятное тепло, и от этого тепла не хотелось немедленно сбежать. Наоборот, какая-то часть Вэй Усяня хотела поверить, что если идти так дальше день за днем, жест за жестом, от чаши чая к теплу руки, от случайной поддержки на тропе к ночам в одном доме, то однажды все действительно станет настоящим. Но где-то под этой мыслью уже настойчиво пробивалась другая. Он вспомнил чужие холодные пальцы, и то, как его ци откликалась на их неуловимое прикосновение так остро и стыдно, будто тело успело узнать правду раньше его разума. Вспомнил почерневшие глаза Лань Ванцзы, в которых плескалась та же тревога. Вэй Усянь крепче сжал край плаща. Сичэнь заметил, но ничего не сказал.

***

Когда они вернулись к основным дворам, солнце уже клонилось к западному склону. Свет стал мягче, теплее, и белые стены на мгновение перестали казаться холодными. У входа в галерею их встретил один из старших учеников Лань и, поклонившись, сообщил, что Лань Цижэнь ожидает Цзэу-цзюня для разговора о подготовке ответного визита. Вэй Усянь уловил, как в лице Сичэня снова появилась та самая собранность главы клана. Мягкость никуда не исчезла, но будто отступила глубже. — Передайте дяде, что я скоро подойду, — сказал Сичэнь. Ученик поклонился и ушел. Вэй Усянь приподнял бровь. — Разговор о подготовке визита звучит безобидно. Почему у меня ощущение, что это не так? — Потому что вы, как уже сказали, замечаете и запоминаете многое. — Плохое качество. — Полезное, — поправил Сичэнь. Они остановились у развилки. Отсюда одна дорожка вела к гостевым покоям, другая — к залам старших. Несколько учеников прошли мимо, и расстояние между ними снова стало безупречно правильным. Будущий супруг и глава клана. Гость и хозяин. Договор, долг, правила. Сичэнь снял с плеча Вэй Усяня еще одну сосновую иголку, которую не заметил ранее. На этот раз сделал это совсем быстро, почти незаметно, но отголосок прежнего жеста все равно прошел по коже. — Плащ можете оставить у себя, — сказал он. — Цзэу-цзюнь так щедр, что я все же начну подозревать политический расчет. — Если вам будет теплее, пусть будет расчет. Вэй Усянь улыбнулся. — Тогда я приму его во имя укрепления союза. Сичэнь тоже улыбнулся, но взгляд его на мгновение стал печальным. Совсем чуть-чуть. — Отдыхайте, Вэй-гунцзы. Завтра, вероятно, день будет менее спокойным. — Это предупреждение? — Скорее сожаление. Лань Сичэнь поклонился и ушел в сторону залов старших. Вэй Усянь остался у развилки, держа край белого плаща в пальцах, и еще некоторое время смотрел ему вслед. Он думал о том, как легко рядом с Сичэнем становилось представлять невозможное, как просто было бы позволить себе привыкнуть к этому теплу, и как опасно было то, что оно не казалось ложью. А потом из боковой галереи вышел Лань Ванцзы. Он остановился на расстоянии нескольких шагов. Взгляд его скользнул по белому плащу на плечах Вэй Усяня, по пальцам, все еще сжимающим край ткани, и поднялся к лицу. Ничего не изменилось в его выражении. Ни удивления, ни вопроса. Только воздух между ними вдруг стал слишком острым. Вэй Усянь открыл рот, чтобы сказать что-нибудь. Что угодно. Пошутить про холод, про заботливость Цзэу-цзюня, про то, что в Гусу плащи выдают с политическим смыслом. Но все слова почему-то застряли в горле. Лань Ванцзы поклонился первым. — Вэй-гунцзы. Формально. И больнее, чем должно было быть. — Ханьгуан-цзюнь, — ответил Вэй Усянь. Лань Ванцзы прошел мимо, не задерживаясь. Когда белая фигура исчезла за поворотом, он понял, что все еще держит плащ слишком крепко. На ткани остались следы от пальцев. Вэй Усянь медленно разжал руку. — Ну и что мне делать? — сказал он очень тихо. Облачные Глубины, разумеется, ничего не ответили.