Под белыми облаками

Вечерами Облачные Глубины угасали с той же сдержанной элегантностью, с какой жили в течение дня. Солнце аккуратно уходило за горные кряжи без пышного разлитого юньмэнского золота, без огненных отблесков на воде и гомона птиц над лотосами. Свет истончался, бледнел, уступая место сизой дымке между стволами сосен и длинным, холодным теням, а влажный воздух поднимался от земли, цеплялся за рукава, за волосы у висков и мыски сапог. После особого распоряжения Лань Цижэня, уже который вечер кряду Вэй Усянь проводил среди библиотечных стен со старшими учениками, обложившись свитками. Вот и сейчас он пытался убедить себя, что очередной трактат о правилах дипломатии не является утонченным орудием пытки, когда в дверях библиотеки появился Сычжуй. Лицо его было спокойным, но по глазам, полным тревоги, Вэй Усянь понял — случилось нечто скверное. Цзинъи, сидящий неподалеку, с мученическим видом выводивший седьмую копию правила о вреде праздных бесед, моментально оживился. — Что-то стряслось? — спросил он, отбрасывая кисть. — Поступило донесение из деревни у северного притока, — сказал Сычжуй. — Цзэу-цзюнь велел собрать малую группу для ночной охоты. В груди Вэй Усяня что-то встрепенулось. Не радость, конечно: радоваться ночным охотам мог только дурак или зеленый юнец вроде Цзинъи. Скорее, облегчение. Мир, наконец, предложил ему проблему, которую можно разрубить мечом или выжечь талисманом. После бесчисленных трактатов о дипломатии, репутации и супружеских обязанностях, затаившаяся в глуши тварь казалась весьма интригующей и увлекательной перспективой. — У северного притока? — Вэй Усянь отложил кисть и встал, разминая плечи. — Это тот, что уходит к торговой дороге на юг? — Да, — Сычжуй удивленно моргнул. — Значит, донесение запоздало. Цзинъи непонимающе нахмурился: — Почему? — Потому что, если на торговом тракте творится чертовщина, обозники начинают вопить об этом раньше, чем староста успевает растереть тушь для письма. Особенно на южной дороге. Там один возничий чихнет, а к вечеру в трех деревнях уже знают, что он проклят, женат на лисе и задолжал деньги клану Цзинь. Цзинъи на мгновение снова забыл, что собирался молчать и больше ни за что не нарушать ни единого правила. — Правда? — В Юньмэне? Постоянно. Но если донесение пришло только сейчас, значит, кто-то до последнего пытался сделать вид, что ничего особенного там не происходит. — В записке сказано, что местный заклинательский орден уже проводил очищение, — Сычжуй опустил глаза на лист бумаги. — И поэтому они зовут Гусу Лань? — Вэй Усянь усмехнулся. — Какая непоколебимая вера в собственные силы. — Может, очищение не помогло? — предположил Цзинъи. — Конечно, не помогло. Иначе нас бы не звали. — Нас? — Сычжуй запнулся. — А разве я не иду? Юноша открыл рот и тут же его закрыл. Цзинъи смотрел на них так, словно тоже хотел бы узнать, кто в здравом уме рискнет запретить Вэй Усяню ввязаться в драку, если тот уже решил, что идет. — Это решает Цзэу-цзюнь, — осторожно сказал Сычжуй. — Вот пойдем и спросим Цзэу-цзюня. Пока он не решил все без меня. Цзинъи вскочил так резко, что едва не перевернул тушечницу. Сычжуй успел подхватить ее раньше, чем черное пятно осквернило бы еще одну светлую поверхность в Облачных Глубинах, и посмотрел на него с той самой тихой укоризной, от которой даже Вэй Усяню становилось стыдно. — Я... тоже иду, — заявил он под обвиняющим взглядом Сычжуя. — Ты не включен в группу. Сначала допиши правило. Цзинъи посмотрел на него так, будто тот предал его лично. — Нечисть не будет ждать! Слушая краем уха, как препираются эти двое, Вэй Усянь впервые за день был искренне доволен. С демонскими отродьями было куда проще. Они, по крайней мере, были понятны и честны в своем желании кого-нибудь убить.

***

Лань Сичэнь обнаружился во внутреннем дворе. Рядом с ним, подобно ледяному изваянию, застыл Лань Ванцзы. Чуть поодаль старшие адепты проверяли фонари и защитные талисманы. На лице Цзэу-цзюня не было видно откровенной тревоги, но из его взгляда будто ушла былая мягкость, он стал более цепким, а улыбка истончилась, напоминая первый лед на быстрой воде. — Вэй-гунцзы, — Сичэнь повернулся к нему. — Я как раз собирался послать за вами. — Значит, я угадал, что мое бесценное присутствие необходимо. — Ваш опыт действительно незаменим. Дело, вероятно, связано с водными тварями и южной торговой дорогой. — А я уж испугался, что меня на всякий случай запрут в безопасной хижине где-то на краю Гусу. Сичэнь посмотрел на него так укоризненно, что шутка на мгновение потеряла удобную легкость. — Вы не пленник, вы мой будущий супруг и имеете право участвовать во всех делах клана. Слова прозвучали негромко, но совсем рядом стоял Лань Ванцзы, и Вэй Усянь не мог не почувствовать, как воздух между ними будто едва задрожал. Сичэнь имел право на эти слова. Имел право смотреть с теплой, искренней заботой. Имел право быть будущим супругом, который не хочет видеть в нем просто удобную вещь. И оттого становилось странно на душе: было отчего то одновременно приятно и болезненно неловко. Лань Ванцзы, разумеется, ничего не сказал. Только взгляд его мимолетно задержался на лице брата, а затем опустился к талисманам в руках одного из старших учеников. — Лань-цяньбэй одобрил мое участие? — Вэй Усянь изо всех сил старался сохранить небрежный тон. — Дядя считает, что будущему супругу главы не следует искать лишней опасности, — отозвался Сичэнь. — Я же ответил, что заклинатель Юньмэн Цзян не становится фарфоровой вазой от того, что участвует в брачном договоре и может проявлять себя наравне с другими. Вэй Усянь замолчал. Сичэнь снова говорил так, словно считал его кем-то равным и достойным. — Цзэу-цзюнь так говорит, будто уже готовится защищать меня от всех старейшин в будущем, — сказал он наконец, возвращая себе улыбку. — Только от их несправедливых решений, — ответил Сичэнь. — Боюсь, это будет опасно. — Не самое опасное из того, что нам предстоит. Сичэнь достал из рукава небольшую нефритовую подвеску тонкой работы. Нефрит был светлым, почти молочным, с тонкой серебряной нитью. На поверхности были выгравированы крошечные знаки защиты Гусу Лань — сильный защитный артефакт, над которым, очевидно, работал искуснейший заклинатель. — Возьмите это, — сказал он. Вэй Усянь протянул ладонь. Сичэнь положил подвеску ему в руку и накрыл его пальцы своими. Тепло чужой кожи было спокойным, согревающим — так греют руки о чашу с чаем морозным утром. Ци на прикосновения Сичэня реагировала, как сытая кошка — сворачивалась клубком и затихала. — Тем не менее, талисман не заменит вашей внимательности, — сказал Сичэнь. В том, как Сичэнь чуть сжал руку поверх ладони Вэй Усяня, было слишком много невысказанного: будьте осторожны, вернитесь целым, я имею право волноваться. — А я уже надеялся обойтись без нее. — Вэй-гунцзы. — Хорошо. Я буду осторожен настолько, насколько это совместимо с моей природой. Вэй Усянь усмехнулся, ощущая кожей холодный нефрит. Он не мог объяснить как, но буквально спиной чувствовал взгляд Лань Ванцзы, хотя тот стоял чуть поодаль и, конечно, не позволял себе ничего лишнего. Стоило повернуть голову, и он бы безусловно заметил взгляд Ханьгуан-цзюня, скользнувший по их соединенным рукам. Но Вэй Усянь не повернулся. — Ванцзы поведет группу, — сказал Сичэнь, отпуская его руку. — Следуйте его указаниям. — В бою, — голос Ванцзы был сух и тверд, как удар камня о камень, — следуйте им в точности. — Как прикажете, Ханьгуан-цзюнь. Лань Ванцзы не ответил. Цзэу-цзюнь тоже промолчал, но взгляд его на миг стал внимательнее, как будто он услышал в этой скупой вежливости что-то, что Вэй Усянь не успел спрятать.

***

Они выступили, когда сумерки целиком поглотили нижние склоны. Группа была небольшой, но не казалась Вэй Усяню безликой. Лань Ванцзы шел впереди, Сычжуй держался рядом с младшими, Цзинъи выглядел так, будто ему доверили важнейшую миссию в жизни. Кроме ланьских адептов, с ними шли и младшие ученики: Оуян Цзычжэнь из Балин Оуян пытался выглядеть бравым, Не Цзянь из Цинхэ Не нервно теребил край очищающего талисмана, а юный Ло Цинь из небольшого клана Ло вцепился в дорожный фонарь до побелевших костяшек. Вэй Усянь шел, придерживая свой обычный быстрый шаг и посматривая по сторонам, задерживаясь взглядами на своих попутчиках. Он примечал невольно, кто из юных адептов нервничал, кто прятал страх за еще более правильной, чем обычно, осанкой, кто слишком часто смотрел на Ханьгуан-цзюня, словно одного его присутствия должно хватить, чтобы ночь не посмела стать опасной. Лес за пределами Гусу был другим, земля тут пахла сыростью, старой хвоей и холодными камнями. Низкие ветви сосен цеплялись за свет фонарей, мох темнел между корнями, и где-то внизу шумел приток, еще невидимый между деревьев. Бледный рассеянный свет луны и звезд скользил по стволам, и белые одежды проступали в сумерках то яркими пятнами, то призрачными бликами, как если бы сами Лани и их последователи родились из тумана и теперь просто возвращались в привычную стихию. Вэй Усянь слушал и слышал воду. В Юньмэне она жила. Могла смеяться у причала, глухо ворчать под лодкой, лениво плескаться в жару, злиться после дождя, пахнуть илом, рыбой, лотосовыми стеблями и чужими тайнами. По звуку течения можно было понять, где зацепилась и оборвалась рыболовная сеть, где мелко и безопасно для брода, где под корнями просто скопилась тина и расчистить ее могут даже малыши, а где завелись демоны-утопленники и требуется вмешательство старших адептов. Здешняя вода должна была быть быстрой, бурлящей, полной собранных тайн всех окрестных провинций, но сейчас в ее шуме было странное молчание. Вода была просто… водой. Слишком гладко. Будто оживший мертвец, натянувший на себя фальшивую улыбку. — Что-то не так? — Ванцзы не обернулся, но шаг замедлил, словно почувствовав тревогу, исходящую от Вэй Ина. — Пока не знаю. — Объясните. — Вода молчит. Цзинъи, конечно, не выдержал: — А как она должна говорить? — По-разному. На камнях ее шум должен быть резче, в низине — глуше, мелкие водные духи уже рассказывали бы мне свои истории. А тут — ничего. Сычжуй прислушался. Цзинъи тоже, хотя было видно, что он сомневается, можно ли полностью доверять Вэй Ину и его истории о говорящей воде. Лань Ванцзы молчал несколько мгновений. — Продолжайте наблюдать. Это была почти похвала. Вэй Усянь решил, что таким вещам надо радоваться осторожно, чтобы не спугнуть внезапную удачу. — Как скажете. У подножия склона их встретил проводник из деревни — худой мужчина средних лет, который кланялся слишком часто и все время смотрел не на Лань Ванцзы, а куда-то в сторону. Его одежда была чистой, но на рукавах виднелись старые бурые следы, будто он несколько раз стирал их наспех и все равно не смог вывести до конца. От него пахло дымом, сыростью и страхом — не тем острым страхом, когда человек только что увидел мертвеца, а затхлым, усталым, который много дней держат в груди и кормят молчанием. Он повторил содержание отчета, полученного Лань Сичэнем ранее: несколько ночей подряд у притока слышали плач, затем рыбак вернулся без памяти, двое учеников местного малого клана пытались провести очищение и слегли с истощением ци. Староста не хотел тревожить Гусу, потому что дело казалось обычным, но после того как у берега нашли следы еще одного пропавшего, решился отправить сообщение. Пока проводник говорил, из приоткрытой двери ближайшего дома выглянула женщина с ребенком на руках. Мальчик смотрел на белые одежды Ланей широко раскрытыми глазами и прижимал к груди деревянную рыбку. Чуть дальше, у покосившегося забора, стоял старик в грубой серой одежде. Он все время теребил край рукава, но не подходил, будто боялся, что если скажет хоть слово, вода услышит и запомнит его голос. — Кто проводил первое очищение? — спросил Вэй Усянь. Проводник растерялся. — Молодые господа из клана Хэ. — Сами? — Да. С разрешения старшего. — Старший был на месте? Проводник помолчал ровно настолько, чтобы ответ стал понятен раньше слов. — Нет. Цзинъи тихо фыркнул. Сычжуй бросил на него короткий взгляд, но сам тоже нахмурился. — Покажите место, — сказал Лань Ванцзы. Деревня стояла у воды низко и кучно, словно дома жались друг к другу от сырости и страха. Ставни были закрыты, во дворах не лаяли собаки, хотя в Юньмэне в такой час каждая псина уже давно высказала бы мнение о чужаках. У самого берега росли тонкие камыши. Они не шевелились, хотя зябкий ветер гулял по округе ощутимыми порывами. Ни лягушек, ни ночных насекомых. Даже те случайные звуки, которые обычно делают живую воду живой, здесь будто кто-то вычистил и заставил замолчать все в округе. Вэй Усянь приметил это сразу и опустился на корточки у самой кромки воды на глинистом берегу. — Вэй-гунцзы, — тихо предупредил Сычжуй. — Я не собираюсь туда нырять. Пока. Он сорвал с ближайшего куста сухой лист и положил его на поверхность притока. Лист не поплыл вниз по течению, как должен был. Он медленно закружился на месте, описывая маленький круг. Вэй Усянь поднял взгляд на Лань Ванцзы. — Вода не любит молчать. — Вода не врет, — сказал тот. — Вот именно. Теперь Лань Ванцзы подошел ближе. Так близко, что край его белого рукава оказался рядом с плечом Вэй Усяня, но не коснулся его. Он посмотрел на кружащий лист, затем на темную линию воды у берега. В лице его ничего не изменилось, но пальцы легли на рукоять Бичэня. — Здесь был проведен ритуал. — Был, — согласился Вэй Усянь. — И его очень хотели выдать за очищающий. — Покажите. Вэй Усянь поднялся и прошел вдоль берега, стараясь не думать о том, как легко Лань Ванцзы предугадал и принял его вывод. Не стал спорить, не потребовал немедленных доказательств, не сказал, что он должен стоять позади и слушать указания. Это было до смешного приятно. Следы колдовского массива нашлись у старого водяного колеса, почти развалившегося от времени. Дерево разбухло от сырости, покрылось мхом и темными пятнами, а на камнях вокруг еще оставались выцветшие бордово-кровавые линии, нанесенные киноварью. С первого взгляда они выглядели небрежно смытыми дождем, но Вэй Усянь присел, провел пальцем по одному из разрывов в начертанных символах и покачал головой. Подушечка пальца ощутила шероховатость камня, остаточную сухость киновари и едва заметный холодок затаенной злобы, спрятанный так глубоко, будто кто-то сознательно затолкал ее под кожу земли. — Это не ученическая ошибка. Цзинъи вытянул шею. — Почему? — Потому что ученик ошибся бы не так. Здесь линии разорваны аккуратно. Видишь? Внешний контур закрыт, чтобы сверху все выглядело почти стертым, а внутренний уходит вниз. Злобу не рассеяли. Ее специально загнали глубже, в воду. Сычжуй присел рядом, не касаясь линий. — Чтобы скрыть следы? — Или чтобы усилить. Стало еще тише, даже Цзинъи перестал шевелиться. Лань Ванцзы поднял руку. Между его пальцами вспыхнул тонкий свет духовной силы, холодный и чистый. Он коснулся края киновари, и линия на камне на мгновение ответила мутным, темным блеском. — Отведите младших на три шага от воды, — сказал он. Сычжуй сразу поднялся. — Да. Но туман поднялся раньше, чем они успели отойти. Он не пришел из леса и не спустился с гор. Он вырос внезапно прямо из воды — тонкими белыми полосами, которые сначала казались паром, а потом вдруг стали плотнее, гуще, холоднее. Фонари на мгновение вспыхнули синим. Один из младших учеников вскрикнул, но звук тут же стал глухим, будто его завернули в мокрую ткань. — Строй, — коротко приказал Лань Ванцзы. Ученики тут же сдвинулись ближе друг к другу. Сычжуй встал перед младшими, Цзинъи поднял защитный талисман, рука его дрожала совсем чуть-чуть, и Вэй Усянь вдруг почувствовал к нему настоящую нежность. Болтливый, несдержанный, вечно готовый спорить — но не отступающий. Оуян Цзычжэнь побледнел, но не выпустил шнур защитного круга. Не Цзянь беззвучно шевелил губами, повторяя, кажется, уже не правило Гусу, а молитву своего клана. Ло Цинь прижал фонарь к груди, и свет дрожал вместе с его пальцами. Они были всего лишь детьми, как бы ровно ни держали спины. Из тумана вдруг донесся плачущий голос Цзинъи. — Сычжуй, помоги мне! Сычжуй резко повернулся. — Я здесь! — сказал настоящий Цзинъи совсем рядом. Поздно. Сычжуй уже сделал шаг к воде, туда, где голос повторял мольбы о помощи голосом Цзинъи с такой точностью, что даже Вэй Усянь на миг почувствовал холод между лопатками. — Не слушай! — крикнул он. Лань Ванцзы уже двигался. Бичэнь вышел из ножен мягко, без звона, серебряная дуга рассекла первую тень, поднявшуюся из воды. Та не была похожа на человека — скорее на мокрую ткань, наброшенную на кости, на отражение, которому забыли дать тело. Сычжуй отшатнулся, Цзинъи схватил его за рукав и дернул обратно. — Я знал, что ты не умеешь молчать, — выдохнул Сычжуй, бледный, очнувшийся от гипноза. — Сейчас не время, — ответил Цзинъи так спокойно, что Вэй Усянь почти восхитился. Вода снова ожила. Теперь из нее поднимались темные ленты, тонкие, как водоросли, но двигались они слишком осознанно. Они не нападали агрессивно, а тянулись к фонарям, к белым рукавам, к глазам тех, кто хоть на мгновение смотрел на них. Вэй Усянь увидел, как один из младших учеников моргнул слишком медленно, будто вода уже нашептывала ему что-то важное. — Не смотрите на воду! — крикнул Вэй Усянь. — Талисманы очищения, — приказал Лань Ванцзы. Ученики подняли руки. Свет вспыхнул сразу в нескольких местах, но туман только отшатнулся, сжался, будто принял удар и ушел в глубину. Вэй Усянь понял почти сразу: очищение не работает, потому что нечисть цепляется за отражения. У нее слишком много дверей. Он схватил горсть камней и бросил в приток. Цзинъи уставился на него так, будто Вэй Усянь окончательно сошел с ума. — Что вы делаете? — Усложняю ей выбор. Камни ударили по воде, поверхность пошла мелкой рябью, и одна из темных лент дернулась, теряя форму, распадаясь на части. Вэй Усянь тут же сорвал с пояса талисман, быстро провел по нему большим пальцем, оставляя на бумаге тонкий кровавый след из заранее надрезанной кожи, и бросил его туда, где лист все еще кружил на месте. Кровь на пальце выступила горячим. Странно было чувствовать ее так ясно среди холодного тумана, словно собственное тело вдруг напомнило: оно здесь, живое, теплое, слишком удобное и вкусное для любой твари, привыкшей тянуться к чужой ци. — Вэй-гунцзы, — голос Лань Ванцзы стал резче. — Сейчас. — Отойдите. — Рано. Талисман вспыхнул красноватым светом, и вода под ним словно провалилась. Приток перестал быть просто рекой: черная глубина раскрылась под тонкой поверхностью, и оттуда пахнуло тиной, мертвым холодом и чужим страхом, застоявшимся так долго, что он почти стал частью берега. Темные ленты не соединились и не напали на талисман всей мощью, как он ожидал. Они ушли ниже, под камни, и вдруг потянулись не к талисману, а к нему самому — к живой ци, к крови, к теплу, которого в этом холодном месте было слишком много. Вэй Усянь успел только подумать, что просчитался. Потом тьма рванула вверх. Сразу десятками тонких мокрых рук. Они выскользнули из тумана, ухватили край его рукава, хлестнули по голени, потянули так резко, что камень под ногой ушел из-под подошвы. Ци дернулась болезненно, будто кто-то запустил пальцы ему под ребра и попытался выдернуть дыхание наружу. — Вэй-гунцзы! — крикнул Сычжуй. Голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. И Вэй Усянь понял, что больше не контролирует свое тело. А потом Лань Ванцзы оказался рядом. Так быстро словно был подле него все это время. Одна его рука обхватила Вэй Усяня за талию, твердо, без осторожной вежливости, пальцы легли ниже ребер и сразу сжались так, что ткань темного ханьфу натянулась под его ладонью. Второй рукой Лань Ванцзы взмахнул Бичэнем, и белый свет меча разрезал туман у самого лица Вэй Усяня. Его дернуло назад и оглушило, но он не мог бы поручиться от чего именно — от темной энергии мертвой воды или от тела Лань Ванцзы, внезапно близкого, сильного, живого. Спина его ударилась о чужую грудь, плечо легло в изгиб чужой руки, а виска на одно мгновение коснулось чужое дыхание, горячее от боя и слишком настоящее для человека, который обычно казался выточенным из мрамора. Тьма тянула его вперед. Лань Ванцзы тянул назад. И между этими двумя силами Вэй Усянь вдруг слишком отчетливо почувствовал себя не заклинателем, не будущим супругом главы, не гостем Гусу, а просто человеком. Бичэнь рассек темную ленту у самой воды. Черный сгусток сорвался в сторону, обжег щеку холодными каплями, и Лань Ванцзы развернул Вэй Усяня вместе с собой, закрывая его плечом от второго удара. Ладонь на талии скользнула выше, почти к ребрам, потом снова жестко вернула его назад, не давая шагнуть, не давая даже сделать вид, что он все еще сам распоряжается собственной безопасностью. Все длилось меньше нескольких вдохов. И все равно Вэй Усянь почувствовал слишком многое: силу пальцев, жесткий край чужого пояса у своей спины, влажный холод рукава Лань Ванцзы у плеча, резкое биение собственного сердца — не только от страха. Где-то сбоку Цзинъи выкрикнул предупреждение, Сычжуй поднял защитный талисман, вода ударила в берег и осыпала их ледяными брызгами, и этот миг растянулся до невозможности. Лань Ванцзы отпустил его, как только тень отступила. Слишком быстро. И от этого стало только хуже. Ткань на талии словно еще помнила силу его пальцев, а кожа под слоями одежды отозвалась запоздалым, стыдным теплом. Вэй Усянь шагнул было в сторону, но нога поскользнулась на мокром камне, и Лань Ванцзы снова поймал его — уже не за талию, а за плечо, коротко, крепко, почти зло. — Стоять, — сказал он. Одно слово. Не просьба. Не правило. Приказ, в котором было столько сдержанного страха, что Вэй Усянь на миг действительно замер. — Я стою, — выдохнул он. — Нет. Он хотел ответить, но вода у колеса вспучилась снова. Теперь поднялась не лента, а темная фигура, больше прежних, с человеческим лицом, которое тут же распалось на несколько чужих черт. Туман завыл низко, почти по-человечески. Один из младших учеников пошатнулся, фонарь в его руке дернулся к воде, и отражение тут же вытянулось навстречу, как раскрытая пасть. — Фонарь выше! — крикнул Вэй Усянь. Лань Ванцзы уже двигался к младшим, но тень сменила направление быстрее, чем могла бы обычная нечисть. Она не бросилась на слабого ученика. Она метнулась в сторону Лань Ванцзы, заходя справа, где туман скрывал край берега и где Бичэнь на мгновение был повернут к воде не тем углом. Вэй Усянь увидел раньше всех. — Лань Чжань, справа! Имя сорвалось само, без мысли о приличии, без титула, без той безопасной преграды, за которой они оба прятались. Просто короткий крик в темноте, потому что за страхом не оставалось времени. Лань Ванцзы развернулся сразу, просто доверился. Бичэнь ударил точно в место, куда указал Вэй Усянь, и тень не рассеялась сразу — закричала. Звук был неприятным, будто камнем провели по мокрому стеклу. Туман дернулся, на мгновение в нем проступили лица: рыбак с пустыми глазами, женщина с распущенными волосами, мальчишка, который слишком поздно понял, что вода зовет не для спасения. Потом Бичэнь вспыхнул ярче, и лица развеялись черным дымом. Вэй Усянь дернул талисман на себя, вытягивая спрятанную внутреннюю линию магического символа. Это было похоже на попытку вытащить из реки спутанную сеть: зло сопротивлялось, липло к пальцам, тянулось к его духовным меридианам. Оно не было сильнее, но было голодно и сконцентрировано, с чужой злобной волей внутри, и от этого кожу будто кололо тонкими ледяными иглами. Рядом вспыхнула духовная сила Лань Ванцзы — холодная, пахнущая грозой. Его собственная ци была другой: горячей, гибкой, упрямой. Ни на мгновение эти два потока не спорили, а нашли одно русло. Вэй Усянь почувствовал это не так, как то, в общем то невинное, касание у двери и не так, как сильную ладонь на своей талии: здесь не было времени смущаться, но было странное, почти опьяняющее совпадение, когда чужая сила подхватывает твою и сливается с ней в единый поток. — Сычжуй! Левый контур! — крикнул Вэй Усянь. — Да! — Цзинъи, фонарь выше! Не в воду, над водой! — Я знаю! — Тогда делай! Цзинъи вздернул фонарь, и свет ударил по туману сверху. Отражения в воде рассыпались, но тени рванулись к нему сразу с трех сторон. Сычжуй успел поставить защиту, однако Ло Цинь споткнулся и упал на колено. Темная лента уже обвилась вокруг его рукава, оставляя на светлой ткани мокрый серый след. Не Цзянь дернулся к нему, Оуян Цзычжэнь удержал его за плечо, и на один короткий миг их правильный строй стал просто испуганной кучкой подростков у воды. Вэй Усянь бросился к нему, но Лань Ванцзы оказался быстрее. Бичэнь отсек ленту, Сычжуй дернул ученика назад, а Вэй Усянь в тот же миг ударил талисманом в камень у внутреннего контура. Киноварь на старых линиях вспыхнула болезненно-красным, словно под кожей открылась рана. Теперь массив проведенного здесь колдовского ритуала показал себя целиком. Под водой проступили темные линии — не магический круг, не простое очищение, а сложная сеть древних символов, уходящая под старое колесо и дальше, к середине притока. Магия пульсировала, втягивая остатки тумана обратно, чтобы спрятаться глубже. Если дать ей уйти сейчас, следующей ночью вода возьмет не одного рыбака и не двух учеников. Она возьмет всю деревню. — Внешний контур! — сказал Вэй Усянь. Лань Ванцзы уже понял. Он шагнул вперед, Бичэнь рассек камень у края массива, и удар был такой силы, что даже вода на миг отступила от лезвия. Вэй Усянь бросил второй талисман, направляя свою ци по раскрытому разрыву. — Сейчас! И на этот раз Лань Ванцзы не ждал объяснений. Его духовная сила обрушилась на раскрытый узел не грубо, но точно. Вэй Усянь подхватил его движение, выворачивая внутреннюю линию наружу, и на несколько ударов сердца они работали так слаженно, будто много лет делали это рядом. Туман дрогнул, вода в притоке поднялась огромной темной дугой и обрушилась обратно уже обычной водой — холодной, тяжелой, текущей вниз по своему обычному многовековому пути. Сухой лист, все это время круживший у берега, наконец сорвался с места и поплыл по течению. Некоторое время никто ничего не говорил. Только вода шумела уже иначе — неровно, живо, цепляясь за камни, за корни, за старое колесо, наполняясь пробудившимися голосами. Вэй Усянь слышал ее. Потом Цзинъи выдохнул: — Я больше никогда не буду плавать. Сычжуй, все еще удерживая защитный талисман, ответил: — Это разумное решение. — Я серьезно. — Я тоже. Вэй Усянь рассмеялся бы, если бы внезапно не почувствовал, как сильно саднит ладонь. Лань Ванцзы заметил раньше, чем он успел спрятать руку. — Покажите. — Ничего страшного. — Покажите. Вэй Усянь поднял ладонь. Порез был неглубоким, но вокруг кожи темнел тонкий след темной энергии, как грязь, которую нельзя было смыть водой. Лань Ванцзы взял его руку без лишних слов. Не резко, но так уверенно, будто право на это появилось у него априори и теперь спорить было бессмысленно. Ученики стояли неподалеку. Сычжуй деликатно отвернулся, делая вид, что проверяет младших. Цзинъи тоже попытался отвернуться, но любопытство снова боролось с воспитанием, и воспитание побеждало с трудом. Лань Ванцзы вынул из рукава маленький флакон с лекарственным порошком. Его пальцы были прохладными, движения точными, почти обезличенными, если не считать того, как осторожно он держал ладонь Вэй Усяня, не касаясь раны сильнее, чем необходимо. Рука Ванцзы была сухой и чистой, не было ни дрожи, ни следа недавней схватки, но Вэй Усянь почему-то снова вспомнил, как ощущал эту же руку у себя на талии — крепкую, почти отчаянную. От этого воспоминания стало труднее держать ладонь спокойно. Нелепо — рана саднила, вокруг все еще пахло злой водой, младшие ученики стояли в нескольких шагах, а Вэй Усянь никак не мог перестать чувствовать того прикосновения. Там не осталось следа, конечно. Ни синяка, ни разорванной ткани, ничего, что можно было бы показать и сказать: вот, поэтому я не могу дышать ровно. Только память тела, глупая и упрямая, точно знающая теперь форму чужой ладони. — Ханьгуан-цзюнь, если вы будете так смотреть, я решу, что рука уже потеряна. — Нет. — Тогда можно смотреть менее мрачно. — Нельзя. Вэй Усянь улыбнулся, но улыбка вышла не такой легкой, как он хотел. Порошок защипал рану, и он едва заметно дернул пальцами. Лань Ванцзы тут же ослабил хватку. — Больно? Вопрос был тихим. — Терпимо. — Не следовало использовать кровь. — Следовало. Иначе мы бы до сих пор любовались туманом. Лань Ванцзы поднял на него взгляд. — Вы использовали себя как приманку. — Умную приманку. — Нельзя. — Но сработало же. — Нельзя, — повторил Лань Ванцзы. Вэй Усянь замолчал. Лань Ванцзы перевязывал его ладонь так тщательно, будто от этой повязки зависело больше, чем простое заживление маленького пореза. — Вы сердитесь? — спросил Вэй Усянь. — Мгм. — На нечисть? — На вас. Почти вежливо по меркам Лань Ванцзы. И оттого неожиданно. Вэй Усянь не нашел шутки в ответ сразу. — Тогда мне стоит извиниться? — Стоит не повторять. — Это сложнее. — Знаю. Лань Ванцзы завязал повязку. Узел вышел безупречным, конечно. Вэй Усянь посмотрел на него и подумал, что даже его раны в Гусу начинают выглядеть благопристойными. Вода за их спинами текла ровно, младшие собирали талисманы, местный проводник на берегу все еще не решался подойти ближе. Вэй Усянь смотрел на аккуратный узел повязки и вдруг понял, что не может поднять глаза на Лань Ванцзы так, как делал это раньше. И не из-за руки на талии, о которой, конечно, никто из них не собирался говорить. Он назвал Ханьгуан-цзюня по имени, какой же позор! Он все же поднял взгляд, пересилив себя. — Спасибо. Лань Ванцзы коротко кивнул. — Не повторяйте более. Вэй Усянь не стал уточнять, что именно. Это было бы слишком жестоко к ним обоим. — Постараюсь, — ответил он. Лань Ванцзы ничего не ответил. И именно это молчание почему-то протянулось между ними острой натянутой струной.

𓂃🦋𓂃

https://ibb.co/n8DpYQfx

𓂃🦋𓂃

***

Перед возвращением они еще раз осмотрели место у водяного колеса. Туман рассеялся, деревня за спиной начинала оживать осторожными шорохами: где-то открылась дверь, кто-то прошептал молитву, кто-то заплакал тихо и облегченно. Вэй Усянь не любил такие минуты после охоты. Все самое страшное уже кончилось, но именно тогда становилось понятно, сколько страха люди держали в себе до этого. Оуян Цзычжэнь первым заметил под камнем у внутреннего контура тонкую металлическую нить, почти черную, а Сычжуй уже осторожно поднял ее, схватив краем чистой ткани. На ней оставался след духовной силы, не похожий на деревенские обереги или простые ученические талисманы. В слабом свете фонаря нить казалась обычной, но стоило Вэй Усяню поднести ее ближе, как по поверхности пробежал едва заметный холодный отблеск. — Это не работа клана Хэ, — сказал он, едва взглянув. Лань Ванцзы принял нить, лежащую на чистой ткани. — Почему? — Слишком аккуратная. И слишком хорошо знает, как обойти даже талисманы Гусу. Тот, кто это оставил, сделал все для ее сокрытия. — Будет передано брату. Цзэу-цзюню. При одной мысли о Сичэне Вэй Усянь вдруг вспомнил нефритовую подвеску. Он достал ее из-за пояса и увидел, что по молочно-светлой поверхности прошла тонкая трещина. Защитное заклятие приняло часть удара, когда тень потянулась к его ци. Лань Ванцзы тоже увидел. Некоторое время они оба смотрели на подвеску молча. — Сработала, — сказал Вэй Усянь слишком легко. — Мгм. Лань Ванцзы отвернулся первым, а Вэй Усянь впервые понял, что чужое молчание может сделать человеку больно. Но он не имел никакого права позволить этой боли стать чьей-то проблемой.

***

В Облачные Глубины они вернулись глубокой ночью. Склоны встретили их тишиной и тонким светом фонарей у ворот. Вэй Усянь устал сильнее, чем хотел признавать. Рука мучительно саднила, волосы выбились из прически и наверняка торчали во все стороны, на подоле темного ханьфу остались следы мокрой травы и глины. Младшие ученики держались достойно, хотя Цзинъи уже трижды начинал рассказывать, как именно он поднял фонарь «в самый важный момент», и трижды Сычжуй мягко напоминал, что сейчас не время. Лань Сичэнь обеспокоенно ждал во дворе у лекарского павильона. Он был в верхнем светлом ханьфу, накинутом явно поспешно, волосы собраны аккуратно, но не так безупречно, как обычно. От этого он выглядел не менее прекрасным, но более живым. Человеком, которого подняли ночью тревожным сообщением, и который вышел сам, не поручив ожидание слугам. Вэй Усянь почему-то сразу вспомнил его пальцы на своей ладони перед выходом. Теплые, успокаивающие. И тут же — руку Лань Ванцзы на своей талии, резкую, крепкую, удерживающую без вопроса, спасшую его быстрее, чем он успел испугаться. — Ванцзы, — сказал Сичэнь сначала, принимая короткий поклон брата. Потом взгляд его сразу нашел Вэй Усяня. — Вэй-гунцзы. — Цзэу-цзюнь, — Вэй Усянь попытался улыбнуться как ни в чем не бывало. — Если это проверка моего поведения на ночных охотах, должен сказать, я почти не нарушал правил. — Почти? — Очень умеренно. Сичэнь подошел ближе. Его взгляд опустился к повязке на ладони, затем к подвеске, которую Вэй Усянь все еще держал. Трещина на нефрите была видна даже в слабом свете фонарей. Улыбка Сичэня исчезла. — Вы ранены. — Немного. — Подвеска треснула. — Зато я нет. Сичэнь не улыбнулся. Он протянул руку, и Вэй Усянь послушно, почти не думая, вложил в нее светлый нефрит. Но вместо того чтобы сразу рассмотреть талисман, Сичэнь осторожно коснулся его запястья рядом с повязкой, двумя пальцами проверяя, не поднялась ли темная энергия выше по меридиану. Жест был коротким и вполне объяснимым. Цзэу-цзюнь проверял состояние раненого, будущего супруга, гостя своего клана. Все правильно. И все же после Лань Ванцзы это прикосновение ощущалось иным. Более мягким, теплым, безопасным — и отчего то почти неприятным. Там, у воды, тело его вспыхнуло, от опасности, от чужого горячего дыхания у виска. Здесь оно отзывалось на заботу тихо, благодарно, почти виновато. — Больно? — спросил Сичэнь. — Только если Цзэу-цзюнь продолжит смотреть так, будто я вернулся без руки. — Вэй-гунцзы. Вэй Усянь вздохнул. — Немного больно. — Лекарь посмотрит. — Уже перевязали. Взгляд Сичэня на мгновение скользнул к Лань Ванцзы. — Ванцзы? — Рана неглубокая, — ответил тот. — Был контакт с затаенной злобой. Очищение необходимо проверить. Голос его звучал ровно. Совершенно ровно. Вэй Усянь стоял между ними с треснувшей подвеской Сичэня и повязкой, завязанной руками Ванцзы, и вдруг понял, что эта безэмоциональность ранит сильнее любого открытого упрека. Сичэнь бережно накрыл его ладонь своей — на одно мгновение, не больше. — Вы вернулись. Это главное. Лань Ванцзы передал ему металлическую нить в сложенной ткани. — Найдено у контура массива. Отчет был неполным. Очищение скрывало злобу под водой. Сичэнь принял улику, и лицо его стало строже. — Значит, это не случайность. — Нет, — сказал Вэй Усянь. — Кто-то очень хотел, чтобы Гусу увидело только верхний слой и не обнаружило затаенной тьмы. Сичэнь посмотрел на него внимательно. — Вы уверены? — Настолько, насколько можно быть уверенным, когда тебя едва не утянуло в воду чужим недомыслием или чужим расчетом. Я бы поставил на второе. — Я тоже, — тихо сказал Сичэнь. Между ними повисло молчание, пропитанное пониманием, уже не личным, а скорее политическим. Малые кланы, лживые отчеты, торговые пути, черная магия воды — все это переставало быть простыми слухами. Теперь это имело запах сырой земли, крови и тревожного ожидания. — Отдыхайте, — сказал Сичэнь мягче. — Завтра обсудим подробно. Вэй Усянь кивнул. Он хотел сказать что-нибудь легкое, но усталость вдруг навалилась сильнее. Лекарь уже ждал у входа в павильон, Сычжуй уводил младших, Цзинъи все еще пытался объяснить кому-то, что фонарь действительно был важен. Лань Ванцзы стоял чуть в стороне, прямой, как будто ночь не оставила на нем ни следа. Но Вэй Усянь видел, как его взгляд на мгновение остановился на руке Сичэня, все еще лежавшей поверх его ладони. Потом Лань Ванцзы отвел глаза. Вэй Усянь тоже. Утром должны были начать готовить его дорогу обратно в Юньмэн. Еще вчера эта мысль казалась если не спасением, то хотя бы наполняла легкие воздухом приятного ожидания. Теперь он смотрел на талисман в руке Лань Сичэня, чувствовал на повязке аккуратный узел, завязанный Лань Ванцзы, и понимал, что возвращение домой уже ничего не решит для его судьбы и ничего не отменит в его сердце.