Под белыми облаками

𓂃🦋𓂃

https://ibb.co/5xFv3LqK

𓂃🦋𓂃

Вэй Усянь снова проснулся рано, еще до рассвета. Виной тому, вероятно, была тишина — стерильное, давящее безмолвие Облачных Глубин. Где-то далеко, за анфиладой дворов, однако, звучали шаги. Ровные, размеренные, они не нарушали покой, а лишь подчеркивали его, словно метроном. Кто-то, скорее всего ночной патрульный, шел по каменным плитам так четко, будто этот путь был начертан для него в правилах ордена еще до его рождения. В Пристани Лотоса утро никогда не церемонилось. Оно врывалось в окна вместе с переругиваниями младших учеников, спешащих к умывальне, криками разносчиков лепешек и грохотом ведер у кухни. Здесь же день начинался почти незаметно, как только рассвет едва просачивался сквозь бумажные ширмы серым, холодным туманом. Вэй Усянь еще немного поборолся с желанием натянуть одеяло на голову, глядя в строгий потолок, потом вздохнул и сел. Если он все же станет супругом главы с правом голоса, первым делом предложит перенести подъем хотя бы на час. Впрочем, реформы, направленные на разрушение основ воспитания Лань, вряд ли войдут в список обязанностей благопристойного супруга. Воображаемый список его «достоинств» и так трещал по швам, так что пришлось вставать и идти умываться. Сон оставил после себя неприятный осадок — липкий, как юньмэньская влажность после затяжного дождя. Обрывки смутных образов из белых лент, эхо чужих голосов и вода... Она то мирно журчала в ручье, то оборачивалась мутным потоком, в котором тонули воспоминания. Вот Лань Сичэнь мягко, но уверенно удерживал его предплечье, а вот уже взгляд Лань Ванцзы скользил по белому плащу на его плечах и становился таким невыносимо темным, что хотелось оправдаться за все грехи, включая еще не совершенные. Он умылся холодной водой, заплел волосы, надел свое темное ханьфу и только потом заметил плащ, аккуратно сложенный на низком сундуке накануне. Светлая ткань выглядела почти невинно, как вещь, не имеющая никакого отношения к чужим снам, неловким прикосновениям и внутренним катастрофам. Вэй Усянь постоял перед ним несколько мгновений, потом взял и накинул на плечи. Раз уж Цзэу-цзюнь настоял оставить его, было бы невежливо отказаться.

***

К завтраку он успел почти вовремя. В Гусу это «почти», вероятно, приравнивалось к моральному падению, но замечания ему никто не сделал. Сычжуй, увидев его у входа в трапезную, поклонился и слегка улыбнулся — во взгляде его читалось не столько приветствие, сколько облегчение от того, что Вэй Усянь добрался без происшествий. Цзинъи же сидел рядом с таким видом, будто внутри него боролись два демона: один требовал соблюдать тишину трапезной, другой — немедленно выяснить происхождение плаща. Демон любопытства победил, едва они перешагнули порог двора, завершив свой нехитрый завтрак. — Это плащ Цзэу-цзюня? — выпалил Цзинъи, едва сдерживаясь, чтобы не потрогать ткань. — Цзинъи! — в голосе Сычжуя послышалась бесконечная педагогическая усталость. — Что? Я просто спросил. Он выглядит как плащ Цзэу-цзюня. — В Облачных Глубинах принято проводить инвентаризацию гардероба гостей сразу после завтрака? — Вэй Усянь выгнул бровь. Цзинъи на секунду стушевался, но быстро нашелся: — Нет. Просто... он вам велик. — Какая жалость. В Юньмэне мы бы сейчас развернули на эту тему полноценную дискуссию с привлечением свидетелей. — У нас не спорят по утрам, — мягко вставил Сычжуй. — Святые люди. Как вы вообще не лопаетесь от невысказанных мыслей? Цзинъи явно хотел поддержать его, но преданность клану и воспоминания о двенадцати дисциплинарных ударах линейкой вовремя победили безрассудность. Он только кашлянул и сделал вид, что внимательно смотрит куда-то в сторону. Вэй Усянь усмехнулся, но улыбка быстро погасла, когда в дальней галерее показался старший адепт. Он шел к ним с тем особенным выражением лица, которое бывает у человека, заранее сочувствующего тому, кому несет поручение, но недостаточно свободного, чтобы это сочувствие открыто показать. — Вэй-гунцзы, — адепт поклонился. — Лань-цяньбэй ожидает вас в зале наставлений после утренних занятий. Атмосфера мгновенно сгустилась. Цзинъи перестал разглядывать плащ, а Сычжуй заметно посерьезнел. — Лань Цижэнь? — уточнил Вэй Усянь, чувствуя, как внутри шевельнулось старое, полузабытое предчувствие порки. — Верно. Он поймал себя на том, что рука сама потянулась к краю плаща, и заставил пальцы разжаться. Нельзя было идти к Лань Цижэню, сжимая на себе вещь Лань Сичэня так, будто она могла защитить от всего мира. — Передайте, что я приду. Старший ученик поклонился и удалился, оставив лишь ощущение звенящей тревоги в воздухе. Цзинъи проводил его взглядом, потом посмотрел на Вэй Усяня с выражением, в котором боролись сочувствие и любопытство. — Лань-цяньбэй... строг и очень привержен традициям, — шепотом сообщил Цзинъи, словно делился государственной тайной. — Неужели? А я-то надеялся на совместное распитие вина и обсуждение поэзии. — Вэй-гунцзы, — Сычжуй посмотрел на него с искренним беспокойством. — Пожалуйста, постарайтесь не шутить при нем. — Совсем? — Совсем. Вэй Усянь вздохнул, чувствуя, как его немного утешает забота этих двоих — один пытался подстелить ему соломку, другой предупреждал о ямах, которые старейшина Лань наверняка уже начал копать. Это было трогательно до нелепости. — Не переживайте. Я умею быть воплощением благопристойности. Просто редко вижу в этом практический смысл. Сычжуй прикрыл глаза на одно мгновение, словно мысленно переписывал за него правило о скромности триста раз.

***

До назначенного часа оставалось еще достаточно времени, чтобы Вэй Усянь успел дважды пожалеть о том, что вообще умеет читать. Сычжуй, движимый лучшими побуждениями, привел его в библиотеку, чтобы выдать тонкий свиток о брачных союзах между великими орденами. На деле небольшой, на первый взгляд, размер свитка оказался фикцией: иероглифы были такими мелкими, будто их выписывал человек, стремившийся вместить максимум страданий в минимум пространства. — Думаешь, он устроит мне экзамен? — Вэй Усянь тоскливо потыкал пальцем в строчку о «взаимном достоинстве». — Лань-цяньбэй ценит подготовленность, — уклончиво ответил Сычжуй. — Однажды он спросил меня о правиле, которое я только что закончил переписывать десять раз, — подал голос Цзинъи из-за соседнего стола. — И я все равно забыл его прямо на середине предложения. — Цзинъи, — тихо сказал Сычжуй. — Что? Это полезное предупреждение. — Это пугающее предупреждение. — Значит, все-таки полезное. Вэй Усянь посмотрел на них почти с нежностью. В вышколенном мире Облачных Глубин эти двое были удивительно живыми. Сычжуй и Цзинъи каким-то образом умудрялись вписываться в рамки Гусу Лань, при этом выделяясь, как яркие бабочки среди роя блеклых ночных мотыльков: один мягкостью нрава, другой упрямой неспособностью вовремя закрыть рот. — Если я не вернусь, — торжественно провозгласил Вэй Усянь, разворачивая свиток, — передайте Цзян Чэну, что я пал в неравном бою со списком запретов, храбро, защищая честь Юньмэн. Он честно пытался вчитываться. Текст гласил, что будущий супруг главы должен соблюдать умеренность в словах, одежде, пище, жестах и выражении чувств, что во время ответного визита следует помнить о достоинстве принимающего и прибывшего клана, что подарки должны быть приняты обеими руками, а благодарность выражена без чрезмерности. Особенно ему понравилась строка о том, что личные склонности не должны бросать тень на союз великих орденов. «Личные склонности», — подумал он. В эту формулировку можно было спрятать почти все: желание смеяться, привычку говорить слишком быстро и перебивать, тоску по острой пище, волнующее тепло Сичэня. Лань Ванцзы, в присутствии которого тело и дух предавали его больше, чем следовало. Он вздохнул, провел большим пальцем по краю свитка и заставил себя читать дальше.

***

Зал Наставлений встретил его тишиной и запахом сандала. Дорога туда шла через длинную галерею, мимо каменных стел с правилами и небольшого двора, в котором несколько младших адептов переписывали свитки под присмотром наставника. Кисти двигались почти беззвучно, рукава были аккуратно подобраны, спины ровные, лица такие сосредоточенные, будто от правильного наклона каждого иероглифа зависело не меньше, чем от удачного удара мечом. Вэй Усянь вдруг вспомнил рассказы Цзян Чэна о его учебе в Гусу. Тогда брат говорил про ранние подъемы, сухие наставления, бесконечные правила и то, что наказания здесь полагалось принимать благодарно, так, будто они делали одолжение твоей душе. Вэй Усянь смеялся, представляя, как Цзян Чэн сидит в белых одеждах и ненавидит все вокруг с такой силой, что его можно было бы использовать вместо печного огня. Сейчас, проходя мимо учеников, он впервые подумал, что Цзян Чэн, возможно, рассказывал ему не все. Или же Вэй Усянь был слишком юн, чтобы услышать в его словах то, что действительно имело значение. А был ли тогда рядом с ним Сичэнь... Эту мысль Вэй Усянь отсек сразу. Не время. У входа в зал, подобно изваянию, застыл Лань Ванцзы. Если бы не память о ночи, когда они встретились в саду, можно было бы решить, что Ханьгуан-цзюнь сделан из нефрита и льда и не способен на эмоции вовсе. Но теперь это спокойствие казалось Вэй Усяню не отсутствием чувств, а слишком плотно запертой дверью, за которой надежно пряталось что-то. — Ханьгуан-цзюнь, — он поклонился, стараясь не выдать внутреннего трепета. — Вэй-гунцзы. Все подчеркнуто вежливо. И совершенно невыносимо. Взгляд Ванцзы на долю секунды задержался на белом плаще. Ткань тут же показалась Вэй Усяню тяжелой как свинец. — Дядя ожидает. — А Ханьгуан-цзюнь здесь, чтобы пресечь мою попытку к бегству? — Нет. Я присутствую по поручению. — Значит, все-таки присматриваете? — Присутствую. Вэй Усянь усмехнулся. Лаконичность Ванцзы действовала на него странно — как знакомая мелодия, которую хочется допеть до конца. — Вэй-гунцзы, — Лань Ванцзы помедлил. — Отвечайте ему прямо. — Это совет? — Мгм. Короткое «мгм» отозвалось в груди неожиданным теплом. Это не было неуместным советом, скорее — тихим беспокойством перед входом в клетку к тигру. — Я постараюсь, — сказал Вэй Усянь серьезно. Лань Ванцзы кивнул и отступил в сторону. Дверь открылась.

***

Лань Цижэнь сидел за низким столом в дальнем конце зала. Вэй Усянь помнил его смутно: строгая прямая осанка, темные брови, голос, от которого даже взрослые адепты выпрямлялись быстрее, чем от удара барабана. Годы добавили его бороде седины, а лицу — той особенной сухости, которая бывает у людей, слишком долго пытающихся удержать мир от падения в бездну хаоса и не получивших за это ни благодарности, ни покоя На стене за ним висели свитки с каллиграфией. Слева стояли полки с книгами, справа — курильница, из которой поднимался тонкий дым. Все в комнате было на своих местах. Вэй Усянь вдруг почти физически почувствовал, как сам он в этом зале выглядит чужим пятном: темное ханьфу под светлым плащом, слишком живой взгляд, руки, которым все время хотелось двигаться. Поклонился он идеально. Мадам Юй, вероятно, и здесь нашла бы к чему придраться, но даже она признала бы — он старался. — Вэй Усянь, — голос старейшины был подобен удару камня о камень. — Ты вырос. — Люди имеют такую привычку, — сорвалось с языка прежде, чем он успел вспомнить совет Сычжуя. Лань Ванцзы, стоявший у двери, не сказал ни слова, но Вэй Усянь почти почувствовал, как тот закрыл глаза. Лань Цижэнь не шелохнулся. — И, очевидно, не все приобретают вместе с ростом благоразумие, — холодно парировал Лань Цижэнь. — Сядь. Ты понимаешь, зачем тебя пригласили? — Чтобы убедиться, что я не опозорю клан Гусу Лань раньше времени? Лань Цижэнь посмотрел на него как на таракана, внезапно обнаруженного на дне чаши с рисом. Вэй Усянь кашлянул. — Чтобы обсудить мои обязанности как будущего супруга главы Гусу Лань. — Значит, понимаешь. Это уже лучше, чем я ожидал. Разговор следом пошел по тонкому льду. — Союз между Гусу Лань и Юньмэн Цзян не является частным делом, — продолжил Лань Цижэнь. — Он касается репутации двух больших орденов, их учеников, союзников и младших кланов, которые будут смотреть на этот союз как на щит будущего равновесия. Ты не просто входишь в дом главы. Ты становишься равным защитником этого договора. Вэй Усянь слушал, и каждое слово ложилось на него камнем. — Я понимаю серьезность союза, — сказал он, когда Лань Цижэнь сделал паузу. — Понимать — мало. Нужно соответствовать. Твой прежний нрав мне известен. — Мой прежний нрав тоже вырос, — сказал Вэй Усянь и тут же добавил, заметив тень в лице старейшины: — В некоторой степени. У двери Лань Ванцзы едва заметно пошевелился. Лань Цижэнь сложил руки на столе. — Мне сообщили, что накануне в библиотеке ты вел себя неподобающе. — Моя вина, — Вэй Усянь не стал юлить. — Я отвлек учеников рассказами о Юньмэне. — Ты солгал им о «хищных лотосах»? — Я... художественно преувеличил. — Солгал. — В воспитательных целях? — Вэй Усянь. — Да. Солгал. Простите. В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как прогорает благовоние в курильнице. Лань Цижэнь смотрел на него долго, проницательно. Он не просто читал нотацию — он проверял. — Лань Ванцзы назначил наказание? — спросил старейшина, переводя взгляд на племянника. — Да. Один раз переписать правило. — Почему так мало? Вэй Усянь замер. Он не повернул головы, хотя очень хотел. Лань Ванцзы за его спиной молчал лишь короткое мгновение. — Нарушение было незначительным. Вэй-гунцзы признал вину, — голос Ванцзы был спокойным, как гладь озера. Лань Цижэнь еще мгновение изучал племянника, словно наткнулся на текст с ошибкой в первом же иероглифе, но развивать тему не стал. Разговор продолжился дальше. Старейшина спрашивал о знании этикета, о правилах поведения во время ответного визита, о том, понимает ли Вэй Усянь разницу между положением гостя, будущего супруга и представителя Юньмэн Цзян. Вопросы были острыми, но не бессмысленными. Вэй Усянь отвечал осторожно, иногда слишком живо, иногда почти безупречно, и всякий раз, когда язык его стремился свернуть в сторону опасной шутки, он вспоминал спокойное «мгм» Лань Ванцзы и мысленно кусал себя за щеку. В какой-то момент Лань Цижэнь перешел к главному. — Союз с Юньмэн Цзян был одобрен не без возражений, — сказал он, глядя прямо на Вэй Усяня. — Некоторые старейшины считают, что Гусу не следует связывать себя с кланом, чей нрав слишком отличается от нашего. — Да, Юньмэн не похож на Гусу, — осторожно начал Вэй Усянь, решив, что пора брать инициативу. — У нас громче говорят и готовят жирный суп. Но если этот союз и нужен, то именно потому, что мы настолько разные. Цзэу-цзюнь сказал, что на ночных охотах творится неладное, а торговые пути находятся под угрозой. Союз — это знак, что мы смотрим в одну сторону и цели у нас едины. Даже если один из будущих супругов шумит больше, чем вам хотелось бы. Лань Цижэнь не изменился в лице, но складка между его бровей чуть разгладилась. — Ты говоришь дерзко. Но в твоих словах есть зерно смысла. Однако, — продолжил старейшина, и это слово сразу вернуло разговор к неприятной атмосфере начала встречи, — понимание пользы союза не освобождает тебя от обязанности вести себя подобающе. Особенно после свадьбы. Глава клана не может позволить своему супругу становиться причиной неподобающих слухов. Слухи. — Я понимаю, Лань-цяньбэй. — Нет, — ответил Лань Цижэнь. — Пока не понимаешь. Но должен будешь понять до того, как станет поздно. Вэй Усянь поднял на него взгляд. Старейшина говорил строго, холодно, но не с желанием унизить. Лань Цижэнь не просто не хотел видеть болтливого Вэй Усяня в Гусу. Он боялся того, что может случиться, если чувства, долг и репутация окажутся спутаны слишком тесно. Далее старейшина велел прислать ему расписание занятий Вэй Усяня на оставшиеся дни визита, назначил дополнительные часы для изучения правил и особенно подчеркнул необходимость присутствовать при обсуждении протокола ответного визита. На словах «ответный визит» его лицо стало еще строже, хотя казалось, дальше уже некуда. — В Юньмэне, — сказал он, — правила Гусу все равно останутся правилами Гусу. Вэй Усянь представил, как Лань Цижэнь стоит посреди Пристани Лотоса и пытается объяснить юньмэнским ученикам, что не следует смеяться, шуметь после заката и есть слишком острое. Представил — и чудом не рассмеялся. — Конечно, Лань-цяньбэй. Перед тем как отпустить его, Лань Цижэнь добавил: — И еще. Плащ главы клана следует носить аккуратнее. На подоле пятно туши. Вэй Усянь опустил взгляд. На самом краю светлой ткани действительно виднелось маленькое серое пятно. След его пребывания в библиотеке. Или знак самой судьбы, решившей напомнить, что ему не место в этом стерильно-белом мире. — Я… — начал он. — Его нужно отдать для очистки. — Да. — И впредь быть внимательнее. — Да, Лань-цяньбэй. Лань Цижэнь махнул рукой, позволяя ему уйти. Вэй Усянь поднялся, поклонился и направился к выходу. Только у двери он позволил себе выдохнуть.

***

Снаружи воздух показался почти свободным, хотя это все еще были Облачные Глубины. Лань Ванцзы вышел следом, бесшумно притворив дверь. Некоторое время они стояли рядом в галерее, не глядя друг на друга. — Я выжил, — выдохнул Вэй Усянь. — Мгм. — Ханьгуан-цзюнь разочарован? — Нет. Вы отвечали лучше, чем могли бы. — О, это почти похвала! В Гусу все приятные вещи упаковывают в такие сухие обертки? Ванцзы отвел взгляд, и Вэй Усянь с неожиданным удовлетворением заметил, что уголок его губ едва заметно дрогнул. Совсем чуть-чуть. Крошечный жест, который стоил целой поэмы. — Вэй-гунцзы, — сказал Лань Ванцзы после паузы. — Да? Взгляд его опустился к краю плаща. — Пятно. — Я уже получил наставление. Вы тоже считаете, что мне нельзя доверять белые вещи? — Никогда. Вэй Усянь рассмеялся — легко, искренне, нарушая тишину галереи. На этот раз во взгляде Ванцзы не было темноты. Только что-то внимательное, глубокое, почти мягкое, мгновенно скрытое за привычной маской. — Вот теперь вы точно меня дразните, — сказал Вэй Усянь. — Нет. — Лжете. Лань Ванцзы помолчал. — В Облачных Глубинах запрещено лгать. — Тогда преувеличиваете. — Это тоже ложь. — Значит, все-таки дразните. На этот раз молчание Лань Ванцзы было таким выразительным, что Вэй Усянь почувствовал себя победителем сразу в нескольких бессмысленных словестных сражениях. Они пошли по галерее вместе. Не потому, что Лань Ванцзы вызвался проводить его, конечно. Просто им было по пути. Вэй Усянь подумал, против воли, как этот момент — их шаг в шаг, тень к тени — сам собой вписывается в свиток со списком тех самых «слухов», о которых предупреждал Лань Цижэнь. — Лань-цяньбэй сказал, что я должен задуматься о… возможных слухах, пока не поздно, — заговорил он тихо. — Мне кажется, я не совсем понимаю. — Понимание приходит с учением и опытом, — Ванцзы замедлил шаг у поворота к гостевым покоям. — А если опыт будет горьким? — Все равно он ценен. В этих словах не было нравоучения. Только тихая констатация факта от человека, который явно знал о горьком опыте больше, чем хотел бы. — Ханьгуан-цзюнь, Вы говорите так, будто уже проверяли. Лань Ванцзы остановился у поворота к гостевым покоям. — Отдайте плащ служителю, — сказал он вместо ответа. — Тушь нужно вывести сразу. Вэй Усянь посмотрел на него, потом на плащ, потом снова на него. — Вы только что очень изящно сбежали от вопроса. — Нет. — Да. — Плащ будет испорчен. — Ужасная угроза. Придется подчиниться. Лань Ванцзы кивнул, будто дело было решено. Он уже собирался уйти, когда Вэй Усянь, сам не зная зачем, сказал тише: — Спасибо. Лань Ванцзы остановился. В галерее было тихо, лишь доносился голос наставника, читающего младшим ученикам строки правил, но здесь, между белой стеной и тенью сосны, этот звук казался совсем далеким. — Отдыхайте, Вэй-гунцзы. Вэй Усянь проводил его взглядом и тихо зашел в свои покои. Снял плащ и долго смотрел на крохотное пятно туши у подола. Оно казалось почти смешным: маленькая вольность на белоснежной ткани, след его небрежности на безупречной вещи Лань Сичэня. Вэй Усянь осторожно провел пальцем рядом с пятном, не касаясь. Потом позвал служителя.