Под белыми облаками

Первое письмо от Лань Сичэня настигло его через четыре дня после семейного совета. Вэй Усянь в этот момент околачивался у главной кухни, вдохновенно пытаясь убедить старшую повариху, что убойная доза жареного красного перца — это древний, проверенный веками заклинательский способ «разогнать остаточную скверну в меридианах». Повариха, дородная женщина с руками крепче, чем у половины адептов ордена, невозмутимо помешала жирный говяжий суп и сообщила: если он немедленно не уберется с ее кухни, она разгонит ему остатки совести чугунным черпаком. Именно в этот момент во двор, кланяясь, вошел слуга с письмом. Белоснежный свиток, скрепленный плотной печатью с оттиском в виде плывущих облаков Гусу, выглядел в пропитанной запахами еды кухне совершенно чужеродно. Слишком чистый и строгий. Вопиюще неуместный среди густого дыма, брызг кипящего масла, запаха чеснока и говядины с перцем, налипшей на доски. Вэй Усянь забрал письмо здоровой рукой, чувствуя, как плотная бумага холодит пальцы. Цзян Чэн, разумеется, оказался поблизости — он вообще имел отвратительную привычку материализоваться из воздуха именно тогда, когда Вэй Усяню меньше всего хотелось присутствия свидетелей. Брат окинул взглядом печать. Заметил, как Вэй Усянь не успел вовремя спрятать дрогнувшую на губах улыбку. И мгновенно состроил лицо, не предвещавшее ничего хорошего. — Твой будущий муж пишет послания длиннее, чем некоторые главы кланов пишут своим военным советникам на границу, — процедил Цзян Чэн, взглянув на объемный свиток. Вэй Усянь медленно обернулся к нему, пряча бумагу за спину. — А ты с каких пор ведешь строгий контроль чужой личной переписки, шиди? — Трудно не заметить, когда тебе приносят кусок бумаги с таким благоговейным видом, будто сейчас зачитают указ о помиловании. — Просто завидуешь моей невероятной популярности. — Завидую безграничному терпению ордена Лань. Повариха, мудро оценив стремительно накаляющуюся атмосферу и направление беседы, молча скрылась в недрах кладовой. Вэй Усянь вскрыл письмо гораздо позже, сбежав на дальние причалы. Здесь было тихо: вода мягко, убаюкивающе билась о потемневшие деревянные сваи, а предвечернее солнце ложилось на рябь широкими теплыми полосами золота. Почерк Сичэня оказался в точности таким, каким он его и помнил: безупречно аккуратным и четким, без единой лишней капли туши. Чужая рука вела кисть без нажима, без спешки. В каждой выверенной черте сквозило столько внутренней собранности, что Вэй Усянь почти наяву представил, как глава Лань сидит за низким столиком в своем светлом ханьфу, с идеально прямой спиной, а рядом из открытого окна тянет горным сквозняком и пахнет хвоей. Сичэнь писал о черной нити. Старейшины Гусу так и не смогли однозначно определить ее происхождение, но плетение показалось им похожим на старые смешанные техники. Такие обычно использовали не великие ордены, а бродячие заклинатели и мелкие кланы, балансирующие на грани между светлым путем и темными ритуалами. Он писал, что направил негласные запросы максимально осторожно. Что за деревней у северного притока установлено наблюдение. Что Ло Цинь благополучно выздоравливает. А потом, ближе к концу письма, тон его неуловимо потеплел: «Цзинъи до сих пор горячо убеждает каждого встречного, что его боевой фонарь сыграл в той вашей схватке решающую роль. Сычжуй просил передать вам, что наставления Вэй-гунцзы о правильном ведении боя пока не включены в официальную программу обучения нашего ордена, но, несомненно, имеют высокую практическую ценность». Вэй Усянь фыркнул, живо представив мученическое лицо Сычжуя, пытающегося удержать Цзинъи от попыток отработать его советы на практике. Улыбка все еще играла на его губах, когда взгляд скользнул к последней строке. «Надеюсь, ваша рана заживает без осложнений. Ванцзы заметил, что бинты следует менять ежедневно, особенно после долгой дороги в седле. Полагаю, в этом он абсолютно прав». Просто короткое, сухое замечание, переданное через старшего брата. Практичное и уместное, почти как лекарская рекомендация. Вэй Усянь перечитал эту строчку еще раз. Потом медленно сложил послание. Затем развернул его обратно и перечитал снова, вглядываясь в иероглифы имени «Ванцзы», будто они могли таить в себе какой-то скрытый смысл. — Ну нет, — сказал он наконец вслух, обращаясь к безмятежной озерной глади. — Так дело совершенно не пойдет. Вода, к счастью, не стала читать ему нотации. Она вообще умела хранить юньмэнские тайны куда лучше некоторых людей.

***

Через полмесяца рана на запястье почти затянулась. Повязку сняли окончательно. Лекарь остался глубоко недоволен тем фактом, что пациент не выглядел достаточно покорным и благодарным, а тонкая нить, которой когда-то был туго перехвачен бинт, совершенно неожиданно оказалась у Вэй Усяня в рукаве. Он обнаружил ее там случайно. Сначала честно собирался выбросить. Потом, покрутив в пальцах, решил, что такая крепкая вещь еще вполне может пригодиться в хозяйстве — мало ли, порвется мешочек цянькунь или понадобится связать пару талисманов. А потом он просто убрал ее на самое дно маленькой деревянной шкатулки с артефактами и сделал вид, что этот жест не имеет абсолютно никакого расчетливого значения. Не имел, конечно. Это была просто нить. Обычная, ничем не примечательная лекарская нить. Он почти сумел сам себе поверить. К этому времени младшие ученики уже перестали ходить за ним хвостом и требовать ежедневных баек о Гусу, хотя время от времени кто-нибудь все еще вспоминал историю про Цзинъи и фонарь. Однажды неугомонный Ли Цзюнь на утренней тренировке заявил, что хочет практиковаться «как гусуланьский ученик, но чтобы было веселее». За эту рационализаторскую идею Цзян Чэн заставил его полчаса стоять в базовой стойке под палящим солнцем, мрачно пообещав, что «веселье» начнется потом, когда у него перестанут дрожать колени. Вэй Усянь с комфортом устроился на покатой крыше галереи, свесив ноги вниз, с хрустом жевал украденный с кухни лотосовый корень и с удовольствием наблюдал за процессом воспитания. — Ты мог бы спуститься и помочь, — бросил Цзян Чэн, даже не поднимая головы, когда поправлял стойку очередному страдальцу. — Я помогаю. Оказываю беспрецедентную моральную поддержку. — Ты жуешь. — Качественная моральная поддержка требует колоссальных затрат энергии. Цзян Чэн выпрямился и наконец поднял на него тяжелый взгляд. — Тебе пришло еще одно письмо. Вэй Усянь перестал жевать. Цзян Чэн, к его огромному сожалению, обладал отменным зрением. — Можешь даже не пытаться скрыть это. — Что скрыть? — Вот это свое лицо. — У меня абсолютно нормальное лицо. — У тебя лицо человека, который только что узнал, где наливают бесплатное вино высшего сорта. — Если Цзэу-цзюнь начнет присылать мне вместе с письмами бесплатное вино, я окончательно уверюсь в том, что этот политический брак был благословлен самими Небесами. Цзян Чэн брезгливо скривился и отвернулся. — Слезай и иди уже. Письмо у отца. — Почему у отца? — Потому что там не только любовные вздохи твоего будущего супруга, но и официальные сводки для ордена. Вэй Усянь поперхнулся куском лотоса и надсадно закашлялся. — Любовные вздохи?! — А что, скажешь, нет? — Небеса, Цзян Чэн, ты сплетничаешь хуже кухарки. — Не смей меня оскорблять. Шутка была вполне в их духе. Тон — привычно язвительным. Но Вэй Усянь успел заметить, как резко и дергано брат отвернулся после слов «будущий супруг». Слишком быстро, чтобы это было простым раздражением.

***

Второе послание действительно оказалось наполовину официальным. Цзян Фэнмянь прочел его первым, вдумчиво и молча, затем без комментариев передал свиток Вэй Усяню. Мадам Юй тут же распорядилась снять точную копию для архива Пристани Лотоса. Цзян Чэн стоял поблизости, изо всех сил делая вид, что разглядывает узор на балках потолка и содержимое переписки его совершенно не интересует. Сичэнь сообщал, что аналогичные пугающие случаи с водой всплыли еще в двух местах: один — у самых границ Балин Оуян, другой — на забытой проселочной дороге, ведущей к малым восточным пристаням. В обоих отчетах местных кланов степень опасности была искусственно занижена. В обоих случаях мелкие ордены пытались замять дело и решить проблему своими силами. И в обоих случаях остаточные следы «очищающих» массивов выглядели пугающе аккуратными. — Значит, это не случайность, — мрачно подытожил Цзян Чэн, бросая притворяться, что смотрит в потолок. — Вероятнее всего, нет, — согласился Цзян Фэнмянь. Мадам Юй скрестила руки на груди. Золотые искры блеснули на фиолетовом шелке ее одежд. — В таком случае ожидаемый ответный визит становится еще более показательным. Если кто-то проверяет реакцию великих орденов на подобные скрытые угрозы, они будут внимательно следить за тем, как Юньмэн примет делегацию Гусу. — Как чудесно, — картинно вздохнул Вэй Усянь. — Я всегда втайне мечтал, чтобы подготовка к моей свадьбе стала эпицентром неизвестной политической ловушки. — Ты мечтал о свадьбе? — Цзян Чэн скептически выгнул бровь. — Я мечтал о том, чтобы безнаказанно объесться на ней за чужой счет. — Вот это звучит гораздо правдоподобнее. Цзян Фэнмянь посмотрел на Вэй Усяня мягким, понимающим взглядом. — А-Сянь, Цзэу-цзюнь также пишет, что твой защитный нефрит почти восстановлен. Вэй Усянь коротко кивнул. — Хорошо. — К посланию приложена личная часть, — тихо добавил Цзян Фэнмянь, протягивая ему отдельный, сложенный вдвое лист плотной бумаги. Вэй Усянь бережно взял его. Читать при всех почему-то не стал. Пальцы сами спрятали лист в складках одежд. Он ушел к воде и только там, под прикрытием раскидистых ив, развернул письмо. Сичэнь писал немного. О том, что искренне надеется на скорую встречу в Юньмэне. О том, что Облачные Глубины после его отъезда «вернулись к привычному безупречному порядку, но почему-то утратили прежние черты». О том, что Цзинъи теперь каждый раз, проходя мимо обычного дорожного фонаря, выглядит смертельно оскорбленным неприятными воспоминаниями, а Сычжуй все чаще расспрашивает наставников об обычаях Юньмэн Цзян. А в самом конце, перед печатью, стояла всего одна короткая приписка: «Ванцзы сопровождал младших учеников на ночную охоту у западной тропы. На этот раз происшествие оказалось совершенно заурядным, что в последнее время воспринимается как огромное облегчение». Вэй Усянь перечитал эту строчку. Один раз. Потом еще. Потом медленно сложил письмо и убрал его за пазуху, поближе к сердцу. Он сам не знал, что именно отчаянно искал в этих словах. Там не было ни приветов, ни вопросов о его здоровье, ни скрытых смыслов. Ванцзы присутствовал в этом письме лишь как тень, выполняющая свои обязанности на ночной охоте. Наверное, там и не должно было быть ничего иного. И именно поэтому было так невыносимо досадно за то, что он снова и снова искал.

***

На четвертой неделе после возвращения его заставили примерять первый праздничный комплект, сшитый специально для официального приема делегации Гусу Лань. Вэй Усянь с первых же минут осознал суровую истину — эта одежда была скроена и пошита людьми, которые никогда в жизни не бегали по крышам, не дрались с гулями в грязи, не лазили через окна и вообще не испытывали ни одной нормальной человеческой потребности. — Я физически не смогу в этом дышать, — прохрипел он, пока две прислужницы с непроницаемыми лицами туго стягивали в талии тяжелый верхний слой фиолетового шелка. — Дышать на церемонии тебя никто не обязывает, — сухо отозвалась мадам Юй. Она восседала в кресле у открытого окна с непреклонным видом верховного судьи, перед которым преступник уже сознался во всем, и осталось лишь зачитать приговор. — Вы шутите только потому, что еще не видели, насколько плотно они затянули этот пояс. Он скоро перережет меня пополам. — Значит, будешь меньше болтать и быстрее кланяться. — Госпожа, это жестоко даже по вашим меркам. — Мои мерки не обсуждаются. Одежда была потрясающе красивой на самом деле, и именно это почему-то все только ухудшало. Глубокий, насыщенный фиолетовый цвет, темная серебряная вышивка по краю широких рукавов, замысловатый узор из девятилепестковых лотосов — не кричаще-яркий, но тяжелый, демонстрирующий статус и древность ордена. Вэй Усянь бросил мимолетный взгляд в высокое бронзовое зеркало и почти не узнал себя. И дело было вовсе не в том, что он выглядел плохо. Наоборот, именно это и вызывало смутную, сосущую где-то под ребрами тревогу. В этих тяжелых шелках, с идеально прибранными волосами, он действительно мог встать по правую руку от главы Гусу Лань и выглядеть как человек, не по крови, но по праву принадлежащий великому ордену. На миг из зеркала на него посмотрел не тот чумазый мальчишка, которого когда-то привели в Пристань Лотоса, отмыли от уличной грязи и позволили стать своим, а холодный, статный молодой господин. Идеальный будущий супруг. — Не сутулься, — как удар хлыста, прилетело от окна. Вэй Усянь рефлекторно выпрямил спину. — Я не сутулился. — Сутулился. — Это было глубокое философское размышление, выраженное через движения плеч. — Еще раз размыслишь подобным образом — будешь стоять с грузом на голове до самого заката. Прислужницы поспешно отвернулись к сундукам, старательно пряча улыбки. Мадам Юй дождалась, пока они закончат возиться с серебряными застежками на поясе, и нетерпеливым жестом отпустила их. Когда раздвижные двери мягко закрылись, отрезая их от шума, в комнате повисла тяжелая тишина. Вэй Усянь мгновенно подобрался. Если Юй Цзыюань оставалась с тобой наедине, это крайне редко предвещало спокойную беседу о погоде. — Подойди. Он послушно сделал несколько шагов вперед. Шелк тяжело зашуршал. Она плавно поднялась с кресла, обошла его кругом, критически, как полководец перед боем, осматривая длину рукавов, посадку пояса и жесткий, высокий воротник. — Неплохо. — Я потрясен и раздавлен столь щедрой похвалой. — Я еще могу передумать. — Молчу. Мадам Юй остановилась прямо перед ним. Серебро Цзыдяня тускло блеснуло на ее пальце. — Ты можешь сколько угодно изображать перед Цзян Фэнмянем, младшими учениками и самим собой, что все это — просто очередная нелепая неприятность, в которую тебя втянули против твоей воли. Но заруби себе на носу — после свадьбы каждое твое движение будут считать официальным шагом Юньмэн Цзян. Вэй Усянь промолчал, чувствуя, как ткань воротника давит на кадык. — Ты не Цзян Чэн, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — И именно поэтому некоторые старые, надутые гусуланьские индюки решат, что тобой можно пренебречь. Что ты удобная, бесправная ширма для политических маневров. Ее голос неожиданно упал, став тише и оттого еще опаснее: — Не позволяй им этого. Вэй Усянь вскинул на нее потрясенный взгляд. Мадам Юй смотрела так пронзительно и прямо, что невозможно было спрятаться ни за привычной улыбкой, ни за дежурной шуткой. — Госпожа Юй… — Ты вырос в моем доме, Вэй Усянь, — жестко перебила она. — А значит, пока ты носишь на себе цвета Юньмэн Цзян, ты будешь стоять прямо и смотреть им в глаза на равных. Даже если тебя обрядили силой и били по дороге. Он вдруг обнаружил, что ему совершенно нечего ответить. Все колкие фразы застряли в горле. Мадам Юй нахмурилась, будто сама разозлилась на себя за то, что сказала непозволительно много. Она протянула руку и собственными тонкими пальцами дернула край его жесткого воротника, поправляя невидимую складку. Короткое, резкое, почти сердитое движение. В нем не было заботы, скорее — последний, выверенный штрих оружейника перед тем, как вложить отточенный клинок в ножны и отправить его в бой. — Рука больше не болит? — сухо спросила она, опуская ладонь. — Почти нет. — «Почти» — плохой ответ. — Тогда нет. — Это откровенная ложь. — Тогда все-таки «почти». Она фыркнула и отвернулась к окну. — Безнадежен. Вэй Усянь стоял неподвижно. И почему-то дышать в тесном парадном шелке вдруг стало немного легче.

***

Ближе к вечеру, проведя остаток дня в бесцельной прогулке по берегу, Вэй Ин спешил на ужин. Он приложил руку к урчащему от голода животу и подбадривал себя мыслями о жареной в специях рыбе, запах которой пропитал, казалось, весь двор, но завернув за угол у малого внутреннего павильона, резко замер. Оттуда доносились голоса. Не громкие, никто не кричал. И именно поэтому Вэй Усянь вжался спиной в прохладную деревянную колонну, затаив дыхание. Он прекрасно знал, что подслушивать нехорошо. В Облачных Глубинах ему бы за это немедленно выписали пару сотен ударов ферулой и заставили переписать полсотни правил. Но в Юньмэне у него всегда имелось железное оправдание — если взрослые люди с секретами не хотят быть услышанными, пусть не разговаривают у главного коридора, где постоянно бродят адепты. Он уже собирался на цыпочках скользнуть дальше, когда услышал ледяной тон мадам Юй. — Во время ответного визита ты будешь помнить, кто ты. Вэй Усянь прирос к полу. Цзян Чэн ответил не сразу. — Я помню. Голос брата прозвучал ровно и мертвенно безэмоционально. В нем не было ни привычного раздражения, ни вспыльчивости — только пустая, выжженная покорность. — Тогда не заставляй меня напоминать тебе об этом, — отрезала мадам Юй. Звякнуло серебро — она, должно быть, нервно прошлась по залу. Повисла такая плотная, звенящая тишина, что Вэй Усянь услышал, как где-то во внутреннем дворике звонко ударила о камень капля воды, сорвавшаяся с крыши. — Я больше не глупый юнец, — глухо, с усилием выдавил Цзян Чэн. — Именно поэтому этот разговор и происходит сейчас снова. Вэй Усянь медленно, боясь издать даже шорох, опустил глаза. Снова. Это слово полоснуло по нервам не хуже лезвия. — Матушка, — в голосе Цзян Чэна мелькнула знакомая искра раздражения, но под ней клокотало нечто совершенно иное. Старая, застарелая боль. Спрятанная так глубоко, что ее можно было расслышать лишь потому, что он изо всех сил старался звучать непреклонно. — Я знаю свой долг перед орденом. — Знать — недостаточно! — голос мадам Юй хлестнул по тишине. — Ты наследник Юньмэн Цзян. А не впечатлительный мальчишка, который может позволить себе думать, что мир и политика великих орденов подвинутся ради его личных желаний. — Я давно так не думаю. Мадам Юй не ответила сразу. Когда она заговорила вновь, ее тон стал ниже, почти зловеще-спокойным: — Хорошо. Значит, тебе будет совершенно несложно встретить главу Лань исключительно как почетного гостя нашего ордена. И никак иначе. Главу Лань. Человека, о котором Цзян Чэн расспрашивал в темноте ночного причала так осторожно, будто сам себе не позволял услышать собственный вопрос. Вэй Усянь вдруг почувствовал себя настолько лишним, настолько бесцеремонно вторгшимся в чужую открытую рану, что почти сделал шаг назад. — Разумеется, — отчеканил Цзян Чэн. И от этого ледяного «разумеется» стало страшнее всего. Потому что Вэй Усянь слишком хорошо знал своего брата. Он знал его упрямство, его гордость, его феноменальное умение превращать любое свое уязвленное чувство в острое оружие и направлять его на соперника. Сейчас Цзян Чэн говорил интонациями человека, который собственноручно приговорил себя к казни и теперь ненавидит каждого, кто смеет сомневаться, что он выдержит удар топора, не моргнув глазом. — А если он все-таки не сможет? — вдруг раздался тихий голос Цзян Фэнмяня. Вэй Усянь вздрогнул. Он даже не понял, что отец тоже находился в павильоне. Его голос прозвучал мягко, почти печально — как у человека, который видит надвигающуюся катастрофу, но не может ее предотвратить. Мадам Юй промолчала. Вместо нее ответил Цзян Чэн. Он издал короткий, пустой смешок, похожий на треск ломающейся сухой ветки: — Я справлюсь, отец. Тишина, последовавшая за этими словами, была долгой и невыносимо душной. Вэй Усянь развернулся и бесшумно, как тень, скользнул прочь по галерее, пока не услышал еще чего-нибудь лишнего. Хотя, возможно, он уже и так услышал слишком много.

***

Время, до этого тянувшееся, словно густая патока, внезапно потекло быстрее после окончательного утверждения даты визита. Сначала казалось, что конец следующего месяца — это недосягаемо далеко. А потом вдруг выяснилось, что до приезда делегации Ланей осталось всего три недели. Затем — две. Вскоре слуги начали судорожно проветривать гостевые павильоны, выбивая пыль из ширм. Ученики до хрипоты спорили на тренировочных площадках о том, где с точки зрения приличий лучше расставить вечерние фонари, а мадам Юй принялась находить вопиющие недостатки там, где, по мнению обычных смертных, недостатков быть уже физически не могло. Вэй Усянь много раз пытался заговорить с Цзян Чэном о том, что услышал у дверей внутреннего павильона. Точнее, один раз почти попытался. Они сидели у самой кромки воды поздним вечером, втайне деля украденную с кухни тарелку с острыми маринованными закусками. Цзян Чэн был настолько похож на привычного, обычного себя — раздраженного, вечно голодного после тренировок и сердитого на весь белый свет, что Вэй Усянь чуть было не открыл рот. Но Цзян Чэн, не переставая жевать, бросил на него мрачный взгляд и процедил: — Если ты сейчас нацепишь на себя это тошнотворное лицо понимающего брата, клянусь, я столкну тебя в озеро. Вместе с тарелкой. — Где твое уважение! Я вообще-то старше тебя! — Только по степени глупости. — Обидно. — Зато честно. И Вэй Усянь не спросил, потому что понимал, что иногда чужую броню нельзя трогать, даже если ты знаешь, где именно под ней скрывается открытая кровоточащая рана.

***

Третье письмо от Лань Сичэня пришло в день сильного ливня. Дождь в Юньмэне совершенно не умел быть умеренным. Он обрушивался с тяжелых небес шумно, густо, от всей души. Вода с грохотом прыгала по черепичным крышам, сплошным водопадом стекала с резных карнизов, безжалостно заливала деревянные мостки и мгновенно превращала внутренние дворы в глубокие блестящие зеркала. Младшие ученики восторженно визжали, прыгая по лужам, пока старшие не загнали их внутрь. Повариха на весь двор ругалась, что от проклятой сырости категорически отказываются разгораться печи. Цзян Чэн, перекрикивая гром, орал на адептов, чтобы никто не смел бегать по скользким мокрым доскам галерей. Вэй Усянь сидел в своей комнате, бесцельно перебирая на столе стопку защитных талисманов, и изо всех сил пытался убедить самого себя, что не ждал письма именно сегодня. Конечно, не ждал. Какая глупость. Просто гонцы из Гусу обычно прибывали аккурат после утренних занятий. Но горная и лесная дорога при таком сильном дожде неизбежно отнимает больше времени. А если следующее письмо, согласно негласному графику Сичэня, должно было прийти до конца этой недели, то сегодняшний день был самым логичным, просчитанным вариантом. Абсолютно никакого ожидания. Поэтому, когда слуга, наконец, коротко постучал в дверь, Вэй Усянь вскинул голову так стремительно, что тут же искренне возненавидел сам себя. Запечатанный свиток был чуть влажным по краям от въедливой дождевой сырости, но облачная печать уцелела безупречно. Сичэнь писал, что дата ответного визита подтверждена окончательно: делегация Гусу Лань прибудет в Пристань Лотоса ровно через восемь дней. Он очень вежливо просил «не утруждать великий орден Юньмэн Цзян чрезмерной подготовкой и хлопотами», что, по скромному мнению Вэй Усяня, было самым издевательски бесполезным пожеланием за всю историю межклановой дипломатии. Он также писал, что нефрит восстановлен. И что Цзинъи, судя по всему, уже тайно готовится к встрече с юньмэнскими учениками, хотя вслух громко утверждает обратное, изображая оскорбленную добродетель. Уши Вэй Ина заалели, когда он прочитал слова Сичэня о том, что тот затосковал по их непринужденным беседам за чаем и что уже приказал купить для Вэй Ина тех засахаренных слив, которые так ему понравились. А потом шла последняя фраза. «Ванцзы будет сопровождать меня вместе с частью младших адептов. Он просил передать, что защитные талисманы, оставленные вам перед отъездом, следует обязательно заменить перед сезоном осенних ночных охот». Вэй Усянь смотрел на эти слова очень долго. За открытым окном монотонно шумел ливень. Где-то внизу, на залитой водой тренировочной площадке, Цзян Чэн снова на кого-то рявкал. В комнате пахло мокрым деревом, свежей тушью и пряными лотосовыми корнями из блюда, которое Вэй Усянь так и не доел. Ничего особенного в этих словах не было. Лань Ванцзы не писал ему лично и не спрашивал, как он спит или болит ли его рука. Не передавал абсолютно ничего такого, что нельзя было бы сухим, менторским тоном сказать любому случайному пострадавшему адепту. И именно поэтому Вэй Усянь вдруг понял, что ему отчаянно хочется расхохотаться. Или грязно выругаться. Или просто выйти под этот проливной дождь и стоять там до тех пор, пока вся эта тошнотворная нелепость в его голове не вымоется вместе с остатками здравого смысла. Вместо этого он очень, очень аккуратно сложил письмо, тщательно проглаживая сгиб большим пальцем. — Ты сейчас выглядишь так, словно тебя в жестоком бою только что победил кусок бумаги. Вэй Усянь медленно, словно нехотя, поднял глаза. В дверном проеме стоял Цзян Чэн. Он был насквозь мокрым — от плеч до тяжело отвисших темных рукавов, с которых на пол натекала лужа. Выражение его лица ясно давало понять — он стоит здесь уже достаточно давно, все видел и теперь испытывает гремучую смесь раздражения, братского подозрения и острого желания ударить кого-нибудь исключительно для восстановления порядка. — Ты не слышал о таком учении, как стук в дверь? — вздохнул Вэй Усянь. — Я стучал. — Наглая ложь. — Ты не услышал. Вэй Усянь небрежно бросил сложенное письмо на край стола, всем своим видом показывая, что оно не имеет ровным счетом никакого значения. — Чего тебе? Что-то случилось? — Матушка тебя ищет, — буркнул Цзян Чэн, стряхивая воду с волос. — Мастера принесли второй парадный наряд. Хотят примерить и подогнать полы. — Сделай милость, скажи ей, что меня смыло водой в озеро. — Я скажу ей, что ты прячешься в комнате, как последний трус. — Жестоко, шиди. Очень жестоко с твоей стороны. Цзян Чэн перешагнул порог, оставляя на досках мокрые следы, и остановился у самого окна, хмуро глядя на бушующую стену дождя. Несколько долгих мгновений он молчал. — Лани приезжают через восемь дней? — спросил он, не оборачиваясь. Вэй Усянь бросил короткий взгляд на письмо. — Да. — Сичэнь тоже? Вопрос прозвучал сухо. — В этом весь смысл. Было бы странно, если бы он не приехал. — Конечно. Цзян Чэн коротко кивнул, словно услышал ровно то, что ожидал, и эта информация не вызвала в нем ни малейшего отклика. Вэй Усянь не стал говорить вслух, что вместе с главой Лань приезжает и Ванцзы. Не потому, что собирался делать из этого тайну, это было довольно очевидно и так. Просто слова почему-то застряли где-то на полпути к языку, перекрыв горло. Но Цзян Чэн, как назло, всегда умел быть невыносимо, пугающе проницательным именно в те моменты, когда это было менее всего нужно. Он чуть повернул голову, глядя на брата исподлобья. — И Ханьгуан-цзюнь? — тихо спросил Цзян Чэн. Вэй Усянь отвел взгляд, чувствуя себя так, словно его поймали с поличным. — Да. — Понятно. И все, только это короткое, пустое «понятно», от которого Вэй Усяню вдруг стало невыносимо, удушающе тесно в собственной комнате. — Цзян Чэн… — Вэй Усянь подался вперед. — Не начинай. — Да я еще даже ничего не сказал! — Зато у тебя сейчас такое лицо, будто вот-вот скажешь какую-нибудь сентиментальную дрянь. — У меня лицо глубоко травмированного предстоящими свадебными примерками человека. Цзян Чэн только коротко дернул плечом, разворачиваясь обратно к дверному проему. По его спине, потемневшей от воды, струйками стекали капли, оставляя на полу длинные мокрые дорожки. — Шевелись давай, — буркнул он, не оборачиваясь. — Если опоздаешь, матушка заставит тебя мерить этот шелк прямо посреди двора под ливнем. Для пущего укрепления духа. — Злыдень ты, Цзян Чэн, — со вздохом поднялся со своего места Вэй Усянь, на ходу приглаживая растрепавшиеся волосы. — Чистокровный, неразбавленный злыдень. — Иди уже.

***

Второй парадный комплект оказался еще тяжелее и изысканнее первого. Слой за слоем плотный фиолетовый шелк ложился на плечи, сковывая движения, лишая привычной юньмэнской легкости и заставляя держать спину так, словно в нее вбили штырь. Мастера-портные суетились вокруг него, как напуганные воробьи: без конца закалывали булавками тяжелый подол, подгоняли полы, расправляли серебряную вышивку с лотосами. Мадам Юй следила за каждым их движением из своего кресла. Ее Цзыдянь время от времени холодно поблескивал в полумраке павильона, а короткие, резкие замечания заставляли портных бледнеть и кланяться еще ниже. Вэй Усянь стоял смирно, послушно поворачивался по первому требованию, шутил невпопад, чтобы разрядить обстановку, но мыслями был далеко — там, где в маленькой шкатулке пряталась обычная нить.