Под белыми облаками

После ночной охоты утро для Вэй Ина наступило безжалостно рано. Казалось, всего мгновение назад он закрыл глаза и вот уже очнулся. Его разбудила собственная рука: ладонь ныла, будто под повязкой спрятался маленький злой дух и методично точил зубы о воспаленную кожу. Он несколько мгновений лежал неподвижно, рассматривая бледный свет на потолке, и собирал реальность по кускам, вспоминая и думая обо всем сразу: вода, туман, темные руки-плети у берега, Ло Цинь, падающий на колено, Цзинъи с фонарем, Сычжуя, слишком бледного даже для Ланя. И еще то, о чем думать с самого утра было совершенно неразумно с его стороны. Вэй Усянь с тихим стоном отвернулся к стене и уставился на узор деревянной рамы у окна. Не помогло. Тело вообще оказалось предательской штукой: плечи ломило после схватки, на голени расцветал синяк от удара водной плети, но память упрямо возвращалась вовсе не к боли. Она возвращалась к тому моменту, когда его резко дернули назад, выхватывая из цепкого захвата тьмы. К мимолетному удару спиной о чужую грудь. К сильной ладони, сковавшей ребра так властно, будто в целом мире больше не существовало более надежного места, чем это защитное объятие. — Просто прекрасно, — глухо сообщил он одеялу. Одеяло, к счастью, не ответило. В Облачных Глубинах даже вещи, вероятно, знали, когда лучше промолчать. Поднявшись, он плеснул в лицо холодной водой и попытался заплести волосы. Повязка на травмированной руке мешала держать пряди, пальцы отзывались неприятным покалыванием, а остаточная темная энергия в коже делала движения раздражающе неловкими. Через пару минут стало ясно: придется просто признать поражение и выйти к людям в образе рыночного сумасшедшего. Звать слугу не хотелось, просить учеников о помощи — тем более. Вэй Усянь как раз пытался зажать непокорную ленту зубами, когда в дверь деликатно постучали. — Вэй-гунцзы? — раздался голос Сычжуя. — Вы проснулись? — М-м-мммт, — ответил Вэй Усянь, не разжимая челюстей. За дверью повисла идеальная, безупречно тактичная пауза. — Тогда я зайду позже. — Сычжуй! — Вэй Усянь выплюнул ленту. — Заходи уже. Дверь осторожно приоткрылась. Сычжуй держал поднос с дымящейся пиалой лекарственного отвара, шкатулкой с набором для перевязок и чем-то удручающе бледным, что в Гусу считалось завтраком. Следом, разумеется, протиснулся Цзинъи, явно не входивший в официальный состав медицинской делегации. — Вам велено отдыхать сегодня утром и не являться в общий зал, — начал Сычжуй. — Я принес завтрак и бинты для свежей перевязи. — Мы принесли, — вставил Цзинъи. Сычжуй посмотрел на него с укором. — Ты просто увязался следом. — Моральная поддержка тоже важна! — Поддержка кого? — Всех участников процесса. Вэй Усянь фыркнул, чувствуя, как утро становится чуть более выносимым. — Если вы пришли проверить, жив ли я, вынужден разочаровать. Я не помер, не отростил жабры и пока не превратился в болотную тварь. Цзинъи внимательно оглядел его. — Ваши волосы с этим бы поспорили, — критично заметил Цзинъи. Сычжуй прикрыл глаза, беззвучно взывая к предкам. — Цзинъи. — А что? Я констатирую факт. Вэй Усянь рассмеялся, но тут же поморщился, баюкая пострадавшую руку. Сычжуй мгновенно посерьезнел, ставя поднос на стол. — Лекарь велел сменить повязку. И выпить отвар. Вэй Усянь с подозрением покосился на мутную жижу. — А если я скажу, что лимит моих страданий на этот месяц исчерпан? — Лекарь предвидел этот аргумент, — невозмутимо парировал Сычжуй. — И просил передать: если вы откажетесь, придется доложить Ханьгуан-цзюню. В комнате повисла тишина. Цзинъи оживился так явно, что казалось, где-то сзади у него сейчас завиляет хвост. — Грязный шантаж, — резюмировал Вэй Усянь. — Но действенный. Отвар на вкус напоминал концентрированные сожаления Лань Цижэня о падении нравов. Вэй Усянь выпил его одним глотком с выражением лица человека, совершающего подвиг во имя двух великих орденов. Пока Сычжуй осторожно менял повязку, Вэй Усянь заметил, что Цзинъи необычно притих. Он переминался с ноги на ногу, открывал рот и снова его закрывал. — Цзинъи, если ты сейчас взорвешься от невысказанных мыслей, мне придется отмывать стены. Юноша насупился. — Я не взорвусь. Я просто хотел сказать… — он запнулся, и эта несвойственная ему робость заставила Вэй Усяня удержать при себе рвущиеся наружу шутки. — Вы вчера спасли Ло Циня. И вообще первым нашли и разгадали темное заклятие. — Ханьгуан-цзюнь тоже его разгадал. — Но вы поняли это первым, — тихо добавил Сычжуй, затягивая узел свежего бинта. — Многие старшие не заметили бы двойное заклятие так быстро. Вэй Усянь растерялся. Он привык, что молодняк тянется к нему за байками, нарушением правил и весельем. К искреннему уважению он был не готов. — Если вы продолжите в том же духе, я решу, что нравлюсь адептам и ученикам Гусу. — Вы нравитесь далеко не всем, — честно ляпнул Цзинъи. — Цзинъи! — Ну я же не сказал, что он не нравится мне! Вэй Усянь рассмеялся, но под ребрами кольнуло что-то теплое и щемящее. Ему вдруг стало странно от мысли, что сегодня он уезжает. Еще пару дней назад эта мысль казалась спасительной соломинкой. Вернуться в Юньмэн, к шуму, запаху реки, к вечно ворчащему Цзян Чэну, который наверняка с первого взгляда скажет что-нибудь о его потрепанном виде и полном отсутствии достоинства. А теперь отъезд ощущался не только как долгожданное возвращение домой, но и что-то неуловимо-печальное. — Цзэу-цзюнь просил передать, что будет ждать вас после завтрака, — сказал Сычжуй, аккуратно собирая пиалы обратно на поднос. — Обсудить вчерашнюю находку. — Только находку? Сычжуй посмотрел на него своими не по годам мудрыми глазами. — Находку, обратную дорогу и ваше самочувствие. — В основном самочувствие, — не удержался Цзинъи. Вэй Усянь отвернулся к окну. За бумажными створками Облачные Глубины жили своей безупречной жизнью: где-то вдалеке звенели на ветру молитвенные колокольчики, деревья тихо шелестели кронами, адепты Гусу смиренно несли добродетели. А у него внутри все переворачивалось вверх дном. — Что ж, пойду докажу главе ордена, что я еще способен передвигаться на своих двоих, — сказал он, поднимаясь. — А вы не ссорьтесь без меня. — Мы не ссоримся, мы ведем дискуссии, — чопорно поправил Сычжуй. — В Гусу даже драка, наверное, называется «интенсивным обменом мнениями о нравственном несовершенстве оппонента». Цзинъи открыл рот, закрыл, а потом все же не выдержал и прыснул от смеха, тут же получив тычок локтем от возмущенного его несдержанностью Сычжуя.

***

Лань Сичэнь принял его в небольшом боковом павильоне, выходящем окнами в садик с низкими соснами и гладкими камнями. На столе лежала вчерашняя находка — черная металлическая нить на куске белого шелка. Рядом дымился чайник, а между двумя парными пиалами лежал треснувший защитный нефрит. Вэй Усянь заметил его сразу. Ночью трещина казалась лишь тонкой паутинкой, но при дневном свете оказалось, что она безжалостно глубоко рассекала молочную глубину камня. Артефакт остался целым, но изменился навсегда. Болезненно знакомая метафора. — Вэй-гунцзы, — Сичэнь поднялся навстречу. — Как ваша рука? — Все еще при мне, что не может не радовать. — Лекарь сообщил, что скверна уйдет из раны за ближайшие несколько дней. — Ваш лекарь губит всю драму. Я планировал рассказывать в Пристани Лотоса, как чудом избежал ампутации. — Боюсь, Ваньинь вам не поверит. Почти неприлично-личное «Ваньинь» прозвучало легко, слишком естественно и привычно. Вэй Усянь, не выказав своего удивления, опустился на циновку и принял чашу, которую Сичэнь наполнил для него сам. Чай пах целебными травами и легкой горечью — не такой отвратительной, как лекарство, но достаточно лечебной, чтобы Вэй Усянь посмотрел на него с подозрением. — Цзэу-цзюнь решил, что обычного чая я не заслужил? — Обычный чай вы выпьете и дома. А этот снимет воспаление и поможет руке. — Вы говорите так, будто уже давно привыкли заботиться о безрассудных людях. Сичэнь улыбнулся. — Возможно, у меня был опыт. Вэй Усянь сделал вид, что страшно увлечен чаинками на дне пиалы. — Цзян Чэн, — произнес он, не поднимая глаз, — был невыносимым? — Ваньинь был очень усердным учеником. — Это дипломатичный уход от ответа. — Это констатация факта. Вэй Усянь вскинул взгляд после продолжительной паузы в их диалоге. Сичэнь сидел с идеально прямой спиной, руки спокойно лежали на коленях, взгляд его был мягким и открытым. Казалось бы — ничего особенного, простой светский разговор. И все же в этой паузе было слишком много невысказанного. — Если Цзэу-цзюнь называет его «усердным», значит, Цзян Чэн ненавидел каждую секунду, проведенную здесь, и делал все исключительно назло. Сичэнь тихо, искренне рассмеялся. — В этом тоже есть доля истины. В глазах главы Лань будто бы промелькнуло печальное тепло. Совсем иное, нежели то, которым он одаривал Вэй Усяня. Затаенное, бережно хранимое. Вэй Усянь почувствовал себя взломщиком, случайно открывшим шкатулку с чужими письмами. — Дома он делает вид, что Гусу вызывал у него только зубную боль, — мягко добавил Вэй Усянь. — Вероятно, так ему проще. Нейтральная фраза, но произнесенная с такой хрустальной осторожностью, что Вэй Усянь решил не спрашивать о большем. Не сейчас. Не у Сичэня, не перед отъездом, не с треснувшим защитным артефактом между ними и черной нитью, которая уже принесла достаточно неприятностей и предвещала куда больше проблем в будущем. Сичэнь тоже словно почувствовал выстроенную границу и перевел взгляд на черную нить. — Старейшины не смогли определить источник. Это не деревенская магия, но и не чистая заклинательская школа. Я направлю негласные запросы в дружественные кланы. Официально — о методах защиты от темной воды. Неофициально — попытаюсь узнать, где еще могли появляться подобные следы. — Тот, кто ставит такие ловушки, не обрадуется расспросам. — Поэтому расспросы будут звучать как обычный обмен опытом в рамках просвещения учеников, — легко улыбнулся Сичэнь. — Вас стоит опасаться, — хмыкнул Вэй Усянь. — Вэй-гунцзы правда считает меня опасным? — Вэй-гунцзы считает, что опаснее всего люди, которые улыбаются так, что все сами хотят рассказать им правду. — Тогда вам стоит быть осмотрительнее. — Поздно. Я уже продемонстрировал вам половину своих худших качеств. — Только половину? — Вторую берегу для брака. Шутка повисла в воздухе. Слово «брак» действовало как якорь, возвращая их с небес на землю. Сичэнь посмотрел на него с той самой всепонимающей мягкостью, и Вэй Усяня снова накрыло пугающей мыслью: с ним могло бы быть хорошо. С Сичэнем было легко. Он видел в нем остроумного человека, а не ходячую проблему. Рядом с ним можно было не обороняться. И от этого становилось до одури страшно. Потому что, если с Сичэнем было так комфортно и безопасно, почему сердце каждый раз колотилось как ненормальное от совершенно иного? — Я хотел извиниться, — голос Сичэня вырвал его из мыслей. — За то, что вчера отправил вас на охоту. — Цзэу-цзюнь, если вы сейчас начнете извиняться за каждую опасность, в которую я сам с удовольствием влез, вам придется поселиться рядом и читать покаянные речи, отложив дела ордена лет на десять. — Я знал, что вы справитесь. И все же… — Сичэнь коснулся треснувшего нефрита. — Подвеска не должна была расколоться от рядовой нечисти. — Значит, тварь была с амбициями. А я, как видите, вернулся почти в полном здравии. Сичэнь поднял на него глаза. Одно короткое, тяжелое мгновение он смотрел на него не как глава, взвешивающий риски и не как дипломат, оценивающий последствия. Как человек, который мог потерять нечто очень дорогое. Как человек, которому действительно было бы больно, если бы Вэй Усянь не вернулся. — Я возможно смогу восстановить его, — Сичэнь пододвинул нефрит к себе. — Пусть артефакт побудет у меня до вашего следующего визита, если вы не возражаете. — Значит, Цзэу-цзюнь забирает обратно свой подарок? — Временно. — Хитрый способ заставить меня вернуться. — Надеюсь, для этого вам не понадобится повод в виде сломанного камня, — Сичэнь улыбнулся. Вэй Усянь отвел взгляд. — Посмотрим, насколько убедительны будут ваши письма. — Тогда я буду очень стараться. Я буду ждать. Три слова. Естественные для будущего супруга, ожидаемые для союзника. Но Вэй Ин совершенно не понимал, как ему спрятаться от этого ожидания.

𓂃🦋𓂃

https://ibb.co/8L4FR3TX

𓂃🦋𓂃

***

Сборы в дорогу заняли меньше времени, чем даже ожидалось. Лошади были оседланы, провизия упакована, дипломатические письма для Юньмэн Цзян скреплены печатями. В Пристани Лотоса на это ушло бы полдня, сопровождаясь криками, поисками пропавшего седла и угрозами Цзян Чэна уехать без него. И вот странное дело — раньше такая мысль согревала бы. Сейчас она только кольнула где-то под ребрами глухой тоской. Провожать его вышли Сычжуй, Цзинъи и маленькая группа из нескольких адептов и молодых учеников. Оуян Цзычжэнь выглядел уже не таким бледным, как ночью, и изо всех сил изображал бывалого охотника. Ло Цинь стоял чуть позади, смущенно глядя на рукав, где темная плеть оставила слабый след, уже очищенный от скверны, но еще видимый. — Вэй-гунцзы, — Ло Цинь вдруг шагнул вперед и низко поклонился. — Спасибо за вчерашнее. — Скажи спасибо Ханьгуан-цзюню. Он рубил эту дрянь с таким выражением лица, будто мы сорвали ему медитацию. Цзинъи фыркнул. Сычжуй опустил глаза, чтобы скрыть улыбку. Ло Цинь выпрямился, но все еще смотрел на него серьезно. — Вы тоже спасли. — Тогда сделай мне одолжение — в следующий раз не падай. Это страшно невежливо по отношению к спасателям. — А если нечисть тебя тащит? — встрял Оуян. — Вырывайся и беги в обратную сторону. — Это возможно? — После достаточного количества тренировок и опыта из неудачных решений — многое возможно. Цзинъи оживился: — Это юньмэнский метод обучения? — Это метод проб, ошибок и синяков. — В Гусу это не практикуют, — со вздохом отрезал Сычжуй, пресекая развитие педагогической дискуссии. — Вот видишь, — сказал Цзинъи Оуян Цзычжэню. — Даже Сычжуй считает, что это интересно. — Я сказал не это. — Но подумал. — Нет. Вэй Усянь поймал себя на том, что улыбается во весь рот. Искренне. Ему было жаль с ними прощаться. Он приехал сюда в качестве банального решения проблемы, требующей незамедлительного кланового союза, а уезжал почти другом, оставляя людей, которые будут скучать по его шуткам. Маленькую идиллию разрушил неожиданно появившийся Лань Цижэнь. Он надвинулся на них неотвратимо, как грозовая туча. Вэй Ин успел было наивно решить, что старейшина ограничится официальным прощанием издали, но, очевидно, небеса сочли такую милость чрезмерной. Вэй Усянь поклонился — ровно настолько почтительно, насколько позволяла раненая рука. — Лань-цяньбэй. Старейшина просканировал его взглядом от макушки до сапог. — По возвращении передайте Главе Цзяну: условия ответного визита будут высланы в ближайшее время. — Передам. — Также передайте — вопросы даров требую…кхм… настаиваю согласовать до конца декады. — Непременно передам. Цижэнь прищурился. — И еще. Не перенапрягайте руку в пути. Вэй Усянь моргнул. — Не ночуйте у открытой воды, — чеканил Цижэнь тоном военного командира. — Исключите вино до полного заживления, раз уж до сих пор наверняка не научились воздержанию от данной отравы. Соблюдайте режим сна. Вэй Усянь поднял взгляд. — Лань-цяньбэй, если вы продолжите, я решу, что вы будете по мне скучать. Сычжуй немедленно опустил глаза. Цзинъи героически закашлялся, отвернувшись к стене. Цижэнь посмотрел на Вэй Усяня так, будто всерьез прикидывал, не запереть ли его в библиотеке еще на год. — Я беспокоюсь лишь о том, чтобы союз двух орденов не пошел прахом из-за вашей патологической беспечности и тяги к неприятностям. Доброй дороги. И с этим он развернулся, величественно удаляясь прочь. Вэй Усянь только хмыкнул — даже забота Лань Цижэня носила маску параграфа из устава. Сичэнь подошел последним. Вместо официального напутствия он протянул небольшой мешочек цянькунь. — Если там травы для того отвара, я расторгаю помолвку прямо здесь, — предупредил Вэй Усянь. — Только мази и порошок для очищения. Я решил обойтись без риска быть оставленным будущим супругом. Их руки соприкоснулись, когда Вэй Усянь забирал мешочек. — Спасибо и постарайтесь не заскучать без меня, — сказал он. — Это будет непросто, — Сичэнь улыбнулся, но глаза его были серьезны. Вэй Усянь уже собирался взяться за поводья, и пойти вслед за юньмэньскими спутниками, уже ожидавшими его поодаль за воротами Облачных Глубин, когда у боковой галереи появился Лань Ванцзы. Появился бесшумно, словно случайно проходил мимо. Лицо — непроницаемый мрамор. Если бы Вэй Усянь не помнил стальную хватку этих рук, он бы купился на его безразличие. — Ванцзы, — кивнул Сичэнь. Лань Ванцзы поклонился брату, затем Вэй Усяню. — Вэй-гунцзы. — Ханьгуан-цзюнь. Ванцзы протянул ему небольшой сверток. Вэй Усянь принял его здоровой рукой и вопросительно поднял бровь, заглядывая внутрь. В аккуратно завернутой ткани оказались защитные талисманы высшего порядка и моток тонкой нити. Не ритуальной белой — обычной лекарской нити для фиксации бинтов. — Для повязки, — коротко пояснил Ванцзы. — Она ослабнет в дороге. Вэй Ин не сразу понял, почему от этой простой фразы стало труднее дышать. — Ханьгуан-цзюнь заботится о моей повязке? — Мгм. — И мне придется завязывать ее самому зубами на скаку? Лань Ванцзы посмотрел на него. На его руку. А затем, абсолютно игнорируя десятки глаз учеников и присутствие родного брата, шагнул в личное пространство Вэй Усяня. — Позвольте. Вэй Усянь мог бы отойти, обернуть все в шутку. Но он не шелохнулся. Прикосновение было сугубо практичным. Ванцзы перехватил край бинта, стянул его потуже и обмотал нитью, закрепив безупречным узлом. Ничего лишнего. Но Вэй Усянь смотрел на его длинные пальцы на своей ладони и не мог сделать вдох. Ванцзы стоял слишком близко. Сейчас это не оправдывалось горячкой боя и смертельной угрозой. Это происходило на глазах у десятка адептов, под лучами утреннего солнца. — Не намочите, — сказал Ванцзы, не поднимая глаз от узла. — А если в дороге застанет ливень? — Укройте. — Повязку? Ванцзы наконец поднял взгляд. В его глазах плескалась такая оглушительная, невыносимая тоска, что Вэй Усяню захотелось отшатнуться, словно от внезапного огненного жара. — Себя тоже, — сказал Лань Ванцзы очень тихо. Он отстранился так же резко, как и подошел. Дистанция была восстановлена. Воздух снова стал ощущаться холодным. Вэй Усянь вскочил в седло, не чувствуя тела. Он подумал, что не знает, куда деть взгляд. На Сичэня смотреть было стыдно. На Ванцзы — вовсе невозможно. Поэтому он посмотрел на Цзинъи. — Не забывай тренироваться с боевым фонарем. — Это была важная часть боя! — немедленно возмутился тот. — Конечно. Когда-нибудь о ней сложат балладу. — Я не это имел в виду! — Сычжуй, проследи, чтобы баллада была благопристойной. — Постараюсь, — ответил тот. Вэй Усянь рассмеялся, наконец легко, почти по-настоящему, и тронул поводья. Когда ворота Облачных Глубин скрылись за поворотом горной тропы, он все-таки оглянулся. На каменных ступенях белели две фигуры, лиц различить на таком расстоянии было уже невозможно. Но одну из этих фигур Вэй Усянь узнал бы из тысячи, даже если бы ослеп. Он отвернулся и пришпорил лошадь. Дорога уже тянула вниз, к Юньмэну.

***

Чем дальше он уезжал от Гусу, тем громче становился окружающий мир. Сначала это были птицы в низких зарослях, потом скрип колес на дороге, голоса торговцев у переправы, смех детей у придорожной харчевни, запах жареного теста, дыма, конской сбруи, влажной земли. Небо здесь было тяжелым и влажным. К вечеру второго дня дорога уже пахла Юньмэном так явно, что Вэй Усянь поймал себя на том, как смеется без всякой причины. Он понял, что соскучился по родному краю, когда радостно улыбнулся лодочнику, спросившему, правда ли, что адепты Лань питаются исключительно древесной корой. Но на третий день непрерывного гомона Вэй Усянь поймал себя на странном чувстве. На постоялом дворе, в окружении орущих торговцев и пьяных обозников, он вдруг устало замолчал на полуслове, пытаясь перекричать собеседника. На миг ему показалось, что победа в споре вовсе не обязательна, а молчание может быть более многозначительным нежели вопли до хрипоты. Мысль была такой удивительной, что Вэй Усянь тут же отодвинул подальше недопитую чашу с Улыбкой Императора, подозрительно посмотрел на нее и решил, что придорожное вино, вероятно, действует на него хуже гусуланьского отвара. Дом встретил его суетой, лаем собак и запахом варящегося супа с пряностями. Вэй Усянь едва успел спешиться, как младшие адепты облепили его еще у ворот, засыпая вопросами, на которые он отвечал невпопад. У главного павильона его ждали. Цзян Фэнмянь стоял у ступеней в обычной темно-пурпурной одежде главы, без излишней торжественности. Он выглядел спокойным, но Вэй Усянь знал его достаточно хорошо, чтобы заметить внимательный взгляд, сразу скользнувший к повязке. Рядом стояла мадам Юй — прямая как струна, строгая, и от ее недовольно поджатых губ веяло привычной угрозой. Серебряные украшения у ее запястий едва звякнули, когда она сложила руки. А чуть в стороне замер Цзян Чэн. Вэй Усянь увидел его сведенные к переносице брови — и вот только тогда выдохнул, действительно почувствовав, что вернулся. Цзян Чэн был еще мрачнее обычного, он мазнул взглядом по лицу Вэй Ина, плечам и мгновенно прикипел к перебинтованной руке. Облегчение в его глазах тут же сменилось яростью — так он защищался от страха за брата. — Ты что, не мог вернуться без увечий? — рыкнул он вместо приветствия. — Я тоже рад тебя видеть, шиди. — А я не рад видеть, что ты опять где-то покалечился. — Это была ночная охота! Цзян Фэнмянь чуть улыбнулся. — А-Сянь, дорога была тяжелой? Вэй Усянь поклонился Фэнмяню, игнорируя вопли брата. — Гусу снабдили меня таким количеством лекарств, что я мог бы открыть маленькую лавку по пути. Мадам Юй холодно посмотрела на повязку. — Лекарства нужны тем, кто не умеет сначала думать, — отрезала она, звякнув серебром на запястьях. — Оставим выяснение подробностей на завтра. А-Сянь, иди ужинай. И покажи руку нашему лекарю. Взгляд Цзян Чэна снова упал на обвязанную нить поверх белой ткани. Он ничего не сказал при родителях, но челюсть сжал до желваков. — Я могу рассказать все сейчас. Там была темная вода, туман, неудачный ритуал, ученики Гусу чуть не умерли, я проявил выдающееся благородство… — И выдающуюся глупость, — вставил Цзян Чэн. — Ты даже не слышал историю целиком. — Я и так знаю тебя. Цзян Чэн действительно знал его. И, наверное, именно поэтому злился так, словно его злость могла удержать Вэй Ина от ошибок. Мадам Юй повернулась к Усяню. — Письма из Гусу прибыли раньше тебя. Ответный визит мы согласуем в ближайшие дни. Мадам Юй была справедливой, но жесткой и даже жестокой, когда видела в этом необходимость. И хотя главой клана оставался Цзян Фэнмянь, в Пристани Лотоса давно знали: решения, принятые без участия мадам Юй, редко доживали до рассвета. — Лань-цяньбэй также просил передать, что списки даров он… почтительно требует утвердить до конца декады. Мадам Юй приподняла бровь. — Требует? Вэй Усянь внезапно понял, что пересказывать слова Лань Цижэня дословно было ошибкой, но отступать поздно. — Настаивает. Цзян Чэн хмыкнул. — Этот старый… — А-Чэн, — сказал Цзян Фэнмянь. Цзян Чэн закрыл рот, но выражение лица оставил при себе. Мадам Юй посмотрела на Вэй Усяня так, будто решала, насколько именно он должен поплатиться за оскорбительную формулировку, но Цзян Фэнмянь тихо рассмеялся. — Обсудим это завтра. Сегодня пусть А-Сянь отдохнет. — Завтра, — согласилась мадам Юй. — И лекаря позвать сегодня. Гусуланьским повязкам я не доверяю. Вэй Усянь глубоко поклонился ей. — Ваша забота, Госпожа, согревает сильнее юньмэнского солнца. — Еще одно слово — и тебя согреет Цзыдянь. — Сразу чувствую, что я дома. Кто-то из младших учеников у ворот подавился смехом и мгновенно исчез за спинами товарищей. Мадам Юй даже не повернула головы, но воздух вокруг нее сделался таковым, что виновный, вероятно, раскаялся на расстоянии. Цзян Чэн толкнул его плечом: — Иди уже, пока матушка не решила осмотреть тебя лично, — буркнул он. — Твоя нежная братская любовь — мой маяк в ночи. — Еще слово, и я сломаю тебе вторую руку. Вэй Усянь расхохотался. Все снова было на своих местах

***

Ночью Пристань Лотоса дышала жаром и стрекотом цикад. Поздним вечером Вэй Усянь поел, выслушал лекаря, который оказался гораздо менее нудным, чем гусуланьский, но не менее настойчивым, рассказал младшим ученикам половину истории о водной твари и безбожно приукрасил роль Цзинъи с фонарем. Мадам Юй велела ему не болтаться у причала с раненой рукой. Цзян Фэнмянь спросил о дороге, о Сичэне, о Лань Цижэне, о найденной нити, и Вэй Усянь ответил ему настолько серьезно, насколько мог. Цзян Чэн весь вечер был рядом и одновременно будто немного в стороне. Он огрызался, делал вид, что ему все равно, и слишком внимательно слушал каждый раз, когда Вэй Усянь упоминал Гусу. На имени Лань Ванцзы его лицо становилось просто привычно недовольным — возможно, потому что Ханьгуан-цзюнь, по мнению Цзян Чэна, был живым воплощением всего, что в Гусу способно довести нормального человека до желания прыгнуть со скалы. А вот когда звучало имя Сичэня, Цзян Чэн как будто становился настороженнее. Не заметно для других. Но Вэй Усянь знал его слишком хорошо. Теперь, глубокой ночью, когда весь дом, наконец уснул, он сидел на перилах боковой галереи, свесив ноги над водой. Здешняя река бормотала, как обычно, без умолку: о сетях, о рыбе, о глинистом дне. Шаги за спиной он услышал задолго до того, как Цзян Чэн подал голос: — Тебе велели не мочить бинты в воде. — Я сижу над водой. — В твоем случае это одно и то же. Обязательно свалишься. Цзян Чэн подошел и остановился, прислонившись плечом к колонне рядом. В лунном свете его профиль казался красивым, но еще более резким: темные брови, упрямо сжатый рот, взгляд, который редко умел быть мягким, даже когда за ним пряталось беспокойство. Он был таким родным, что Вэй Усянь почти улыбнулся. Цзян Чэн был его домом не меньше, чем река и лотосы. Только домом, который сначала ударит балкой по затылку, а потом спросит, больно ли. Они молчали. Тишина между ними редко длилась долго — кто-то обязательно толкал другого, поддевал, вспыхивала перепалка. Сегодня молчание было длительным и тяжелым, вязким, полным не заданных вопросов. — Ну? — не выдержал Цзян Чэн. — Как тебе там? — Тихо. — Очень содержательно. — Еще голодно и опасно для людей, любящих жизнь и ее удовольствия. — Значит, ты там вел себя ужасно. — Я вел себя достойно! Периодически. Цзян Чэн фыркнул. — Лань Цижэнь, наверное, постарел еще лет на десять. — Я думаю, он уже родился седым. Цзян Чэн слабо усмехнулся. Уголок его рта дернулся и тут же вернулся на место. — Он тебя отчитывал? — Разумеется. Я бы даже обиделся, если бы нет. — За что? — За многое. За нрав, за шум, за хищные лотосы. Цзян Чэн повернул голову. — Чего? — Потом расскажу. История требует вина. — Тебе нельзя пить. — Кто сказал? — Я сказал. — Ты что — глава клана? — Пока нет, но могу начать тренироваться на тебе. Вэй Усянь рассмеялся. Это было так легко и знакомо. И все же где-то под смехом оставалось невысказанным то самое небольшое смятение, из-за которого их привычная перепалка звучала чуть иначе. Цзян Чэн замолчал, всматриваясь в черную воду реки так пристально, словно там были ответы на все вопросы мироздания. — Цзэу-цзюнь… — начал он после небольшой заминки, и Вэй Усянь мгновенно подобрался. — Как он? Вопрос был вполне обычный. Брат интересовался его будущим супругом. К тому же Цзян Чэн лично знал Лань Сичэня, учился в Гусу, и мог спросить о нем вовсе без всякого особого смысла. — В порядке, — Вэй Усянь пожал плечами. — Идеален, вежлив, красив и опасно добр. — Он всегда умел не замечать чужих глупостей, — очень тихо, почти себе под нос, произнес Цзян Чэн. Вэй Усянь повернул голову, внимательно вглядываясь в его лицо. Цзян Чэн тут же нахмурился, будто почувствовал взгляд. — Что? — Ничего. — Смотришь так, будто снова собираешься сказать какую-нибудь чушь. — Я всегда говорю какую-нибудь чушь. — Вот именно. Вэй Усянь улыбнулся, но сердце кольнуло. Он вспомнил, как бережно Сичэнь произносил «Ваньинь». — Он все еще играет на гуцине по вечерам? — бросил Цзян Чэн. — Не слышал, — мягко ответил Вэй Усянь. — При мне он не играл, но думаю, да. Цзян Чэн резко кивнул. Слишком быстро, будто ответ не имел значения. — Я просто так спросил. — А я ничего и не подумал. Вэй Усянь смотрел на брата и впервые не хотел его дразнить. Перед ним сидел его Цзян Чэн — раздражительный, гордый, упрямый, с детства привыкший держать спину прямо под тяжелым весом ответственности. Единственный законный наследник Юньмэн Цзян. Сын Главы и несгибаемой Мадам Юй, которая не прощала слабости ни себе, ни другим. Человек, которому слишком рано начали говорить, что его чувства должны весить куда меньше долга. А где-то там, в Гусу, был Лань Сичэнь, который улыбался так, будто не забыл. Вэй Усянь почувствовал, что стоит рядом с дверью, закрытой на сто замков много лет назад. Запертой наглухо, такой, которую все обходят стороной, делая вид, что не знают о ее существовании. — Он спрашивал о тебе, — сказал Вэй Усянь осторожно. Цзян Чэн замер. Совсем ненадолго. Если бы Вэй Ин не смотрел прямо, он бы и вовсе пропустил это. — С чего бы ему не спросить, — сказал Цзян Чэн. — Мы знакомы. — Ну конечно. — Не начинай. — Я еще ничего не начал. — Ты уже все сказал своим лицом. Вэй Усянь невольно улыбнулся. — У меня такое лицо от природы. — Несчастье для всех нас. Привычная пикировка вернула их на землю. Цзян Чэн выдохнул и отвернулся. Вэй Усянь посмотрел на лунную дорожку, разбивающуюся о рябь воды, и прикрыл глаза. Мир в последнее время стал непростительно сложным. Он вернулся домой, но часть его сердца все еще стояла на каменных ступенях Гусу, чувствуя как руку плотно обхватывает простая лекарская нить.