Под белыми облаками

На второй день после возвращения Вэй Усянь пришел к твердому выводу: если он пролежит в этих четырех стенах еще хотя бы полчаса, то непременно испустит дух. И убьет его не воспалившаяся рана, не остатки демонической скверны в меридианах и даже не удушающие запреты лекаря, а банальная скука. Лекарь, разумеется, придерживался кардинально иных взглядов. — Ране нужен абсолютный покой, — в третий раз за утро проскрипел старик, перепроверяя свежую повязку с такой подозрительностью, будто Вэй Усянь мог за время между двумя вздохами тайком отрастить третью руку и тут же покалечить и ее. — Не напрягать. Не мочить. Духовную энергию попусту не жечь. Вина не пить. Последнее было произнесено с таким нескрываемым садистским наслаждением, что Вэй Усянь, сидевший на краю постели в пугающе чистых, хрустящих домашних одеждах, посмотрел на него с искренним сочувствием. — Шэнь-цяньбэй, вы же понимаете, что только что перечислили почти все доступные мне радости жизни? — Значит, ближайшие несколько дней вынужденного воздержания благотворно скажутся на вашем характере. — Вот это уже звучит как прямая угроза. Лекарь даже не моргнул. Люди, прослужившие в Пристани Лотоса достаточно долго, вообще редко впечатлялись выходками Вэй Усяня дольше первых пары лет. Потом у них вырабатывался стойкий иммунитет — примерно, как к влажной жаре, комарам и утренним воплям Цзян Чэна на тренировках. — Мадам Юй велела лично следить, чтобы вы не нарушали предписаний. — Велела или пригрозила? — В случае мадам Юй грань между этими понятиями отсутствует. С этим спорить было сложно. Вэй Усянь героически выдержал еще четверть часа нравоучений о том, как коварно скверна может вернуться, если он будет «вести себя как обычно», и состроил глубокомысленно-раскаявшееся лицо. Старик, видимо, принял это за чистую монету и отвернулся к своему сундучку, чтобы сложить бинты. Этого мгновения оказалось достаточно. Окно покоев выходило во внутренний двор, где как раз топталась стайка младших учеников. Заметив Вэй Усяня, закинувшего ногу на подоконник, они замерли, как пойманные с поличным воришки. Он приложил палец к губам, подмигнул и бесшумно соскользнул вниз. Когда лекарь обернулся, комната уже была пуста. К тому моменту, когда старик выскочил в коридор, Вэй Усянь уже неспешно шел по деревянной галерее, окруженный мелюзгой. Ученики жались к нему поближе, стараясь смотреть куда угодно, только не на беглеца. — Вэй-шисюн, — громким шепотом позвал Ли Цзюнь, двенадцатилетний мальчишка, чьи веснушки от волнения на бледном носу казались еще ярче. — Вас точно можно выпускать? — Меня категорически нельзя удерживать взаперти, — так же шепотом отозвался Вэй Усянь. — Это совершенно разные вещи. — Но лекарь сказал… — Лекари всегда много говорят, А-Цзюнь. В этом и заключается их путь совершенствования. Мальчишки прыснули. Вэй Усянь довольно расправил плечи, взмахнув рукой, и немедленно поплатился за это тупой вспышкой боли в раненой ладони, но даже не поморщился. Сделал вид, что так и задумывалось — идти чуть сгорбившись, но с небрежным достоинством. Юньмэн встретил его как человека, чьего присутствия критически не хватало для поддержания привычного уровня хаоса. Во дворе хлопали на ветру свежевыстиранные тренировочные ханьфу. Возле кухонь кто-то до хрипоты ругался из-за пропавшей половины корзины свежих лотосовых корней. На дальнем мостке двое учеников увлеченно пытались спихнуть третьего в воду, а тот, отчаянно балансируя на краю, требовал, чтобы перед нападением его хотя бы предупредили по всей форме приличий. От озера тянуло густой сыростью, прогретой на солнце древесиной и тиной, а воздух во дворе был пропитан чем-то одуряюще острым, жарящимся в кипящем масле. Вэй Усянь втянул этот запах полной грудью. Дом. После стерильной чистоты Облачных Глубин это слово ощущалось почти осязаемым вкусом на языке. — Вэй-шисюн! — к ним подбежал еще один ученик, оставляя на нагретых досках мокрые следы босых ног. — А правда, что в Облачных Глубинах нельзя есть после отбоя? — Чистая правда. — Совсем-совсем? — Абсолютно. — А если очень сильно хочется? — Тогда придется хотеть молча. Мальчишка уставился на него расширенными от ужаса глазами. — Это же бесчеловечно! — Я придерживаюсь того же мнения. Но, к великому сожалению, мои кулинарные привычки не были учтены в списке правил клана Лань. — А сколько там вообще этих правил? Вэй Усянь задумчиво прищурился, потирая подбородок здоровой рукой. — Более чем достаточно, чтобы человек успел осознать всю глубину своего нравственного падения еще до завтрака. Вокруг него уже собралась приличная толпа. Кто-то притащил деревянный меч, кто-то стоял прямо с миской недоеденной каши. Вэй Усянь смотрел на их вихры, перепачканные носы и чувствовал, как внутри медленно разжимается тугая пружина, о существовании которой он даже не подозревал. В Гусу он редко мог позволить себе забыть о собственном теле. Почти все время приходилось следить как расправлены плечи, куда деть руки, не слишком ли громко звучит голос, не слишком ли размашист шаг. Постоянный контроль. А здесь можно было стоять посреди двора с растрепанными волосами, в криво запахнутом ханьфу и вдохновенно врать младшим о том, что в Облачных Глубинах даже чайные листья перед завариванием обязаны просить разрешения у старейшин. И все смеялись. — А Ханьгуан-цзюнь правда такой страшный? — вдруг спросил Ли Цзюнь, явно намереваясь стать главным поставщиком сплетен среди младших на ближайшую неделю. Вэй Усянь открыл рот для очередной байки. И вдруг осекся. На одно короткое мгновение весь залитый солнцем двор сдвинулся куда-то в сторону. Не исчез, нет — просто звуки, крики с причала и запах жареного перца стали приглушенными, словно осязаемыми сквозь толщу воды. А перед глазами вспыхнуло воспоминание: сильное, но изящное запястье, длинные пальцы, спокойно и бережно стягивающие окровавленный бинт, и взгляд — такой невыносимо пристальный, что в горле мгновенно пересохло сильнее, чем от вяжущего лекарственного отвара. Он моргнул, сгоняя наваждение. — Страшный? — переспросил он, давая себе лишнюю секунду на вдох. — Нет. Если он смотрит на тебя так, будто ты одним своим существованием нарушил три сотни правил, это еще не значит, что он страшный. — А что же это значит? — затаил дыхание Ли Цзюнь. — Это значит, что ты, скорее всего, их действительно нарушил! Ученики покатились со смеху. Вэй Усянь захохотал вместе с ними, может быть, чуть громче, чем следовало. Слова полились сами собой, быстрые, колкие, и вот он уже в лицах показывает, как Цзинъи чуть не объявил священную войну водяной нечисти с помощью простого фонаря, а Сычжуй при этом выглядел так, будто мысленно строчил извинения за весь их отряд. Двор звенел от смеха малышни. Вэй Усянь хохотал до слез. И только когда толпа начала понемногу расходиться по своим делам, он внезапно опустил взгляд и понял, что все это время до побелевших костяшек вжимал пальцы здоровой руки в свежую повязку на ране.

***

На второй день его все-таки поймали на тренировочной площадке. Справедливости ради, он совершенно не планировал тренироваться. Он просто проходил мимо, направляясь к причалам, когда его взгляд зацепился за троих младших учеников. Мальчишки держали тренировочные мечи так неуклюже, будто собирались не защищать свою жизнь, а выуживать из озера водоросли. Конечно, пройти мимо такого вопиющего безобразия Вэй Усянь физически не мог. — Нет, нет и еще раз нет! — простонал он, подходя ближе и отбирая деревянный меч у самого растерянного из учеников — разумеется, здоровой рукой. — Кто вас так учил? Враг посмотрит на эту стойку, расплачется от жалости и сам уйдет в отступление! — Чжан-шисюн сказал, что это базовая позиция, — пискнул мальчишка, переминаясь с ноги на ногу. — Чжан-шисюн, вероятно, хотел проверить, кто из вас выживет исключительно благодаря природной изворотливости. — Вэй-шисюн, вам же лекарь запретил напрягаться, — робко напомнил кто-то из толпы, уже начавшей стягиваться вокруг. — Я не напрягаюсь, — возмутился Вэй Усянь. — Я глубоко страдаю от чужой бездарности. Это, между прочим, тяжелая духовная работа. Он плавно перетек в боевую стойку, демонстрируя движение медленно, одной рукой. Доски под ногами обжигали жаром, воздух дрожал над водной гладью, и откуда-то со стороны кухонь снова тянуло немилосердно острым перцем. Юньмэн был щедр даже в мелочах: солнце слепило до рези в глазах, еда обжигала язык, ученики галдели наперебой, а забота здесь всегда звучала как перебранка. — Видите? — Вэй Усянь качнулся вперед, перенося центр тяжести. — Вес не в руке, а в корпусе. Если будете махать только плечом, вас развернет от собственного же замаха, как тряпку на ветру. — А если противник сильнее? — с азартом выкрикнул кто-то с задних рядов. — Тогда не стойте там, куда он бьет! — Это боевое правило? — Это правило людей, которые хотят дожить до ужина. Младшие заулыбались. Вдохновленный наставлением, один из учеников попытался повторить выпад, но вложил в него слишком много энтузиазма, резко ушел вперед, запутался в собственных ногах и полетел носом в нагретые доски. Вэй Усянь рванулся быстрее, чем успел подумать. Он выбросил вперед обе руки, перехватывая мальчишку за плечи. Больная ладонь, принявшая на себя часть веса, тут же отозвалась резким, дергающим уколом, от которого в глазах на секунду потемнело. Он умело спрятал гримасу боли почти сразу. Почти. — Ты опять решил, что слова лекаря созданы исключительно для сотрясания воздуха?! Голос Цзян Чэна ударил по площадке звонче сигнального гонга. Младшие ученики выпрямились так синхронно и быстро, будто их всех разом дернули за невидимые нити. Цзян Чэн пересекал двор с таким свирепым лицом, что даже палящий солнечный свет вокруг него казался строже. Темно-фиолетовые рукава его тренировочной формы были закатаны до локтей, волосы туго стянуты, а на переносице залегла глубокая, гневная складка. Одним взглядом он успел просканировать все: деревянный меч, сброшенный на землю, виновато ссутулившихся учеников, растрепанного Вэй Усяня и то, как тот машинально прижимает к животу раненую руку. — Я не тренируюсь, — начал Вэй Усянь тоном невинно осужденного. — Я передаю мудрость следующему поколению. — Следующее поколение как-нибудь переживет без твоей мудрости еще пару дней, — отрезал Цзян Чэн. — Крайне в этом сомневаюсь. — А я — нет. Разошлись! Младшие замялись, бросая неуверенные взгляды на Вэй Усяня. — Но Вэй-шисюн сказал… — Вэй-шисюн, — перебил Цзян Чэн, угрожающе понизив голос, что всегда действовало куда страшнее крика, — сейчас сам пойдет к лекарю, если хочет и дальше изображать из себя живого человека. Ученики мгновенно вспомнили об архиважных делах в противоположном конце Пристани Лотоса и растворились в воздухе. Вэй Усянь проводил их тоскливым взглядом. — Предатели. — Умные дети. — Они тебя боятся. — Значит, у них есть шанс дожить до старости. Не тратя времени на дальнейшие пререкания, Цзян Чэн подошел ближе и без лишних церемоний перехватил его запястье. Это было так обыденно, так по-родственному, что Вэй Усянь совершенно не успел приготовиться. Пальцы брата сомкнулись поверх бинтов — горячие, с жесткими мозолями от рукояти Саньду. Крепкие и уверенные. Именно такие, какими и должны были быть руки Цзян Чэна, который всю жизнь сначала орал на него до хрипоты, а потом хмуро ощупывал кости, проверяя, не сломал ли этот идиот себе шею. Цзян Чэн деловито подтянул ослабший край повязки и большим пальцем с силой придавил бинт чуть выше сустава, проверяя, не кровит ли рана. Вэй Усянь дернулся всем телом. Цзян Чэн мгновенно вскинул глаза, хватка чуть ослабла. — Болит? — Нет. — Тогда какого демона ты дергаешься? Вэй Усянь уставился на руку, сжимающую его запястье. Эти пальцы были не теми, которые успокоили бы боль. Глупая, шальная мысль. Нелепая и недостойная человека, который минуту назад читал детям лекцию о выживании. Но она появилась в сознании так непрошено ясно, что Вэй Усяню захотелось со всей силы приложиться затылком о ближайший деревянный столб. Не те. Совсем не похожие на те прохладные руки, которые пахли сандалом и морозным ветром. На те, что перевязывали его рану не как кусок испорченной плоти, а так, словно каждым движением забирали его боль на себя. От осознания того, что и кого именно он сейчас вспоминает, Вэй Усяня обдало холодным потом. Он резко выдернул руку. — Смотришь на меня как старик-лекарь, — буркнул он, пряча ладонь за спину. — А ты ведешь себя как идиот. — Какое счастье, что дома все по-прежнему. Цзян Чэн прищурился. Вэй Усянь поздно понял, что нацепил на лицо свою фирменную беспечную улыбку слишком поспешно — она вышла кривой и натянутой. — Что? — с вызовом бросил Вэй Усянь. — Ничего, — процедил Цзян Чэн, хотя на его лице крупными буквами было написано совершенно иное. — Мать требует тебя на совет в главный павильон после обеда. — За что на этот раз? — За то, что ты теперь будущий супруг главы великого ордена, а не бродячий балаганщик. — Как обидно. А я так надеялся это совмещать. — Только попробуй. Она лично объяснит тебе, что из этого лишнее, с помощью Цзыдяня. Вэй Усянь поморщился, потирая здоровой рукой шею. — Ответный визит? — Ответный визит. Два слова прозвучали почти безразлично. Но Вэй Усянь заметил, как у Цзян Чэна едва уловимо дрогнули скулы — легкое напряжение челюсти, которое любой другой человек пропустил бы мимо глаз. Согласовано, что Лани едут в Юньмэн. Лань Сичэнь едет в Юньмэн. А вместе с ним, по всей вероятности... Вэй Усянь резко отвернулся и уставился на блики, пляшущие на озерной воде. — Когда? — Ну уж явно не сегодня. И прекрати делать такое лицо. — Какое еще лицо? — Такое, будто тебя одновременно волокут на свадьбу и на порку. — Разница, как выясняется на практике, зависит исключительно от качества сопровождающей музыки. Цзян Чэн сухо хмыкнул, но тени в его глазах не рассеялись. — Выдохни. До свадьбы еще далеко. — Насколько далеко? — Как ты сам и говорил, не меньше года. Великие ордены не женятся в спешке. Сначала старейшины должны десять раз обменяться списками, убедиться, что никто никого не оскорбил недостаточно дорогим шелком, измерить глубину поклонов и проверить, чтобы у свидетелей было достаточно именитых предков. Вэй Усянь прерывисто выдохнул. Странно, но первой эмоцией, накрывшей его с головой, как только он узнал о союзе, было звенящее облегчение. Год — это прорва времени. Это почти вечность. Потом он думал, что за год можно выкинуть из головы все лишнее и привыкнуть. Теперь — что за год можно убедить собственное сердце биться чаще исключительно в сражении и от переизбытка ланьских правил. Но следом, липким туманом, пришла вторая мысль. Год — это десятки писем. Год — это неизбежные встречи, где придется сидеть за одним столом, кланяться, вести светские беседы и пытаться ничем не выдать, как сильно рвется навстречу растревоженная ци. Год возможностей ошибиться и разрушить все окончательно. И первое ощутимое, казалось бы, облегчение мгновенно осело на языке пеплом. — И чего ты замолчал? — подозрительно спросил Цзян Чэн, вторгаясь в его мысли. — Представляю глубину поклонов. Оцениваю масштабы катастрофы. — Ври лучше. — Я ранен, Цзян Чэн. Требовать от меня продуманной лжи просто бесчеловечно. Цзян Чэн буравил его тяжелым взглядом еще несколько долгих мгновений. Вэй Усянь уже решил, что сейчас последует допрос с пристрастием, но брат вдруг раздраженно отвернулся. — Пошли. И приведи себя в порядок. Если мать увидит тебя в виде пожеванного собаками бродяги, ответный визит Гусу Лань покажется тебе лишь легкой разминкой перед первой настоящей проблемой. — И какая моя главная проблема сейчас по-твоему? — Попытаться дожить до ужина.

***

Совет в главном павильоне действительно напоминал планирование изматывающей военной кампании. Низкий стол из темного дерева был почти не виден под завалами бумаг. Здесь лежали плотно свернутые свитки со строгими печатями Гусу, предварительные списки даров, черновики ответных посланий и сложная, расчерченная тушью таблица размещения гостей. Отдельно покоился еще один свиток, который Вэй Усянь с первого же взгляда безошибочно классифицировал как особо опасный: он был слишком толстым, пугающе аккуратным и, вне всяких сомнений, до краев наполненным церемониальными формальностями. Цзян Фэнмянь сидел расслабленно, чуть склонившись над письмом. Его обманчивая мягкость всегда сбивала с толку чужаков, видевших в ней слабость, но Вэй Усянь с детства знал правду — отец редко повышал голос не потому, что не умел давить, а потому, что его тихого, но твердого слова обычно хватало, чтобы добиться своего. Рядом с ним, прямая словно натянутая тетива, стояла мадам Юй. Она казалась живым воплощением противоположности самой идее материнской нежности — идеально ровная спина, холодный, колючий взгляд и тонкие пальцы, нервно поглаживающие серебро Цзыдяня. Но в их с мужем молчаливом, коротком обмене взглядами сквозило такое глубокое, выкованное годами взаимопонимание, что спорить с ними по отдельности всегда казалось куда более безопасной затеей, чем противостоять им обоим одновременно. Вэй Усянь опустился на циновку рядом с Цзян Чэном и, движимый острой потребностью хоть как-то разрядить это звенящее молчание, тут же потянулся к блюду со сладкими орехами. — Вэй Усянь, — ровным тоном произнесла мадам Юй, даже не повернув головы в его сторону. Он послушно убрал руку. — Я еще ничего не сделал. — Именно это и подозрительно. Цзян Чэн, сидевший с таким видом, будто проглотил лимон, очень тихо фыркнул. — Цзян Чэн, — так же ровно сказала мадам Юй. — Я тоже ничего не сделал. — У тебя лицо человека, который всецело одобряет чужое дурное поведение. — У меня лицо человека, который смертельно устал от чужого дурного поведения, — огрызнулся Цзян Чэн. — Как чудесно мы все сегодня честны друг с другом, — пробормотал Вэй Усянь, подпирая щеку кулаком. Цзян Фэнмянь деликатно кашлянул, пряча за этим звуком тень улыбки, но почти сразу вернул себе подобающую главе серьезность. — Ответный визит Гусу предварительно назначен на конец следующего месяца, — произнес он, опуская письмо на стол. Вэй Усянь невольно вскинул глаза. Конец следующего месяца. Странно, как много всего может перевернуться внутри, стоит ожиданию обрести точные очертания. — Так долго? — спросил он прежде, чем успел решить, действительно ли хочет знать ответ. — Это официальный визит главы Гусу Лань в Юньмэн Цзян, — отчеканила мадам Юй так, словно вколачивала гвозди. — А не увеселительная прогулка к соседнему причалу. — Я просто уточнил. — В следующий раз глупости уточняй молча. Цзян Чэн скосил на него тяжелый взгляд, но благоразумно промолчал. Цзян Фэнмянь развернул один из свитков, пробегаясь глазами по столбцам иероглифов. — До самой свадьбы, как мы уже говорили, пройдет не меньше года. После ответного визита начнутся основные, самые изнурительные согласования: вычисление благоприятной даты, тексты обетов, утверждение списка свидетелей, порядок переезда, права и обязанности супруга главы, а также перераспределение торговых и патрульных связей между орденами. — У великих кланов даже счастье обязано пройти через тридцать три печати и десять свитков, — мрачно подытожил Вэй Усянь. — Счастье редко интересует великие кланы в первую очередь, — сухо, как удар хлыста, ответила мадам Юй. В павильоне повисла тяжелая, вязкая тишина. Ее фраза не прозвучала намеренно жестоко. Она прозвучала как твердокаменный факт, не терпящий возражений. И именно от этой обыденной прямоты становилось особенно тошно. — Юй-фужэнь, — мягко, с едва уловимым упреком произнес Цзян Фэнмянь. Она даже не удостоила его взглядом. — Что? Разве я сказала неправду? Нет, никто в этой комнате не смог бы сказать, что это неправда. Вэй Усянь почувствовал, как под ребрами снова сжался тот самый холодный ком. До свадьбы год и это спасительно далеко. И все же этот год больше ему не принадлежал. Его до краев наполнят каллиграфическими письмами, визитами, политическими переговорами, бесконечными примерками, поклонами, цепкими взглядами гусуланьских старейшин и чужими, тяжелыми ожиданиями. И людьми, о которых он не имел права думать так, как на самом деле думал по ночам. — Орден Ланьлин Цзинь уже прислал официальные поздравления с помолвкой, — продолжила мадам Юй, явно решив, что лимит сентиментальности на сегодня исчерпан. — Слишком быстро. Цзян Чэн раздраженно щелкнул ногтем по лакированному краю стола. — Цзинь Гуаншань никогда не упускает возможности сунуть свой напомаженный нос в чужие дела. — Особенно когда чужой союз может напрямую ослабить его собственное влияние, — согласился Цзян Фэнмянь. — Гусу и Юньмэн вместе — это знак не только для Цзинь. Для малых орденов тоже. — Малые ордены сейчас и без того нервничают, — вставил Вэй Усянь, вспоминая перекошенные от ужаса лица крестьян. — И после того, что случилось у северного притока, у них есть на это все основания. Мадам Юй перевела на него острый взгляд. — Расскажи еще раз о черной нити. Он рассказал. На этот раз в его голосе не было привычных шуток, он не вспоминал про злосчастный фонарь Цзинъи и не преувеличивал героическую стойкость собственного организма. Он говорил спокойно, четко и по делу. О ложном массиве очищения. О скрытом внутреннем контуре, спрятанном на дне. О том, что накопившуюся злобу не просто не рассеяли, а намеренно скормили воде, чтобы вырастить тварь покрупнее. О том, что работа была слишком тонкой и аккуратной для ошибки дилетанта, но слишком грязной для настоящей заклинательской школы. Цзян Фэнмянь слушал, не перебивая, только слегка хмурился. Мадам Юй застыла, превратившись в слух. Цзян Чэн с каждым его словом сводил брови все ближе к переносице. — Это мог быть кто-то из клана Хэ? — наконец спросил приемный отец. — Мог. Если в клане Хэ внезапно завелся очень осторожный и очень неприятный мастер темных ритуалов, который зачем-то решил подставить собственных учеников, — Вэй Усянь пожал плечами. — Но я бы не стал ставить на это деньги. — Деньги ты вообще не должен ни на что ставить, — на автомате рыкнул Цзян Чэн. — Я говорю фигурально! — С тобой никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Мадам Юй задумчиво постучала пальцем по столешнице. Братья мгновенно притихли. — Если кто-то целенаправленно проверяет, как быстро и насколько слаженно Гусу реагирует на скрытые происшествия у воды на нейтральных территориях, — медленно произнесла она, — ответный визит становится еще важнее. Мы обязаны показать монолитное единство. Но сделать это так, чтобы не спровоцировать лишние страхи и слухи о готовящейся войне. — То есть улыбаться, но не слишком широко, — перевел Вэй Усянь. — То есть ты будешь держать рот на замке, когда старшие говорят. — Я понял. — И вести себя достойно. — Я почти всегда… — Достойно, Вэй Ин. На этот раз в ее голосе не лязгнула привычная ядовитая колкость. Вэй Усянь осекся. Мадам Юй смотрела прямо на него, строго и холодно. Но не как на несносного мальчишку, который снова стащил из кладовой кувшин «Улыбки Императора» и перебаламутил весь орден. Она смотрела на него как на человека, от которого теперь зависело будущее их дома. — После свадьбы каждое твое движение будут трактовать как официальное движение Юньмэн Цзян, — твердо сказала она. — Твоя улыбка, твое молчание, любая твоя оплошность, твоя дерзость — абсолютно все это станет поводом судить не только о тебе. О нас. О нашем воспитании и положении. О том, заслуживаем ли мы вообще право на союз с Гусу Лань. Вэй Усянь очень хотел улыбнуться в ответ своей фирменной, непробиваемой улыбкой. Но мышцы лица его не послушались. Цзян Чэн резко поднял взгляд на мать, губы его сжались в тонкую линию, но он не произнес ни слова. — Ты не Цзян Чэн, — безжалостно продолжила мадам Юй. — Ты не наследник и не будущий глава. И именно поэтому этот политический брак вообще стал возможен. Но только не вздумай решить, что из-за этого твоя цена меньше. В огромном павильоне стало так тихо, что зазвенело в ушах. Даже раскаленный дневной воздух, казалось, перестал втекать в открытые окна. Вэй Усянь не сразу смог осознать, что именно ударило его сильнее всего. В ее устах это совершенно не звучало ласково. Мадам Юй вообще в совершенстве владела искусством произносить потенциально приятные вещи таким тоном, что хотелось немедленно вытянуть руки по швам и покаяться во всех смертных грехах. Но смысл, заложенный в ее словах, был кристально ясен. Она не называла его ценной вещью и предметом договора. Она не называла его разменной монетой. Она признавала его частью Юньмэна. — Если уж тебе выпало стать частью этого союза, — добавила она, и голос ее снова стал сухим и деловым, — постарайся хотя бы не выглядеть так, будто тебя обрядили в парадные одежды силой, а по дороге еще и били. Вэй Усянь моргнул, сглатывая внезапный ком в горле. — А если меня действительно обрядят силой? — Значит, стой прямо и держи лицо достойно. Цзян Чэн отвернулся к окну, явно чтобы скрыть сложное выражение собственного лица. Цзян Фэнмянь посмотрел на приемного сына и тихо, с абсолютной, непоколебимой уверенностью сказал: — А-Сянь справится. Это прозвучало так просто. И от этого Вэй Усяню почему-то стало еще хуже. Оправдывать такую веру было во сто крат страшнее, чем выслушивать угрозы Цзыдянем. Он схватил свою пиалу и сделал большой глоток, совершенно не замечая, что чай в ней давно остыл и горчил. — Конечно, я справлюсь, — сказал он, с усилием возвращая голосу прежнюю наигранную легкость. — Вы говорите так, будто я хоть раз по-настоящему подводил Юньмэн. Цзян Чэн медленно повернул к нему голову. — Мне начать перечислять? — Нет. — А я могу. По датам и масштабам разрушений. — Никто тебя не просил, шиди. Мадам Юй картинно прикрыла глаза рукой и тяжело вздохнула: — Небеса, за что мне это наказание... Цзян Фэнмянь чуть заметно улыбнулся и потянулся за новым свитком, явно решив, что военный совет на сегодня можно считать вполне успешным.