Под белыми облаками

Последние восемь дней оказались, пожалуй, самыми изматывающими. До этого момента вся подготовка к ответному визиту казалась чем-то глобальным, но все же размытым во времени: бесконечные каллиграфические свитки, письма, изнуряющие примерки, разговоры и фоновое недовольство мадам Юй, которое в Пристани Лотоса вообще давно воспринималось как естественное погодное явление. Теперь же каждый новый день обрел собственное, пугающе четкое лицо и отвратительную привычку ежечасно напоминать — Лани едут. За семь дней до приезда слуги принялись еще активнее натирать полы, полировать столовую утварь и ремонтировать мебель, про которую никто уж давно и не помнил. Вэй Усянь с самого утра честно пытался сделать вид, что просто прогуливается мимо, но совершенно «случайно» оказался у Восточного двора ровно в тот момент, когда оттуда выносили старые резные ширмы, выбивали пыль из свежих тростниковых циновок и проверяли, не разбухли ли деревянные рамы после затяжных дождей. Восточный двор обычно был тихим, затененным старыми ивами и почти пустым. Сюда традиционно селили самых почетных гостей, которых требовалось держать достаточно близко к главным павильонам в знак уважения, но не настолько близко, чтобы они могли наслаждаться звуками юньмэнских семейных перепалок после ужина. Теперь именно здесь собирались разместить Лань Сичэня. И, по всей логике распределения покоев, Лань Ванцзы тоже. Гости же должны где-то спать, ничего особенного. И все же Вэй Усянь застыл у резной арки входа так надолго, что старая тетушка Чжоу, руководившая уборкой, неодобрительно прищурилась. Она знала его с тех самых пор, как он семилетним сорванцом разбил в кладовой дорогущий кувшин с маринованными стеблями лотоса и попытался свалить вину на «очень подозрительный сквозняк». — А-Сянь, — громко окликнула она, уперев руки в бока. — Если ты пришел помогать, бери тряпку. Если пришел просто мешать — тоже бери тряпку, от тебя хотя бы будет польза. — Тетушка Чжоу, как вы можете так обо мне думать? — Вэй Усянь картинно прижал здоровую руку к груди. — Я вообще-то пришел проинспектировать безопасность почетных гостей великого ордена. — Безопасность почетных гостей многократно возрастет, если будущий супруг главы Лань перестанет путаться у нас под ногами. Двое младших слуг, пробегавших мимо с тюками чистого белья, прыснули со смеху. Вэй Усянь с оскорбленным достоинством принял из рук тетушки влажную ткань и ровно три минуты самозабвенно изображал человека, приносящего неоценимую хозяйственную пользу. На четвертой минуте он внезапно обнаружил, что трет одну и ту же резную полку непозволительно долго. На этой самой полке всего через неделю будут лежать чужие вещи. Белый шелковый пояс. Аккуратно свернутые талисманы с облачными рунами. Холодные ножны Бичэня. Он хлопнул тряпкой по дереву с такой силой, что в воздух поднялось облачко золотистой пыли, и тут же надсадно закашлялся. — Вот видишь, — удовлетворенно констатировала тетушка Чжоу. — Даже полка противится твоему присутствию. — У нас в доме у всех слишком много собственного мнения, — пробормотал Вэй Усянь, отбрасывая тряпку. Он задержался у арки еще на несколько долгих минут, слушая, как слуги спорят о том, под каким углом лучше поставить ширму с журавлями, как мальчишка-посыльный тащит ворох свежевыбитых подушек, как за стеной звонко перекликаются адепты. Это была самая обыденная, суетливая подготовка к приему. И все же с каждым вынесенным кувшином, с каждой расстеленной циновкой, с каждым настежь распахнутым окном воздух в Восточном дворе неуловимо менялся. Ожидание обретало вес. Оно пахло влажной древесиной, мыльным корнем и горькими травами, которыми натирали полы.

***

За шесть дней до приезда мадам Юй лично инспектировала главную площадь для официальной встречи делегации. Вэй Усянь был привлечен к этому действу принудительно, хотя вся его роль сводилась к тому, чтобы стоять ровно там, куда указывал кончик веера мадам Юй, вовремя поворачиваться и стараться не делать вид, что он умирает от скуки слишком откровенно. — Здесь будет стоять глава Цзян, — чеканила мадам Юй, указывая сложенным веером на центральную ступень перед главным залом. — Я — по правую руку. А-Чэн — на шаг ниже. Ты стоишь рядом с ним, но не смей прятаться за его плечом. — Я когда-нибудь прятался за плечом Цзян Чэна? — искренне возмутился Вэй Усянь. — В семь лет. Когда разбил нефритовую чашу отца в библиотеке. — Это была тактическая перегруппировка сил! — Это было позорное бегство с поля боя. Цзян Чэн, стоявший в паре шагов с таким напряженным лицом, будто церемониальная репетиция причиняла ему реальную физическую боль, коротко, зло хмыкнул: — Я тебя тогда все равно выдал. — Предатель с малых лет. — Я был кристально честным ребенком. — Ты был невыносимо занудным ребенком. — Тише! — ледяной тон мадам Юй мгновенно пресек перепалку. Они оба синхронно захлопнули рты. Мадам Юй величественно проплыла по ступеням, выверяя расстояние до главных ворот, бросила критический взгляд на крепления для вечерних фонарей и снова повернулась к ним. Золото на ее заколках хищно блеснуло в лучах солнца. — Гусу Лань будет смотреть на нас так же пристально, как мы — на них. Ланьлин Цзинь будет жадно ловить любые слухи о шероховатостях приема. Малые кланы только и ждут повода решить, что наш новый союз слабее, чем кажется. Поэтому вы оба будете вести себя так, будто выросли в приличном, уважаемом ордене, а не в лесу с дикими гулями. — Мы и так выросли в приличном ордене! — Тогда потрудитесь хотя бы изобразить это убедительно. Цзян Чэн отвернулся к озеру, но Вэй Усянь успел заметить, как у брата мелко дернулась мышца на скуле. Мадам Юй сделала вид, что ничего не заметила, и перешла к следующему пункту расписания: кто первым подает приветственный чай, кто из старейшин принимает ответные дары, какие адепты сопровождают старших Ланей в гостевой павильон. Слова текли одно за другим: порядок, дистанция, градус поклона, место, титулы. Вэй Усянь слушал, пока все это не начало сливаться в единый гудящий рой, от которого нестерпимо захотелось с разбегу нырнуть в прохладную речную воду. Но вдруг мадам Юй произнесла: — Цзэу-цзюнь войдет в ворота первым. На краткое, бесконечно малое мгновение Цзян Чэн перестал дышать, и Вэй Усянь это услышал. Может быть, потому что стоял совсем рядом и смотрел прямо на брата. А может быть, потому что за последние недели научился замечать слишком многое из того, что раньше пропускал мимо. Цзян Чэн тут же с преувеличенным раздражением одернул рукав, свел брови к переносице и сделал вид, что просто смертельно устал от церемоний. У него получилось почти безупречно. Почти. Вэй Усянь смотрел на его сжатые челюсти и подумал, что не он один волнуется перед этим визитом.

***

За пять дней до прибытия делегации Цзян Фэнмянь неожиданно позвал его пройтись вдоль берега. Такое случалось крайне редко. Не потому, что приемный отец был с ним холоден или отстранен — скорее наоборот. Но глава великого клана почти никогда не делал ничего без причины, даже если эта причина маскировалась под неспешную послеобеденную прогулку. Они шли бок о бок по длинному, прогретому солнцем деревянному мостку. На воде покачивались лодки с низкими тростниковыми навесами, мимо пробегали адепты, которые при виде главы мгновенно вытягивались по струнке и тут же пытались стрелять любопытными взглядами в сторону Вэй Усяня. Солнце стояло высоко, и водная гладь искрилась так ярко, что глазам становилось больно. — Рука больше не беспокоит? — негромко спросил Цзян Фэнмянь, глядя прямо перед собой. — Почти нет. — Юй-фужэнь сказала бы, что это никуда не годный ответ. — Именно поэтому вам я отвечаю честно. Цзян Фэнмянь тепло, чуть устало улыбнулся уголками губ. — А-Сянь. Вэй Усянь мгновенно внутренне подобрался. Когда Цзян Фэнмянь произносил его имя таким тоном — мягким, но отягощенным серьезностью, — за этим всегда следовало нечто важное. — Ты ведь понимаешь, что ответный визит — это лишь самое начало очень долгого пути? — Понимаю. Мадам Юй уже в красках расписала мне прелести печатей, свитков и острой необходимости держать спину прямо, даже если по дороге к алтарю предков меня будут избивать палками. — Она бывает излишне резка. — Она бывает права. Цзян Фэнмянь повернул голову и посмотрел на него с такой грустью, от которой Вэй Усяню всегда становилось невыносимо неловко. Гораздо проще было, когда на тебя орали. К крику он привык. — Этот брак не должен сделать тебя чужим для Юньмэн Цзян, — твердо сказал приемный отец. Вэй Усянь приоткрыл рот, чтобы выдать очередную легкую шутку, но слова вдруг застряли в пересохшем горле. — Отец… — Я знаю, что ты начинаешь отшучиваться, когда тебе тяжело, — перебил его Цзян Фэнмянь. Голос его оставался мягким, но в нем зазвучала сталь главы ордена. — Я вижу, как ты пытаешься делать вид, будто все происходящее — просто очередная масштабная неприятность, с которой нужно справиться. Но ты не обязан считать себя вещью. Трофеем, который один орден торжественно передает другому ради политической выгоды. От этой обезоруживающей прямоты под ребрами стало почти физически больно. Вэй Усянь опустил глаза на воду. Под мостком, глухо скрипя веслами, лениво проплывала лодка. Мальчишка, сидевший на самом носу, радостно махнул ему рукой и тут же получил звонкий подзатыльник от старшего за потерю равновесия. — Я знаю, — глухо отозвался Вэй Усянь. И тут же мысленно обругал себя. Получилось слишком поспешно и даже жалко. Цзян Фэнмянь это услышал, но давить не стал. — Лань Сичэнь — очень достойный человек, — произнес он после короткой паузы. — Да. — Он будет искренне стараться быть к тебе добрым. Вэй Усянь невольно усмехнулся, вспомнив мягкую улыбку Цзэу-цзюня. — У него это пугающе хорошо получается. Цзян Фэнмянь тоже улыбнулся, но его взгляд остался цепким и внимательным. — Доброта, А-Сянь, иногда бывает куда опаснее и разрушительнее прямого давления. Вэй Усянь вскинул голову. — Вы говорите так, будто пытаетесь меня о чем-то предупредить. — Я говорю так, будто не знаю, как правильно защитить тебя от того, что уже предрешено. Фраза повисла в горячем воздухе над водой. Вэй Усянь вдруг подумал, что перед ним сейчас стоит не просто великий заклинатель. Не просто глава ордена, просчитывающий политические ходы. Перед ним стоит отец, который видит ловушку, захлопнувшуюся вокруг его ребенка, понимает всю ее глубину, но не имеет права ее сломать и даже сам помогает навесить замок. — Я справлюсь, — твердо сказал Вэй Усянь, потому что не имел ни малейшего права сказать ничего иного. Цзян Фэнмянь медленно кивнул. — Знаю. Вэй Усянь отчаянно хотел пошутить, что в последнее время в этом доме слишком многие уверены в своих способностях «справляться». Но шутка скисла на языке как забродившее вино. Они дошли до самого конца мостка и немного постояли в тишине, глядя на то, как солнце путается в зелени дальних берегов. — А-Сянь, — снова заговорил Цзян Фэнмянь. — Во время визита Ланей… будь внимателен к А-Чэну. Вэй Усянь замер. Воздух в легких заледенел. — К Цзян Чэну? — Он лучше многих умеет выглядеть смертельно рассерженным именно тогда, когда на самом деле смертельно ранен. Слова были произнесены мягко и печально. — Вы знаете почему? — выдохнул Вэй Усянь. Это не было вопросом несмотря на вопрошающую интонацию. Цзян Фэнмянь долго, не мигая смотрел на искрящуюся воду. — Родители знают очень многое, А-Сянь. Даже тогда, когда их дети абсолютно уверены, что безупречно спрятали свои тайны. Это был почти прямой ответ. И одновременно — абсолютное отсутствие ответа. Вэй Усянь не стал расспрашивать дальше. Он просто не смог бы заставить себя произнести это вслух.

***

Казалось бы, вычищать, натирать и умащивать маслами было уже более нечего. Однако, за четыре дня до приезда Ланей в Пристани Лотоса развернулась такая грандиозная, сокрушительная генеральная уборка, которую без потерь пережили далеко не все. По крайней мере, один из младших учеников предпринял отчаянную попытку спастись от трудовой повинности, забившись на дно старой лодки под ворох полусгнивших рыболовных сетей. К несчастью для него, мадам Юй обнаружила беглеца кончиком своего веера еще до того, как мальчишка успел по-настоящему возгордиться собственной стратегической хитростью. Двое других адептов умудрились вдрызг разругаться прямо посреди двора из-за фундаментального вопроса: как правильно развешивать праздничные бумажные фонари? Один упрямо твердил, что нужно вешать «по-гусуланьски» — идеально ровно, строго по натянутому шнуру и на выверенном расстоянии друг от друга. Второй с пеной у рта доказывал, что это тоска смертная, а вешать надо «по-юньмэнски» — вольно, чтобы они качались на ветру, как живые золотистые капли. Вэй Усянь, лениво наблюдавший за этой драмой с перил боковой галереи, великодушно предложил третий, компромиссный путь — повесить их в таком первозданном, безумном беспорядке, чтобы Лань Цижэнь при одном взгляде на этот кошмар захотел немедленно выпить горького успокоительного и переписать все правила гостевого этикета. Предложение почему-то единогласно отвергли. — Ты совершенно не помогаешь, — раздался над ухом хмурый голос Цзян Чэна. Брат тяжело шагал мимо, нагруженный таким колоссальным количеством плотных свитков, что из-за них едва виднелся его подбородок. В темных фиолетовых одеждах, с недовольным лицом, он сейчас был пугающе похож на молодого главу клана, которого уже начали методично и жестоко наказывать за будущую власть. — Я вдохновляю, — не согласился Вэй Усянь, беззаботно качнув ногой. — Мое присутствие здесь — это чистый источник творческого подъема для масс. — Ты мешаешь. И твой «источник» сейчас мешает мне пройти, — Цзян Чэн с глухим стуком сгрузил свитки на лакированные перила и посмотрел на него исподлобья. На его лбу блестела испарина от жары и непрекращающейся суеты. — Если тебе действительно настолько некуда девать свою бродячую энергию, сделай хоть что-то полезное. Проверь список учеников, которые будут стоять в оцеплении у западных ворот. Вэй Усянь картинно округлил глаза, прижав руку к груди: — Ты доверяешь официальный список мне? Человеку, чье вдохновение ты только что оскорбил? — Нет, я тебе абсолютно не доверяю, — отрезал Цзян Чэн, утирая лоб рукавом. — Но если ты там что-нибудь испортишь, я хотя бы смогу на тебя наорать с чистой совестью и явной пользой для ордена. — Вот она, настоящая, неразбавленная братская вера. Давай сюда свой свиток. Он забрал тяжелую бумагу и, вопреки собственным привычкам, действительно вчитался в столбцы иероглифов. Ученики у ворот должны были стоять не просто для красоты. Обязанности расписали жестко: часть встречала саму делегацию, часть отвечала за лошадей, часть — за перенос вещей, а самые смирные должны были сопровождать младших гостей в их покои. Среди имен мелькали сплошь знакомые — почти все те самые вихрастые мальчишки, которые еще недавно со священным ужасом расспрашивали, правда ли, что Лани питаются древесной корой. Теперь этим сорванцам предстояло нацепить парадные ханьфу, вытянуться по струнке и ни в коем случае не опозорить Пристань Лотоса. Вэй Усянь вдруг почувствовал настоящую нежность к этим детям, к этому шумному двору. К тому, как весь Юньмэн сейчас изо всех сил пытался выглядеть строже, чище и достойнее — вовсе не потому, что им не хватало собственного достоинства, а потому, что они отчаянно не хотели дать холеным гостям ни единого повода усомниться в себе. — Так, вот здесь поменяй Ли Цзюня, — Вэй Усянь ткнул пальцем в середину списка. — Он слишком любопытный. Увидит этого несносного Лань Цзинъи, тут же забудет, что стоит на церемонии, и полезет расспрашивать про боевой фонарь. Цзян Чэн удивленно моргнул: — Ты что, правда проверил? Без шуток? — Я иногда бываю пугающе ответственным. — Удивительно. — Смотри не привыкни. Цзян Чэн забрал свиток, быстро пробежал глазами по исправленной строчке. — Ладно. Ли Цзюня поставим к лошадям. Там старшие конюхи, они его живо приструнят. — Там он тоже найдет кому задать три десятка дурацких вопросов. — Лошади Гусу — животные выдержанные, они его болтовню стерпят. В отличие от меня. Вэй Усянь звонко расхохотался. Цзян Чэн дернул уголком губ, почти улыбнувшись, и на несколько коротких мгновений все снова стало таким простым и понятным, как в детстве.

***

За три дня до приезда из Облачных Глубин прибыло короткое, подчеркнуто официальное подтверждение маршрута. Лань Сичэнь на этот раз почти ничего не писал от себя лично. Свиток содержал лишь формальную благодарность за подготовку, точный перечень сопровождающих лиц и расчетное время прибытия. Вэй Усянь зачитывал этот список вслух в главном зале, перед лицом приемных родителей и брата. Голос его звучал ровно, четко, без единой запинки: — Глава делегации — Цзэу-цзюнь, Лань Сичэнь. Сопровождающий — Ханьгуан-цзюнь, Лань Ванцзы. Младшие адепты — Лань Сычжуй, Лань Цзинъи, Сюй Цзинжоу, Шэнь Цзинсюй. Шестеро старших заклинателей. Двое гостевых учеников... Имена падали в звенящую тишину зала, как тяжелые камни в глубокий колодец. Цзян Чэн стоял рядом с таким безупречно каменным, застывшим лицом, что Вэй Усяню на секунду захотелось ударить его по плечу — просто чтобы проверить, живой ли он еще под этим фиолетовым шелком. Мадам Юй слушала внимательно, Цзян Фэнмянь оставался непроницаемо-спокоен. Никто не сказал ничего лишнего. Когда мадам Юй наконец велела разослать последние распоряжения и павильон опустел, Цзян Чэн так и остался стоять у стола, уставившись в пространство перед собой. — Ну? — негромко спросил Вэй Усянь, задерживаясь в дверях. — Чего застыл? — Ничего. — У тебя сейчас лицо человека, который изо всех сил сдерживается, чтобы не сказать мне какую-нибудь изощренную гадость. — Я жду, когда ты наконец перестанешь рассматривать этот несчастный свиток с таким видом, будто в нем скрыто заклинание бессмертия. Вэй Усянь опустил взгляд и только сейчас понял, что до сих пор намертво сжимает бумагу Гусу обеими руками. Он торопливо свернул свиток. — Просто проверял, точно ли они взяли Цзинъи. Без него наша встреча лишилась бы половины колорита. Цзян Чэн медленно повернулся к нему. Взгляд его был тяжелым, беспросветно уставшим. — Ты иногда придумываешь удивительно жалкие оправдания, Вэй Усянь. В этой фразе не было привычной злости — только глухая, свинцовая усталость. Вэй Усянь в ответ, несвойственно для себя, промолчал и подумал, что они оба все эти дни занимаются ровно одним и тем же — отчаянно прячутся за списками дел, обязанностями и дежурным раздражением. За всем, что можно выставить щитом между собой и теми настоящими вопросами, которые неотвратимо надвигались и требовали ответов.

***

За два дня до приезда Усянь все-таки не выдержал. Вязкая атмосфера Пристани Лотоса, пахнущая теперь идеальным порядком, начала душить его физически. Дождавшись полуденной жары, когда над дворами повисло марево, он угнал с причала самую легкую лодку и угреб далеко за изгиб берега — туда, где лотосы росли так густо, что сквозь их огромные зеленые листья почти не было видно чистой воды. С собой он прихватил кувшин вина и плетеную корзинку с острыми маринованными корнями лотоса, украденную с кухни. Лодка мягко покачивалась среди мясистых стеблей. Солнце плавилось над горизонтом, окрашивая воду в багровое золото. Вэй Усянь откинулся спиной на борт, закинул руки за голову, прикрыл глаза и честно попытался вообще ни о чем не думать. Разумеется, у него ничего не вышло. Через полчаса его лодка ощутимо вздрогнула от глухого удара — чужой деревянный борт бесцеремонно раздвинул заросли и врезался в его собственный. — Ну конечно, — выдохнул Вэй Усянь, даже не открывая глаз. — В этом ордене у человека не может случиться личной трагедии без благодарных зрителей. — У тебя не трагедия, а самый обыкновенный прогул, — Цзян Чэн перемахнул в его лодку так привычно, будто им снова было по двенадцать. — Я медитирую. Настраиваю меридианы. — С кувшином вина в обнимку? — Это особая, юньмэнская школа уединенных созерцаний. — Это позор юньмэнской школы. Цзян Чэн уселся на носу прямо напротив него и без малейшего зазрения совести вытащил из корзинки самый крупный кусок пряного корня. — Эй! — возмутился Вэй Усянь. — Это моя добыча. — Это плата за то, что я нашел тебя раньше, чем матушка заметила пропажу лодки. Считай, что спас тебя от Цзыдяня. — Ладно, справедливо. Ешь. Они долго сидели в тишине. Вокруг мягко шуршали листья под послеобеденным ветром, откуда-то издалека, с невидимых проток, доносилась протяжная песня рыбака. Липкое напряжение последних дней начало понемногу отпускать. — Цзян Чэн, — позвал Вэй Усянь, глядя на затухающее небо. — Ты думаешь... я изменился? Брат замер с куском лотоса у рта, подозрительно прищурился: — Это какая-то твоя ловушка? — Нет. — Тогда да. Изменился. Вэй Усянь сделал долгий глоток вина: — И как? Цзян Чэн нахмурился, тяжело подбирая слова. — Не знаю. Ты вроде точно такой же. Все так же шумишь, лезешь во все дыры. Но иногда... иногда у тебя становится такой вид, будто ты сидишь здесь с нами, а сам витаешь где-то далеко, подальше от Пристани. Внутри неприятно, холодно екнуло. — Это очень туманное объяснение, шиди. — Сам разбирайся, — огрызнулся Цзян Чэн. — Я тебе не праведный Лань, чтобы объяснять все красиво. — Лани красиво объясняют только то, почему ты в очередной раз неправ. — Вот в этом я с ними абсолютно солидарен. Смех угас так же быстро, как и вспыхнул. Цзян Чэн уставился на темнеющую воду. В сумерках его профиль казался высеченным из камня — груз грядущего долга сидел на его молодых плечах уже почти как готовое парадное ханьфу главы. — Ты ведь уедешь туда, — тихо, без прежней злости произнес он. — До свадьбы еще почти целый год. — Он пролетит — даже моргнуть не успеешь. — Я буду приезжать, — мягко сказал Вэй Усянь. — Гусу не на краю света. Цзян Чэн издал короткий, злой смешок: — Думаешь, старейшины Лань так легко будут отпускать супруга своего главы мотаться по чужим пристаням? Они решат, что теперь ты полностью принадлежишь им. Вот в чем дело. Маска окончательно слетела. Вэй Усянь с щемящей сердце тоской осознал — Цзян Чэн бесился все эти недели не только из-за Сичэня. Он бесился от глухого, отчаянного страха потери. От мысли, что комната Вэй Усяня однажды навсегда опустеет, его смех больше не будет звучать тут и там, а кто-то в далеких холодных горах станет считать его своим. — Я не вещь из брачного договора, Цзян Чэн, — твердо сказал Вэй Усянь. — Меня нельзя просто забрать и переставить в другой угол. — Знаю, — Цзян Чэн почти выплюнул это слово. А потом добавил еще грубее: — Просто сам не дай им повода решить иначе. Если ты там превратишься в бледный гусуланьский фарфор, клянусь, я приеду и разобью твою физиономию о белую стену. Вэй Усянь улыбнулся — так, как улыбался только дома, когда внутри становилось одновременно слишком тепло и невыносимо горько. — Ты сейчас почти прямым текстом сказал, что будешь скучать, шиди. — Я сейчас переверну эту лодку! — Обязательно передам Ханьгуан-цзюню, что глава Юньмэна не доверяет Облачным Глубинам и крайне обеспокоен сохранностью моей личности. — Только попробуй. — А Цзэу-цзюню передать? Цзян Чэн застыл на долю секунды, лодка между листьями лотоса будто в самом деле перестала качаться, а воздух сделался плотным, как застывший воск. Вэй Усянь тут же мысленно проклял свой язык. — Прости, — шепнул он. — Я не должен был. Цзян Чэн невыносимо долго молчал, упрямо глядя мимо борта. Потом потянулся к кувшину, сделал большой глоток вина и брезгливо скривился: — Отвратительное пойло. Кислое, как лекарство. У тебя всегда был на редкость мерзкий вкус. Это было спасением. И это было его своеобразным, тяжелым прощением. — Я обязательно вернусь, — снова произнес Вэй Усянь спустя паузу. Цзян Чэн так и не повернул головы. — Ты сначала уедь, — буркнул он. Когда они причалили к мосткам уже в глубоких сумерках, Цзян Чэн не стал отнимать остатки вина и не пригрозил доложить лекарю. Лишь бросил через плечо, ступая на скрипучие доски: — Если мать спросит, где ты шлялся — я тебя сегодня в глаза не видел. Вэй Усянь расплылся в улыбке: — Ты лучший брат в мире. — Худший брат в мире достался мне, — отозвался Цзян Чэн, скрываясь в темноте галереи. — Зато со мной никогда не скучно! — Вот в этом-то и заключается главная трагедия в моей жизни.

***

В последний день перед приездом Ланей Пристань Лотоса сделалась подозрительно красивой. Для Вэй Усяня это зрелище было едва ли не оскорбительным. Он слишком сильно любил и привык к ее привычной, живой беспорядочности, к вечным мокрым следам от босых ног на деревянных настилах галерей, к забытым в углах корзинам, к шумной ругани, к ученикам, которые вечно бросали тренировочные мечи где попало, и к озерным листьям, путающимся у самых причалов. Теперь же все вокруг сияло такой стерильной чистотой, будто мадам Юй лично обошла каждый уголок и пригрозила Цзыдянем каждой посмевшей осесть пылинке. Праздничные фонари висели идеально ровно. Гостевые павильоны были распахнуты настежь и тщательно проветрены. Каждая дорожка была вымыта до блеска. Даже ученики теперь ходили как-то слишком прямо, благонравно и тихо, отчего становились похожи на людей, которые совершили тайное преступление и теперь изо всех сил стараются не привлекать к себе внимания. — Жуткое зрелище, — вполголоса заметил Вэй Усянь, наблюдая с галереи, как несчастный Ли Цзюнь пытается идти чинно, размеренно и одновременно отчаянно путается в подоле собственного парадного ханьфу. — Зато приличное, — коротко отозвался шедший рядом Цзян Чэн. — Приличие в таких масштабах пугает меня куда больше, чем самая свирепая нечисть. Они остановились у главной галереи, откуда открывался отличный вид на ворота. Формально, если смотреть на солнце, до приезда делегации оставалась еще целая ночь и половина утра — времени вполне достаточно. А на деле — не оставалось почти ничего. Мадам Юй в этот день была необычайно молчаливой, и это глухое спокойствие тревожило обитателей Пристани Лотоса сильнее, чем если бы она кричала на весь орден разом. Цзян Фэнмянь лично проверил последние письма, принял финальный отчет от дозорных заклинателей и тихим приказом велел усилить патрулирование на водных путях — без демонстрации силы, скрытно и без лишнего шума. Большая политика не исчезала и не брала перерыв даже под свежевымытыми парадными фонарями. Вэй Усянь специально загрузил себя делами до самого вечера, хватаясь за любые поручения, лишь бы не оставлять себе времени на мысли. Почти получалось. Но когда суматоха наконец начала стихать и сумерки сгустились над озером, он вернулся в свои покои и первым делом открыл маленькую деревянную шкатулку. Разумеется, не для того, чтобы перечитывать письма Сичэня, конечно, нет. Он просто внушил себе, что перед завтрашним днем необходимо еще раз проверить состояние защитных талисманов. Внутри шкатулки, в идеальном, несвойственном ему порядке, покоились несколько аккуратно сложенных листов бумаги, стопка талисманов и обычная, шершавая лекарская нить. Этот хрупкий, бережно восстановленный порядок вещей он сам же безжалостно нарушал каждый раз, когда поднимал лакированную крышку. Вэй Усянь достал последнее письмо Сичэня. Он не собирался читать его целиком — лишь скользнул взглядом по началу, чтобы убедиться, что точно помнит час прибытия, затем пробежался по середине, где перечислялся состав делегации. И против собственной воли наткнулся на ту самую строку, возвращаться к которой не было совершенно никакой необходимости. «Ванцзы будет сопровождать меня…» Вэй Усянь медленно закрыл глаза. Завтра. Внутри, где-то глубоко в груди, вдруг стало слишком тесно. Завтра Лань Сичэнь снова улыбнется ему своей мягкой, обезоруживающей улыбкой, от которой всегда казалось, будто этот мир может быть капельку добрее и проще, чем он есть на самом деле. Завтра он, возможно, привезет восстановленный защитный нефрит, и Вэй Усяню наверняка придется снова шутить, пряча неловкость, про его хитрые дипломатические способы заставить беглого юньмэнца вернуться в Гусу. Завтра Цзян Чэн увидит его... и Вэй Усянь не знал, что окажется хуже: если брат безупречно сохранит лицо или если на какую-то долю секунды не сможет. А еще завтра Лань Ванцзы переступит порог Пристани Лотоса и окажется рядом не в своем Гусу, где каждый холодный камень и каждое правило играли на его стороне. Не среди привычных белых павильонов и безупречно белых одежд. Он войдет в Юньмэн — в эту влажную удушливую жару, в шум, суету, крики лодочников и вечное движение. В дом Вэй Усяня. От этой мысли по коже пробежал странный, колкий озноб. Словно два совершенно разных мира, которые ему до сих пор удавалось удерживать порознь хотя бы в собственной голове, завтра неизбежно столкнутся прямо посреди его двора. В дверь покоев тихо, деликатно постучали. — Войдите, — отозвался он, торопливо убирая руки от стола. На пороге показался Цзян Фэнмянь. Вэй Усянь тут же поднялся на ноги в приветственном поклоне: — Отец? — Сиди, сиди, — мягко остановил его приемный отец, проходя внутрь. — Я ненадолго. Он опустился на циновку напротив. Взгляд Цзян Фэнмяня на секунду задержался на открытой шкатулке, где на виду лежала нить и раскрытые письма, но он ничего не спросил и никак не показал своего удивления. И за это молчание Вэй Усянь был благодарен ему сильнее, чем мог бы выразить словами. — Завтра будет долгий и тяжелый день, А-Сянь, — негромко произнес глава ордена. — Я знаю. Обещаю, я буду вести себя прилично, насколько это вообще в моих силах. — Я пришел сказать тебе не только это. Вэй Усянь послушно замолчал. Цзян Фэнмянь смотрел на него, и в этот момент в его мягких глазах не осталось ничего от великого заклинателя или строгого главы клана — перед Вэй Усянем сидел человек, который когда-то давно привез в этот дом испуганного ребенка с разбитыми в кровь коленями и слишком живым, голодным взглядом. — Как бы ни сложилось ваше общее будущее дальше, — тихо, но с абсолютной ясностью произнес Цзян Фэнмянь, — всегда помни: Пристань Лотоса была и навсегда останется твоим родным домом. Горло Вэй Усяня мгновенно перехватило неприятным, удушливым спазмом. Он поспешно отвел взгляд к окну, за которым густела ночная озерная тьма. — Вы что, все сегодня сговорились и решили коллективно меня добить? — попытался он перевести все в шутку, но голос предательски дрогнул. Цзян Фэнмянь лишь понимающе улыбнулся. — Нет. Просто завтра для всех нас начнется совершенно новый этап. А перед большими переменами иногда бывает необходимо сказать вслух самые простые вещи. Простые вещи, как внезапно выяснилось на практике, переносились организмом куда хуже любых сложных политических интриг. — Я помню, Глава Цзян, — тихо ответил Вэй Усянь. — Вот и хорошо. Цзян Фэнмянь плавно поднялся с циновки. Уже у самого выхода он обернулся и добавил: — И постарайся выспаться. — Кажется, в этом ордене абсолютно все ополчились против моих многолетних привычек. — Иногда это бывает очень полезно для здоровья. Когда шаги приемного отца затихли в глубине коридора, Вэй Усянь еще очень долго сидел неподвижно в полумраке комнаты. Наконец он бережно убрал письма, талисманы и нить на место, закрыл крышку шкатулки, задул лампу и лег в постель. И, разумеется, не сомкнул глаз. За окном Пристань Лотоса наконец-то затихала. Не до конца — этот дом никогда не спал полностью, — но теперь в установившейся тишине отчетливо слышалось, как вода мерно, лениво ласкает потемневшие деревянные сваи причалов, как где-то далеко со скрипом покачивается привязанная лодка и как ночные насекомые прячут свои тонкие голоса в прибрежной траве. Вэй Усянь лежал с открытыми глазами, глядя в глухую темноту потолка, и думал. Завтра Пристань Лотоса снова зашумит, мадам Юй будет строить адептов у ворот, Цзян Чэн нацепит привычную маску ледяного раздражения, а сам Вэй Усянь будет смеяться слишком громко — просто для того, чтобы за этим шумом не слышать грохота собственных мыслей. До приезда Ланей оставалось еще несколько часов. И впервые за все эти долгие недели ожидания он с тихим ужасом признался себе — он так и не понял, кого из двоих братьев жаждет увидеть сильнее.