Под белыми облаками

Утром Пристань Лотоса встретила его вычищенной до какого-то почти неприличного, глянцевого блеска. Вэй Усянь осознал это еще до того, как разомкнул веки — по одной лишь звенящей, неестественной тишине, повисшей над всей округой. Обычно дом просыпался неохотно, шумно и лениво: сперва у самой воды сонно перекликались лодочники, затем со стороны кухни доносился грохот утвари, а там уже и младшие ученики, делая вид, будто чинно бредут на утреннюю тренировку, успевали трижды передраться и помириться по дороге. Только после этого суматошного ритуала день окончательно вступал в свои права. Сегодня же весь Юньмэн словно поднялся задолго до первых лучей солнца, одержимый единым безумным порывом — притвориться, будто Орден Цзян испокон веков жил в режиме непреходящей, парадной строгости. Сегодня дом замер в ожидании. Сквозь открытое окно тянуло запахом мыльного корня и едких полировочных масел. Деревянные мостки выскоблили с такой пугающей тщательностью, что теперь они влажно блестели в лучах утреннего солнца, словно начищенное зеркало. Парадные фонари вдоль главной анфилады висели так ровно, будто их выравнивали по натянутой струне под страхом немедленной казни. Ученики, затянутые в жесткие, хрустящие фиолетовые ткани, стояли на своих позициях молча. Никто не переминался с ноги на ногу, никто не чесал нос и не шептался. Вэй Усяня так и подмывало подойти к кому-нибудь и ущипнуть за щеку, просто чтобы убедиться, что под тканью юньмэнских ханьфу не прячутся подставные гусуланьские ученики. Даже речной ветер — обычно горячий, порывистый, швыряющий в лицо брызги — сегодня едва шевелил тяжелые полотнища знамен. От этой стерильной, неестественной тишины под ребрами начало неприятно тянуть. — Ли Цзюнь, — вполголоса бросил Вэй Усянь, останавливаясь у западной шеренги оцепления. — Сделай милость, моргни. Если гости войдут в ворота и увидят твое окаменевшее лицо, они решат, что в Юньмэне вспыхнула неведомая смертельная хворь. Мальчишка судорожно сглотнул. Капля пота медленно сползла по его виску, прячась за плотно затянутым воротом. — Вэй-шисюн, я просто стараюсь выглядеть... достойно. — Достойно — это когда у тебя прямая спина. А у тебя сейчас такое выражение, словно ты лично увидел, как Ханьгуан-цзюнь хлебает суп с красным перцем и не морщится. Шеренга едва заметно дрогнула. Послышался сдавленный, глухой смешок — живой, настоящий звук, от которого застывший воздух во дворе сразу стал чуть менее душным. Ли Цзюнь густо покраснел. — А он... приедет? — Кто? Суп? — Ханьгуан-цзюнь. Вэй Усянь опустил глаза и очень медленно, выверяя движение до миллиметра, разгладил невидимую складку на своем широком рукаве. — Согласно официальному списку делегации — да. Голос прозвучал абсолютно ровно и даже с нарочитым намеком на безразличие. Но Цзян Чэн, стоявший в пяти шагах от них, все равно повернул голову в его сторону, окинув излишне проницательным взглядом. Сам он был затянут в церемониальные одежды и причесан так туго, что казался монолитным куском темного камня. Его взгляд — цепкий, тяжелый, как удар — прошил Вэй Усяня насквозь. Цзян Чэн не сказал ни слова, но в этом молчании отчетливо читалось ядовитое: «Кого ты пытаешься обмануть?». Вэй Усянь стиснул зубы, собираясь огрызнуться, но не успел. — А-Сянь. Голос мадам Юй разрезал влажную духоту двора, как лезвие клинка. Вэй Усянь мгновенно развернулся на каблуках. — Госпожа. — Прекрати трепать языком и отвлекать учеников от их прямых обязанностей. — Я не отвлекаю. Я снимаю напряжение в рядах перед лицом заоблачных гостей. — Ты плодишь суету. — Суета — признак жизни, госпожа. После моего присутствия Лани покажутся им долгожданным избавлением. Фиолетовый шелк зашуршал — мадам Юй чуть повернулась в его сторону. Золото в ее волосах хищно сверкнуло на солнце. Ли Цзюнь рядом с Вэй Усянем вжал голову в плечи и перестал дышать. — Встань на свое место, Вэй Усянь. — Уже стою. — На правильное место. Он молча развернулся и зашагал к центральным ступеням главного павильона. Едва он поравнялся с Цзян Чэном, тот, даже не шевельнув губами, процедил сквозь зубы: — Потрудись сегодня не выглядеть так, будто тебя пять минут назад за шкирку вытащили из речной грязи. — А ты потрудись убрать с лица этот оскал и изобразить радость от встречи. — Я ее и изображаю. — Цзян Чэн, у тебя вид человека, который прямо сейчас мысленно избивает половину нашего оцепления. — Тебя я сейчас поколочу не только мысленно. Вэй Усянь едва не фыркнул в голос, но ледяной взгляд мадам Юй ощутимо мазнул по их спинам, и оба брата вытянулись в струнку так синхронно, словно их дернули за один шнур. Цзян Фэнмянь стоял на самом верху лестницы. Темно-пурпурное одеяние главы клана лежало на его плечах тяжелыми, плотными складками. Внешне он казался воплощением безмятежности, и только то, как его большой палец мерно, с силой вжимался в ткань рукава, выдавало напряжение человека, который с самого рассвета держал в голове сотни невидимых нитей из писем и протоколов. Мадам Юй замерла по правую руку от него. Ни единого лишнего движения. Холодное лицо, идеальная осанка, тяжелое серебро Цзыдяня на тонком пальце. Пока она стояла здесь, казалось, само солнце над Юньмэном не имело права светить ярче, чем ей того хотелось. Цзян Чэн занял место на ступень ниже. Вэй Усянь встал плечом к плечу с братом. Не в тени, не позади, не там, где можно было бы переминаться с ноги на ногу. Будущий супруг главы Гусу Лань обязан был стоять на виду. Плотная шелковая ткань липла к лопаткам. Жесткий воротник давил на кадык, мешая сглотнуть. Широкий пояс плотно стягивал ребра, и именно там, с правой стороны, Вэй Усянь, неожиданно для самого себя, фантомно и почти болезненно ощущал пустоту — место, где должен был висеть защитный нефрит. Он опустил правую руку, спрятав ладонь в глубоком рукаве, и кончиками пальцев нащупал там моток шершавой нити. Колючая шерсть под ногтями немного отрезвляла. Густой, вибрирующий звук дозорного горна ударил по перепонкам, разорвав утреннюю тишину. Двор не взорвался суетой, а сжался еще сильнее. Слуги бесшумными тенями влипли в стены боковых галерей. Ученики подались вперед, замирая. Воздух над прогретыми мостками вдруг сделался плотным от чужого присутствия: сухой стук копыт, шелест ткани, идеально синхронный, ровный ритм шагов. Делегация Гусу показалась в створе распахнутых ворот. Белая, ослепительно чистая линия, врезавшаяся в пестрый, сочащийся влагой и солнцем Юньмэн. Впереди, как и предписывал строгий протокол, шел Лань Сичэнь. Когда его белый сапог ступил на прогретые солнцем темные доски причала, Вэй Усянь вдруг подумал, что их разговоры в Гусу, а затем и недели переписки окончательно стерли границу, которая изначально их разделяла. Это был уже не просто далекий Цзэу-цзюнь, фигура с официальных портретов. Это был человек, чьи письма пахли горным ветром, который искренне о нем заботился, умел тепло и тонко шутить, оставаясь в безупречных рамках приличий. Сичэнь двигался спешно, но со своей естественной грацией. Он поднял взгляд на ожидающих его хозяев Пристани, и на его губах дрогнула мягкая, совершенно искренняя улыбка. На поясе мерно покачивался светлый нефрит. Вэй Усянь физически не мог разглядеть трещины на камне с такого расстояния, но память услужливо дорисовала ее сама, отозвавшись в груди ярким воспоминанием. Рядом, отставая от брата ровно на выверенные этикетом полшага, шел Лань Ванцзы. Если Сичэнь нес с собой спокойствие, то Лань Ванцзы нес абсолютный, звенящий холод. В Облачных Глубинах его отстраненность ощущалась будто бы органично, она была плотью от плоти белых мраморных стен и ледяных ветров. Но здесь, в густом, пряном от запаха лотосов и речной тины воздухе Юньмэна, его стерильная правильность резала глаз. Он казался куском чистого горного льда, который чудом не растаял под палящим южным солнцем. Ни единой лишней складки на ткани, ни малейшего взгляда в сторону. Вэй Усянь смотрел на его широкие белые рукава и буквально всей кожей, до зуда в ладони, ощущал, как чужие холодные пальцы стягивали окровавленный бинт с его руки. Как хрипло прозвучало короткое «себя тоже». Вся заготовленная с самого утра спасительная бравада мгновенно сгорела, оставив после себя лишь колючую сухость в горле. Лань Ванцзы поднял голову, и их взгляды встретились. В этом не было никакой магии. Двор не замер, вода не перестала плескаться о деревянные сваи. Просто среди десятков чужих лиц взгляд Ванцзы сразу и безошибочно нашел именно его, ударил взглядом прямо, тяжело. В нем не было ни радостного приветствия, ни вежливой формальности — только спрессованная, глухая тоска человека, который смотрит на то, к чему ему запрещено прикасаться, но не может заставить себя отвести глаз. От этой осязаемой прямоты Вэй Усяню захотелось одновременно отступить в спасительную тень колонны и сделать шаг навстречу, срывая протокольную дистанцию. Следом за двумя Нефритами величественно вышагивал Лань Цижэнь. Суровое лицо старейшины выражало такую брезгливую сосредоточенность, будто он уже успел мысленно составить подробный список вопиющих недостатков Пристани Лотоса, и теперь лишь чудом сдерживался, чтобы не зачитать его вслух прямо с порога. За ним двигались шестеро старших заклинателей — сдержанные, холодные, каждый — с мечом, чья рукоять стоила больше, чем весь улов местной деревни за год. Чуть позади шли младшие. Лань Сычжуй ступал так мягко и почтительно, что казался старше своих лет. Лань Цзинъи, напротив, шагал жестко, с таким багровым от напряжения лицом, словно ежесекундно вел неравный бой со своим желанием открыть рот. Сюй Цзинжоу держался прямой струной, а младший Шэнь Цзинсюй жадно, воровато стрелял глазами по сторонам, разглядывая блестящую воду и золотистые фонари. Резким пятном выделялись двое молодых учеников. Оуян Цзычжэнь при виде Вэй Усяня просиял так ярко, что едва не сбился с шага, вовремя прикусив губу. А вот Ло Цинь шел сгорбившись. Вэй Усянь заметил, как мальчишка судорожно дернул плечом, косясь на темную воду у мостков — его тело явно до сих пор помнило удар теневой плети у Балина. Слишком много чужих глаз. Слишком много людей. Цзян Чэн, стоявший вплотную, тяжело, с едва слышным скрипом подошвы перенес вес с одной ноги на другую. Для кого-то этот звук ничего не значил бы, для Вэй Усяня он прозвучал как натягиваемая тетива. — Дыши, — одними губами, не разжимая челюстей, выдохнул он. — За собой следи, — так же тихо, сквозь зубы огрызнулся брат. Ткань его рукава нервно дернулась. — Я выгляжу идеально. — Ты выглядишь так, словно сейчас прыгнешь в воду и уплывешь отсюда. — А ты — будто сейчас выхватишь Саньду и начнешь рубить их как капусту. — Значит, мы оба справляемся. Вэй Усянь почти улыбнулся. Но спасительная ухмылка так и не успела растянуть губы — процессия остановилась у самого подножия лестницы. Воздух уплотнился, запахи речной воды столкнулись с горным сандалом, и все привычные шутки вдруг показались Вэй Усяню жалким, картонным щитом перед тем, что сейчас стояло прямо напротив него. Цзян Фэнмянь сделал первый шаг к краю верхней ступени. Его голос разнесся над нагретыми досками двора — глубокий и низкий. — Цзэу-цзюнь, почтенный наставник Лань, Ханьгуан-цзюнь. Юньмэн Цзян приветствует гостей из Гусу. Лань Сичэнь склонился в поклоне идеальной глубины — в этом жесте сквозило безупречное уважение к главе принимающего ордена, но вместе с тем сохранялось незыблемое достоинство лидера собственного клана. — Глава Цзян, Юй-фужэнь. Благодарю за прием. Для Ордена Гусу Лань великая честь прибыть в Пристань Лотоса. Его голос ничуть не изменился со времен их последней встречи. Он оставался все таким же бархатистым, спокойным и умиротворяющим. Стоило Вэй Усяню услышать эти мягкие интонации, как колючая тревога, терзавшая его с самого рассвета, неохотно, но послушно отступила. В присутствии Сичэня всегда происходило нечто подобное. Он не пытался грубо развеять чужие страхи, не сокрушал их силой своей воли и не приказывал им исчезнуть. Словно само его нахождение рядом напоминало растревоженным мыслям, что они могут просто утихнуть. Тем временем мадам Юй обменялась церемонными приветствиями с Лань Цижэнем. — Надеюсь, почтенный наставник Лань благополучно перенес столь долгий и утомительный переезд, и дорога не доставила вам лишних хлопот. — Путь оказался вполне сносным, — сдержанно отозвался Лань Цижэнь, плавно поглаживая клиновидную бородку. — Должен признать, ваши люди проделали отменную работу, полностью очистив переправу у восточного побережья. Подобное признание из уст сурового старейшины Гусу граничило с высшей похвалой. Впрочем, судя по царственному, непроницаемому выражению лица мадам Юй, она приняла эти слова как нечто само собой разумеющееся. — Юньмэн Цзян всегда держит свои водные владения в строжайшем порядке. — Это заметно. Вэй Усянь едва сдержал искушение залихватски присвистнуть. Прозвучи в сухом тоне Лань Цижэня хоть капля искренней теплоты, и ткань мироздания наверняка разорвалась бы от столь вопиющего нарушения привычного хода вещей. Сичэнь мягко развернулся в его сторону. — Вэй-гунцзы. Искренне рад видеть, что вы пребываете в добром здравии. Все следовало строгому протоколу: чинно, взвешенно, безукоризненно правильно. И все же в глубине светлых глаз Первого молодого господина Лань ласково мерцало тепло, которое не нуждалось в переводе на язык сухих церемоний. Вэй Усянь послушно склонился, складывая руки перед собой. — Цзэу-цзюнь, боюсь, стараниями лекарей, их непреклонных угроз, горьких порошков и некоторых… чересчур заботливых людей у меня попросту не осталось иного выбора, кроме как пойти на поправку. Сичэнь едва заметно сощурился, и его губы тронула мимолетная улыбка. — В таком случае я бесконечно благодарен каждому из перечисленных вами средств. Никакой двусмысленности, ни единого лишнего или непозволительного слова. Но в этой короткой, брошенной полушутя фразе крылось нечто такое, от чего Вэй Усянь вдруг перестал ощущать под ногами отдраенные до блеска доски главного двора. Дело было вовсе не в том, что Сичэнь позволил себе лишнее. Напротив, он не отступил от рамок этикета ни на цунь. Однако само тепло его голоса казалось до странности знакомым, будто за прошедшие дни бесед в Гусу, а затем и почтовой переписки, между ними соткалась невидимая тропа. И по этой тропе теперь можно было без труда пройти наперекор условностям двух великих орденов, бесконечным поклонам и сотням настороженных чужих глаз. Вэй Усянь и сам толком не понял, как на его лице расцвела ответная улыбка. Не та привычная маска — широкая, наглая, за которой он так любил прятаться от невзгод, — а совсем иная: тихая и настоящая. — Цзэу-цзюнь, — негромко произнес он, — если вы продолжите говорить подобные вещи, я рискую возомнить, будто в Облачных Глубинах по мне действительно скучали. Сичэнь всмотрелся в него чуть пристальнее. Его мягкая улыбка никуда не исчезла, но стала глубже, обретая особенную выразительность, которую Вэй Усяню еще никогда не доводилось видеть при посторонних. — В Гусу без вас стало непривычно тихо, а вечерние прогулки потеряли былое очарование, — отозвался он. Практически невинно. Однако за спиной Вэй Усяня кто-то из юньмэнских младших адептов судорожно, со свистом втянул носом воздух, словно только что стал свидетелем невероятно личной сцены, подробности которой теперь непременно следовало разнести по всей резиденции. Сычжуй деликатно опустил глаза в пол. Цзинъи же густо покраснел — по всей видимости, подобное проявление душевной мягкости во время официального визита казалось ему прямым нарушением какого-нибудь неписаного правила благонравия. Вэй Усянь отчаянно заставлял себя отыскать в памяти какую-нибудь колкую шутку, чтобы вернуть разговор в безопасное русло, но язык внезапно отказался повиноваться. Сичэнь… будто действительно скучал по нему. Да и он сам, если быть до конца честным, все эти недели с нетерпением дожидался его писем, с первого взгляда узнавал летящий почерк, раз за разом перечитывал строчки, посмеивался над проделками Цзинъи и невольно представлял, как затихают в сумерках Облачные Глубины. И делал он это вовсе не из чувства долга, не из-за подписанного союза или грядущей свадьбы. Просто потому, что Сичэнь обладал удивительным даром оставаться рядом, даже находясь за сотни ли. Эта мысль согревала изнутри. Но почти сразу на нее навалилась тяжелая, удушающая тень. Ведь прямо подле него застыл Цзян Чэн. Вэй Усянь не смел повернуться к брату, но всем телом ощутил, как тот мгновенно превратился в монолитный кусок камня. Тот абсолютно затих. Так замирает человек, который нечаянно уловил слова, предназначенные отнюдь не для его ушей, но вопреки всему примерил их на себя. А чуть дальше, укутанный в ледяное безмолвие белых одежд, стоял Лань Ванцзы. Он не произносил ни слова, лишь молчал, по своей обыденности. Однако Вэй Усянь физически ощутил это молчание — весомое, острое, словно его осязаемо положили им обоим на раскрытые ладони. В нем не было упрека. Там затаилось нечто куда более неприятное: смятение человека, который понимал, что не имеет на него ни малейшего права. Вэй Усянь не выдержал этого давления и первым поспешно отвел глаза. — Что ж, — проговорил он, силой возвращая голосу прежнюю звенящую легкость, — в таком случае мне придется во время следующего визита прихватить в Облачные Глубины что-нибудь до крайности шумное. Исключительно ради восстановления пошатнувшегося равновесия. — Боюсь, вы уже оставили там более чем достаточно, — с мягкой иронией парировал Сичэнь. Лань Цижэнь крайне медленно, с величественным неодобрением повернул голову в их сторону. Вэй Усянь тут же чинно прижал ладонь к ладони, принимая вид примерного послушника, который отродясь не ведал, что такое проказы. — Разумеется, я имею в виду исключительно в хорошем смысле, почтенный наставник Лань. — Я глубоко сомневаюсь, что применительно к вам подобные уточнения вообще имеют право на жизнь, — ледяным тоном отрезал Лань Цижэнь. Сичэнь едва заметно склонил голову, пряча в складках высокого ворота понимающую улыбку. И эта его крохотная, почти неуловимая попытка сдержать смех неожиданно показалась Вэй Усяню настолько живой и человечной, что в его груди вновь разлилась волна тепла. То был не огонь, не тот яростный, пугающий, безрассудный жар, который лавиной вскипал в его жилах всякий раз, когда рядом оказывался Лань Ванцзы. Это было совершенно иное чувство. Спокойное, баюкающее тепло надежной ладони, опустившейся на плечо, уютный свет в окне дома, куда тебе всегда позволено вернуться. Человек, подле которого подсознательно хотелось стать чуточку лучше, чище и благороднее, чем ты обычно бываешь в своей суматошной жизни. Вэй Усянь пока еще не знал, какое имя подобрать этому чувству. И потому малодушно решил оставить все как есть, никак его не называя. Однако, искренне улыбаясь Сичэню, краем глаза он продолжал неотрывно фиксировать силуэт Лань Ванцзы. Тот по-прежнему недвижимо застыл поодаль, скованный своим глухим, непроницаемым молчанием. И почему-то именно это ледяное безмолвие отзывалось в сжимающемся сердце Вэй Усяня стократ громче, нежели ласковая и открытая улыбка будущего супруга. Затем наступило мгновение, которое со стороны наверняка показалось остальным совершенно будничным и ничем не примечательным. Сичэнь просто перевел взгляд на Цзян Чэна, только и всего. Однако Вэй Усянь, слишком давно и пристально наблюдавший за ними обоими, сразу заметил, как у главы Лань на полмгновения перехватило дыхание. Тонкие пальцы Сичэня судорожно сжали ткань широкого рукава и тут же бессильно отпустили шелк. Улыбка осталась на его губах, став даже как будто еще мягче, но в этой мягкости внезапно проступило что-то пугающе неподвижное — точно ледяная корка, сковавшая глубокую воду. — Цзян-гунцзы, — негромко произнес Сичэнь. Цзян Чэн склонился в таком безупречном поклоне, что любой суровый наставник из Облачных Глубин прослезился бы от гордости, если бы Ланям вообще было дозволено проявлять подобные чувства. — Цзэу-цзюнь. Два сухих титула, два церемонных поклона. Две глубокие, кровоточащие раны, которые попытались наспех прикрыть плотной вуалью этикета. Для всех присутствующих это был лишь обычный, ни к чему не обязывающий обмен приветствиями между наследником Пристани Лотоса и главой Ордена Гусу Лань. Но для Вэй Усяня этот звук отозвался сухим щелчком тонкой трещины, которую он теперь, к своему несчастью, больше не мог развидеть и расслышать. Мадам Юй на них не смотрела — принципиально, упорно глядя мимо. Однако ее ладонь, покоившаяся на эфесе, замерла. Застыла слишком неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в серебро Цзыдяня. Цзян Фэнмянь, проявив чуткость, мягко перевел общую беседу в иное русло: — Дорога была долгой и трудной. Прошу дорогих гостей проследовать в подготовленные для них павильоны и немного отдохнуть. О делах же мы сможем без лишней спешки поговорить после полудня. — Вы чрезвычайно предусмотрительны, глава Цзян, — отозвался Сичэнь. Голоса вновь обрели привычное, мирское звучание. Застывший мир неохотно, но верно зашевелился и двинулся дальше. И только Вэй Усянь заметил, что за все это время Цзян Чэн больше так ни разу и не поднял глаз.

***

Первые несколько минут официальная церемония кое-как держалась в рамках формальных обязательств. Ровно до тех пор, пока Лань Цзинъи не наткнулся взглядом на Ли Цзюня. Юньмэнский мальчишка, в свою очередь, мгновенно признал в нем того самого знаменитого героя из рассказов о боевом фонаре и просиял настолько опасной, лукавой улыбкой, что Вэй Усянь мысленно распрощался с остатками достоинства обеих сторон. — Лань-гунцзы, — с такой ангельской невинностью, в которую не уверовал бы даже слепец, заговорщически прошептал Ли Цзюнь, когда младших адептов повели вдоль боковой галереи. — Спешу заверить, у нас в Пристани Лотоса все фонари подготовлены особенно надежно. С большим запасом прочности. Цзинъи мгновенно вспыхнул до самых ушей. — Я бы посмотрел на вас, когда вы будете стоять на пороге верной гибели! — Да я ведь ничего такого и не говорил. — Ваше лицо сказало все за вас! — А вот Вэй-шисюн утверждает, будто у меня лицо исключительно честного человека. — В его устах это отнюдь не комплимент! Сычжуй деликатно и тихо кашлянул в кулак, взывая к благонравию друга. Оуян Цзычжэнь из последних сил прикусил губу, отчаянно борясь за ускользающую честь благовоспитанного наследника. Шэнь Цзинсюй с неподдельным, живым любопытством переводил взгляд с Цзинъи на Ли Цзюня, пока Сюй Цзинжоу не наградил его тяжелым, предупреждающим взором. Шедший чуть позади Ло Цинь тоже, казалось, едва сдерживал улыбку, но пока не решался выказать ее открыто. — Цзинъи, — негромко, но весомо обронил Лань Цижэнь. Одного лишь строгого упоминания имени старейшиной хватило, чтобы юный Лань вытянулся в струнку, став прямее ближайшей деревянной колонны. Практически одновременно с другого конца двора донеслось ледяное: — Ли Цзюнь. Юньмэнский адепт в то же мгновение побледнел, растеряв всю свою спесь. Вэй Усянь склонил голову, пряча довольную ухмылку в высоком вороте. Два разных ордена, две совершенно непохожие школы, а результат один и тот же: молодежь с поразительной скоростью вспоминала, что у человеческой жизни имеются вполне осязаемые границы. Проходя мимо Вэй Усяня, Сычжуй склонился в поклоне чуть дольше и теплее, нежели того требовал строгий этикет. — Вэй-гунцзы. — Сычжуй, — вполголоса отозвался тот, заговорщически подмигнув. — Приглядывай за Цзинъи. Фонари в Юньмэне таят в себе куда больше опасностей, чем может показаться на первый взгляд. Шедший следом Цзинъи, разумеется, все услышал. — Я вообще-то тоже вас слышу! — Вот и чудесно, значит, от долгой дороги твой слух ничуть не пострадал. Сычжуй все-таки не выдержал и мягко улыбнулся. Почувствовав на себе очередной тяжелый взгляд Лань Цижэня, вся троица разом замолчала. Вэй Усянь с самым невинным видом сложил руки на груди. Старейшина Лань подозрительно прищурился. Вэй Усянь мысленно рассудил, что если суровый старик не разразился гневной нотацией в первые же пятнадцать минут встречи, то этот день уже можно смело считать чертовски удачным. — Вэй-гунцзы, — негромко позвал Сычжуй, когда сутолока вокруг на мгновение укрыла их от бдительного взора старших. — М-м? — Вы… действительно очень хорошо выглядите. Слова были произнесены с такой обезоруживающей, чистой искренностью, что Вэй Усянь на секунду даже растерялся, а затем шутливо прищурился: — Сычжуй, ты сейчас просто пытаешься проявить вежливость или деликатно намекаешь, что в обычные дни я выгляжу гораздо хуже? — Я… — юноша смущенно запнулся, и подле него тут же оживился Цзинъи. — Обычно — гораздо хуже! — Цзинъи! — А что? Он же сам спросил! Вэй Усянь театрально прижал руку к сердцу. — Вот она, хваленая, неподкупная честность Ордена Гусу Лань. Я тронут до самых глубин души. Сычжуй выглядел так, словно готов был прямо сейчас извиниться за неделикатность всего своего ордена разом. Цзинъи же, напротив, сиял с таким видом, будто считал собственную правоту лучшим оправданием любой дерзости. От этих препирательств в груди у Вэй Усяня разлилось привычное, щемящее тепло — точно такое же, как во время его пребывания в Облачных Глубинах. Простое и безопасное. — Я искренне рад, что вы приехали, — уже гораздо тише, без прежнего паясничанья добавил он. Сычжуй ласково улыбнулся: — Мы тоже, Вэй-гунцзы. — Не говори за всех, — проворчал Цзинъи, хотя вышло это у него слишком поспешно и неуклюже. — Особенно — за тебя? — невинно уточнил Вэй Усянь. Цзинъи возмущенно выкатил глаза, явно собираясь разразиться бурной тирадой, но в этот момент Лань Цижэнь вновь повернул голову в их сторону. Вся троица мгновенно приняла благонравный вид мужей, погруженных исключительно в обсуждение высоких межклановых таинств. Вэй Усянь мысленно пообещал себе, что если умудрится дожить до вечера, то обязательно расскажет Цзян Чэну, что адепты Гусу Лань умеют выражать свои чувства столь же неумело, как и лгать.

***

Процессия чинно двинулась в сторону гостевых павильонов. Соблюдая формальные правила, впереди шли Цзян Фэнмянь и мадам Юй, сопровождающие Лань Сичэня. Лань Цижэнь следовал чуть поодаль, на ходу обмениваясь короткими, сухими замечаниями со старшими заклинателями Гусу. Цзян Чэну, как наследнику, надлежало контролировать процесс размещения и лично следить, чтобы не возникло ни единой заминки. Вэй Усяню официально тоже полагалось присутствовать, однако от него требовалось лишь безмолвно дополнять общую картину, не вмешиваясь в происходящее. Конечно, последнее условие явно придумывали люди, которые знали Вэй Усяня лишь понаслышке. Он неторопливо шагал по деревянным настилам, которые еще вчера адепты усердно натирали пахучими травами, и краем глаза ловил то, как именно Лани смотрят на Юньмэн. Разумеется, они не вертели головами во все стороны, как сделали бы юньмэнцы, окажись они в Облачных Глубинах, их взгляды оставались сдержанными, едва уловимыми, скользящими по касательной. Но они все равно подмечали все: и темную водную гладь под мостками, и огромные, сочные листья лотосов, и адептов, чьи движения были слишком живыми и порывистыми для столь чинного эскорта. Их взоры скользили даже по цветным лентам, которые кто-то забыл убрать со двора, оставив сушиться на дальних настилах, виновному бедолаге явно предстояло очень скоро горько пожалеть об этой оплошности перед лицом мадам Юй. Лань Ванцзы оказался рядом как-то незаметно. Не то чтобы это выглядело намеренным шагом, но и чистой случайностью назвать это не поворачивался язык. — Дорога была долгой? — негромко спросил Вэй Усянь, упорно глядя строго перед собой. — Терпимой. — Знаете, Ханьгуан-цзюнь, в Юньмэне словом «терпимая» обычно величают самую беспросветную скуку. Повисла короткая, весомая пауза. — Тогда — скучной. Вэй Усянь едва не сбился с шага от неожиданности. Это ведь… это ведь было чем-то, поразительно похожим на шутку. И прозвучало это от самого Лань Ванцзы. Похоже, небосвод сегодня действительно вознамерился проверить его душевное равновесие на прочность. — Ханьгуан-цзюнь, — протянул он, чуть повернув голову к спутнику, — вы пугающе быстро перенимаете дурные привычки. Ванцзы удостоил его мимолетным взглядом. — У кого? Голос его оставался столь безупречно ровным, что Вэй Усянь не сразу сумел распознать, дразнят его или говорят всерьез. А когда до него дошло, что это, возможно, была осознанная колкость, спасаться шутками стало уже поздно — сердце предательски пропустило удар, совершив нечто совершенно непозволительное для примерного заклинателя. — У людей с крайне сомнительной репутацией, — хмыкнул он. — Мгм. — И как это понимать? Как согласие? — Как наблюдение. Вэй Усянь негромко фыркнул, но привычный смех вышел каким-то приглушенным, потеряв половину своего задора. Они шли плечом к плечу — не настолько близко, чтобы это сочли вопиющим нарушением приличий, но достаточно, чтобы ощущать чужое присутствие каждой клеточкой тела. Между ними оставался ровно тот зазор, который требовал строгий протокол, чужие бдительные взгляды и, наконец, само имя Сичэня, чья белоснежная фигура маячила впереди у поворота галереи. И все же этого физического пространства внезапно оказалось катастрофически мало. Вэй Усянь чувствовал это не разумом, а самим телом. Заклинатели высокого уровня всегда безошибочно улавливали чужую духовную силу. Без этого чутья на первой же серьезной ночной охоте невозможно было бы отличить живую, чистую ци от ядовитой скверны, распознать защитный барьер или отделить сильного заклинателя от пустого хвастуна. Цзян Чэн для Вэй Усяня с самого детства ощущался резким, покалывающим грозовым разрядом — родным, колючим, вспыхивающим даже в моменты полного покоя. Мадам Юй всегда пульсировала туго натянутой струной, опасной уже тем, что в любое мгновение она могла со свистом рассечь воздух и отрубить пару неугодных голов. Лань Сичэнь воспринимался ровным, глубоким и теплым светом, от которого взбудораженные меридианы сами собой вспоминали о размеренном покое. Но духовная сила Лань Ванцзы была соткана из совершенно иной материи. Дело было не в том, что она превосходила остальные мощью или яркостью — силу ци не измеряли столь грубыми величинами. Просто была настолько… притягательной, что собственная ци Вэй Усяня трепетала и отзывалась сама по себе, задолго до того, как он успевал мысленно приказать ей следовать порядку. От этого внезапного резонанса ци Вэй Усянь едва заметно сбился с шага. Совсем чуть-чуть, на один лишь цунь, но Лань Ванцзы заметил мгновенно. — Рука? — спросил он. Обычная, практичная забота заклинателя, ничего большего. Но у Вэй Усяня почему-то судорожно сжалось горло, словно этот будничный вопрос таил в себе слишком многое. — Почти зажила, — отозвался он. — Ваши наставления, переданные через Цзэу-цзюня, оказались более чем строгими. — Недостаточно. — Что? — Будь они достаточно строгими, вы бы им следовали. Вэй Усянь изумленно уставился на него. Лань Ванцзы продолжал смотреть только вперед, его лицо хранило ледяное спокойствие, а голос оставался бесстрастным. И лишь пальцы, покоившиеся у края широкого рукава, едва заметно сжались — и Вэй Усяня пронзило осознание, что этот странный, подспудный внутренний отклик ци накрыл их обоих. Духовная сила Лань Ванцзы на миг сделалась еще холоднее и острее. Она не вспыхнула яростно, не потянулась к нему осязаемым шлейфом — Ханьгуан-цзюнь владел собой столь безупречно, что мог бы, казалось, подчинить своей воле даже собственное дыхание, реши оно выдать его тайны. И все же воздух вокруг него стал плотнее, а их духовные токи переплелись слишком тесно, чтобы это можно было списать на простую случайность. Вэй Усяню до смерти захотелось отшутиться. Очень захотелось, но нужные слова упрямо не шли на ум. И это было уже по-настоящему пугающе. — Ханьгуан-цзюнь, — выговорил он наконец, отчаянно силясь придать голосу привычную беззаботность, — вы едва успели переступить порог моего дома, а уже принялись неусыпно следить за моим поведением? — Нет. — А звучит будто бы да. Повисла недолгая тишина. — Прошу. Вэй Усянь осекся и замолчал. Лань Ванцзы так и не повернулся к нему. И именно поэтому короткое слово ударило куда сильнее хлесткой пощечины. То был не приказ, не строгое наставление старейшин и не холодное «вам надлежит». Это была искренняя, обнаженная просьба. Вэй Усянь отчетливо понял, что если прямо сейчас позволит себе какую-нибудь глупую колкость, то легче не станет — станет лишь стократ хуже. — Хорошо, — ответил он гораздо тише, растеряв весь свой запал. — Раз уж сам Ханьгуан-цзюнь просит … Лань Ванцзы на мгновение опустил взгляд — но не на его лицо, а ниже, к запястью, где еще совсем недавно белели слои медицинских бинтов. Затем его взор скользнул к сиротливо пустующему месту на поясе Вэй Усяня — туда, где тот и сам весь день фантомно ощущал отсутствие светлого нефрита. В его коротком взгляде не было ни упрека, ни просьб. Лишь глубокая память о том, что он лично видел эту рану, и помнил о ней гораздо больше и детальнее, чем следовало бы человеку, которому до этого нет никакого личного дела. Вэй Усянь попытался вздохнуть полной грудью, но воздух застрял в легких, и он почти разозлился на себя за эту слабость. — Ханьгуан-цзюнь, — поспешно уходя на проторенную дорожку паясничанья, протянул он, — если вы продолжите так пристально рассматривать мою многострадальную руку, она из чистого уважения к вашему статусу снова начнет болеть. — Не нужно. — Это вы сейчас моей руке приказываете или мне? — Вам. — Какая поразительная строгость. Знаете, я по ней даже немного тосковал. Лань Ванцзы промолчал, но Вэй Усянь подумал, что это безмолвие не было пустотой. В нем крылся тот самый ответ, который человек дает лишь тогда, когда не может позволить себе роскошь облечь его в слова. Слишком много для простых собеседников, слишком мало для откровенного признания — ровно столько, чтобы Вэй Усянь вновь ощутил себя балансирующим на самом краю опасного, головокружительного обрыва. — Вэй-гунцзы, — наконец негромко произнес Лань Ванцзы после долгого молчания. — М? — Юньмэн вам очень идет. Прозвучало почти официально, словно он делился скупым наблюдением о погоде, особенностях местного ландшафта или правильном расположении защитных талисманов на переправах. Будь у Вэй Усяня такая возможность, он бы остановился как вкопанный. Но они двигались в ровном строю, впереди плыли белоснежные одежды старших, позади чинно шагали младшие, а вокруг них нерушимой стеной высился весь церемониальный порядок двух орденов. И потому он лишь слегка повернул голову. — Ханьгуан-цзюнь сегодня прямо-таки смертельно опасен, — выдохнул он совсем тихо. — Сперва шутит, затем осыпает похвалами… Что же дальше? Неужели вы снизойдете до того, чтобы разделить со мной кувшинчик «Улыбки Императора»? — Нет. — Ну вот, теперь я вас узнаю. Однако биение растревоженного сердца почему-то совсем не спешило возвращаться к привычному ритму. Шедший впереди Цзян Чэн резко обернулся к слуге, намереваясь что-то уточнить, и Вэй Усянь тут же, повинуясь инстинкту, отступил на полшага в сторону, укрываясь в спасительной тени. Лань Ванцзы тоже словно бы невзначай замедлил ход, позволяя младшим адептам пройти чуть вперед. Ровным счетом ничего не произошло. И только меридианы Вэй Усяня еще очень долго, до самых сумерек, отчетливо ощущали фантомное присутствие чужой духовной силы — чистой, сдержанной и каждый раз так пугающе сильно отзывавшейся в его собственном теле.