Под белыми облаками

Возле гостевых павильонов удушливая атмосфера вновь сомкнулась над ними. Слуги чинно склонялись в приветствиях, старшие заклинатели один за другим получали свои комнаты, а младших адептов без лишнего шума увели в боковой двор, где в общей комнате для них уже заблаговременно разложили свежие циновки и приготовили воду для умывания. Лань Цижэнь скупо и коротко одобрил предложенный порядок размещения — судя по горделивому выражению лица тетушки Чжоу, это мимолетное кивание она зачла как свою грандиозную личную победу над всем кланом Гусу. Самого же Сичэня должны были проводить в главный гостевой павильон. На мгновение рядом с главой Лань оказался Цзян Чэн. Вышло это из-за сущей нелепицы — один из старших заклинателей Гусу обратился с вопросом о расстановке стражи у восточного выхода, Цзян Фэнмянь обернулся к супруге, слуга растерянно замялся, и Цзян Чэн, как и подобало законному наследнику, решительно шагнул вперед, дабы лично указать посты для людей Юньмэна. Со стороны это выглядело абсолютно естественно, правильно и в рамках распределенных обязанностей. И все же Вэй Усянь, застывший чуть поодаль, явственно ощутил, как воздух вокруг них сделался опасно разреженным. — Старшие заклинатели Гусу могут с полным удобством расположиться в северном флигеле. Там гораздо ближе к воде, но защитный контур мы обновили буквально вчера. — Премного благодарен, Цзян-гунцзы, — мягко отозвался Сичэнь. Они стояли друг напротив друга — достаточно близко, чтобы переговариваться полушепотом, но при этом оставаясь на виду у всех. Между ними невидимой стеной высились слишком многие правила, слишком многие чужие ожидания и слишком многие разделявшие их годы. Сичэнь смотрел на Цзян Чэна с той неизменной, безупречно вежливой мягкостью, которую неосведомленные люди всегда принимали за абсолютное, нерушимое спокойствие. Вот только Вэй Усянь, знавший изнанку этого фасада, отчетливо видел, как по этой идеальной стене прямо сейчас разбегаются едва заметные трещины. — Юньмэн подготовился к нашему визиту с исключительным тщанием, — заметил Сичэнь. — Мадам Юй не терпит ни малейшей небрежности, — отозвался наследник ордена. — Я помню, — едва уловимо выдохнул глава Лань. Цзян Чэн на мгновение застыл, словно натолкнулся на невидимую преграду. Сичэнь, похоже, и сам тотчас осознал, что сорвавшееся с губ признание было лишним. Это короткое «я помню» относилось отнюдь не к одной лишь суровости Пурпурной Паучихи. Оно призраком взывало к прохладным коридорам Облачных Глубин, к образу юного, колючего Цзян Чэна, который до зубовного скрежета ненавидел каждое замечание наставников, но вопреки всему упрямо становился лучшим среди сверстников. Оно напоминало о чужих строгих правилах, о бесконечных совместных занятиях и о тех далеких временах, когда они еще могли по-настоящему стоять плечом к плечу, без разделяющей их бездны целого мира. — С тех пор утекло слишком много лет, — произнес Сичэнь еще тише. Цзян Чэн медленно повернул к нему лицо, и его взгляд сделался колючим. — Достаточно много для того, чтобы все это окончательно перестало иметь хоть какое-то значение. Его голос звучал подчеркнуто ровно. Слишком ровно для человека, у которого внутри ничего не горит. Сичэнь принял этот жестокий удар без единого движения, и лишь ткань его широкого рукава натянулась от судорожно сжавшихся пальцев. В это мгновение Вэй Усянь увидел перед собой не безупречного главу великого ордена, а глубоко уязвленного человека, который без труда расслышал все, что осталось сокрыто между строк. Ты выстоял под гнетом долга. Я тоже выстоял. И что, скажи на милость, нам теперь делать с этой выжженной пустыней? Сичэнь явно порывался что-то ответить — это было заметно по тому, как мимолетно дрогнули черты его лица, улыбка сделалась натянутой, а во взгляде проступила глубина, совершенно непозволительная для светской беседы. — Некоторые вещи, — проговорил Сичэнь до того тихо, что расслышать его мог лишь тот, кто и так ловил каждый отзвук его голоса, — вовсе не перестают быть значимыми только оттого, что безжалостное время идет вперед. Цзян Чэн медленно, тяжело поднял на него глаза. Вэй Усянь явственно почувствовал, как по его собственной спине пробежал ледяной мороз, хотя день дышал знойным юньмэнским теплом. — Цзэу-цзюнь, — в голосе Цзян Чэна явственно звякнуло куда больше холодной стали, нежели должного почтения, — мы с вами сейчас по-прежнему обсуждаем вопросы размещения гостей? Сичэнь на секунду замкнулся в себе, возвращая привычную маску. — Разумеется. Северный флигель нас полностью устроит. Эти слова прозвучали с бесчеловечным, убийственным равнодушием. — А-Чэн, — негромко, но поразительно вовремя окликнул сына Цзян Фэнмянь. Цзян Чэн послушно и поспешно отвернулся от собеседника. — Да, отец. Напряженная мизансцена мгновенно рассыпалась. Слуги вновь засновали вокруг, старшие заклинатели чинно потянулись в сторону северного крыла резиденции, Сичэнь обменялся еще парой дежурных фраз с мадам Юй, и все вокруг сделалось столь же чинным и правильным, как и прежде. Вот только Вэй Усянь отныне доподлинно знал — то, что когда-то связывало этих двоих, вовсе не умерло. Оно просто, уподобившись им самим, научилось носить броню прямо поверх открытых кровоточащих ран.

***

Для официального делового разговора их собрали вовсе не в парадном зале, а в уединенном боковом павильоне у самой воды, где можно было без опаски разложить свитки подальше от праздных чужих глаз. Само по себе это решение красноречиво свидетельствовало о крайней серьезности положения: все парадные формальности было решено оставить для званого обеда, а здесь намеревались обсуждать то, что категорически не предназначалось для любопытных ушей. В комнате присутствовали лишь самые доверенные лица: Цзян Фэнмянь, мадам Юй, Лань Сичэнь, Лань Ванцзы, Лань Цижэнь, двое старейших заклинателей из Гусу, Цзян Чэн и сам Вэй Усянь. Лань Ванцзы занял позицию у раскрытого окна — он не стремился оказаться в эпицентре беседы, но расположился достаточно близко, чтобы ни одно, даже самое тихое слово не укрылось от его пристального внимания. Это было до крайности в духе Ханьгуан-цзюня — не занимать собой ни единого лишнего дюйма пространства и при этом умудряться оставаться монументальной фигурой, которую физически невозможно игнорировать. На гладкую поверхность стола опустилась небольшая нефритовая шкатулка. Сичэнь плавным движением приоткрыл крышку. Внутри, запечатанный несколькими плотными слоями защитных талисманов, покоился невзрачный обрезок тонкой черной нити, отливающей зловещим металлическим блеском. Даже сквозь барьеры заклятий от него ощутимо тянуло промозглым гнилостным холодком — не сбивающим с ног, но липким и противным. — Нам удалось доподлинно подтвердить обнаружение еще двух аналогичных следов, — ровно произнес Сичэнь. — Один зафиксирован у самых границ Балина, второй — на тракте, ведущем к восточным пристаням. Что примечательно, в обоих случаях мелкие кланы в тех краях предпочли существенно занизить уровень угрозы в своих официальных отчетах. — Или же их настойчиво вынудили этот уровень занизить, — проницательно обронила мадам Юй, криво усмехнувшись. — Не исключено, — согласился глава Лань. Лань Цижэнь возложил два пальца на инкрустированный край шкатулки и быстрым росчерком активировал короткое проверочное заклятие. Воздух над черным металлом ощутимо всколыхнулся, над шкатулкой на миг вспыхнул бледный знак очищения — и тут же бессильно угас, словно его осязаемо утянуло глубоко внутрь артефакта. Вэй Усянь подался всем корпусом ближе к столу, внимательно вглядываясь в артефакт. — Она вообще не оказывает сопротивления очищающей силе, — подметил он. Лань Цижэнь вскинул на него строгий взгляд. — Поясните свою мысль. — Обычная, первородная темная скверна всегда яростно прет наружу, — принимаясь объяснять, Вэй Усянь принялся отстукивать пальцами быстрый ритм по столешнице подле шкатулки. — Стоит применить к ней очищение, как она либо с треском рассыпается, либо норовит вцепиться в тебя в ответ. А эта дрянь… она уходит глубже. Словно очищающий импульс для нее — вовсе не сокрушительный удар, а четкий сигнал поскорее спрятаться. Один из старейших заклинателей Гусу насупился, обдумывая услышанное. — Прячется в воду? — Скорее, в заранее продуманный и подготовленный темный контур под водой, — покачал головой Вэй Усянь. — Сама вода служит лишь идеальным проводником. Цзян Чэн сосредоточенно склонился над развернутым свитком карты. — То есть, иными словами, некто умышленно создает видимость успешного очищения, а на самом деле изящно перенаправляет накопленную злобу в скрытую сеть под водными путями, ведущими в Юньмэн? — Или целенаправленно аккумулирует ее там, — весомо добавила мадам Юй. В павильоне воцарилась звенящая, тяжелая тишина. Затея со сбором темной энергии под водной гладью была не просто запредельно опасной — она была дьявольски умной. Вода виртуозно смывала любые следы, размывала остаточные эманации ци и до неузнаваемости искажала истинное направление потоков. Если грамотно задействовать оживленные торговые маршруты, глухие мелкие притоки и неприметные деревенские переправы, можно было годами, в режиме полнейшей секретности, взращивать под носом у всех какую угодно катастрофу. И делать это до тех пор, пока великие ордены будут высокомерно спорить о том, в чьей юрисдикции находится очередной туманный отчет и кто обязан первым выслать туда своих адептов. Лань Ванцзы бесшумно сделал шаг от окна к столу и без единого слова опустил на столешницу талисман. На первый, поверхностный взгляд, это был самый обычный гусуланьский знак проверки. Однако Вэй Усянь мгновенно подметил, с какой филигранной точностью он был изменен — линия очищения не давила, а уходила аккурат по касательной, словно заклятие не пыталось в лоб разбить скверну, а лишь вынуждало ее выдать свое истинное направление. Вэй Усянь, поддавшись импульсу, даже не успел по-настоящему задуматься. Рука сама потянулась к лежащей рядом кисти. — Позволите? — коротко бросил он, взглянув на главу. Цзян Фэнмянь согласно кивнул. Лань Цижэнь недовольно нахмурился, но сдержал готовое сорваться замечание. Вэй Усянь стремительным, летящим движением добавил к начертанному талисману три быстрых штриха — чисто своих, юньмэнских, гибких и почти вызывающе дерзких. Новая линия не вступила в конфликт с печатью Ванцзы, а легла вплотную, подхватывая ее плетение настолько гармонично и естественно, что сам он осознал эту безупречную синергию лишь тогда, когда кончик кисти оторвался от бумаги. Талисман коротко, неярко полыхнул тусклым серебром. Черная металлическая нить на дне шкатулки ощутимо содрогнулась. Прямо над ней в воздухе проступил тончайший, туманно-влажный росчерк — словно на долю секунды соткалась призрачная карта невидимого подводного течения. — Вот оно, — вполголоса выдохнул Вэй Усянь, не отрывая взгляда. — Она действительно помнит воду. Никто в комнате не нашел слов для немедленного ответа. И в этой тишине Вэй Усянь внезапно вновь ощутил присутствие духовной силы Лань Ванцзы, но теперь это не было похоже на то мимолетное касание у мостков, и не походило на странное внутреннее натяжение ци. Только чистая магия совместной работы, единое заклинание, безупречное совпадение векторов и устремлений. Его собственная ци предсказуемо отозвалась навстречу, но на сей раз у этого порыва имелось железное, вполне легитимное оправдание: они общими усилиями удерживали ускользающий рисунок печати, не позволяя призрачному водному следу растаять в воздухе. И все же это рациональное оправдание оказалось слишком хрупким и слабым. Их духовные потоки вошли в безукоризненный, единый ритм с такой пугающей легкостью, словно их меридианы знали друг друга целую вечность. Лань Ванцзы неотрывно всматривался в проявившийся призрачный контур, но пальцы у края его белоснежного рукава судорожно сжались в кулак. Вэй Усянь заметил это секундное движение. Заметил его и Сичэнь. Но ни один из них не проронил ни звука. — Метод, прямо скажем, весьма нестандартный, — прервал молчание Лань Цижэнь. Вэй Усянь мысленно покорно сжался, приготовившись к разгромному выговору. — …Но полученный результат, безусловно, полезен, — ровно закончил старейшина. От такого неожиданного поворота Вэй Усянь едва не выронил из пальцев кисть. — Лань-цяньбэй, — шутливо протянул он, — если вы и дальше продолжите столь щедро меня хвалить, я всерьез решу, будто долгая дорога окончательно вас утомила. Цзян Чэн на секунду страдальчески зажмурился, беззвучно простонав. Мадам Юй возвела взор к потолку, словно безмолвно молила великих предков ниспослать ей сил и терпения. — Я могу немедленно вернуться к традиционным замечаниям, — ледяным тоном осадил его Лань Цижэнь. — Нет-нет, что вы, «полезный результат» меня более чем устраивает! Сичэнь деликатно, прикрыв губы ладонью, беззвучно рассмеялся. Острое напряжение в павильоне слегка поутихло, но полностью так и не рассеялось. На полированном столе призрачным очерком лежал след темной воды, и отныне ни одна живая душа в этой комнате не могла делать вид, будто весь этот визит Гусу ограничивается обсуждением брачного союза и дежурными визитами вежливости. — Мы незамедлительно усилим наши дозорные посты на всех южных переправах, — весомо произнес Цзян Фэнмянь. — Орден Гусу Лань, в свою очередь, направит дополнительные силы к северным дорогам, — отозвался Сичэнь. — Действовать, однако, надлежит с предельной осторожностью. Если за созданием этой скрытой сети действительно стоит конкретный клан или заклинатель, он ни в коем случае не должен заподозрить, что его замысел раскрыт. — Люди клана Цзинь мгновенно почуют, что мы что-то от них скрываем, — хмуро вставил Цзян Чэн. — Цзинь всегда горазды подмечать лишь то, что сулит им прямую выгоду, — сухо отрезала мадам Юй. Лань Цижэнь с негромким щелчком закрыл нефритовую шкатулку. — В таком случае наша задача — обставить все так, дабы им сделалось выгодно совершить ошибку. Вэй Усянь уставился на старейшину с глубоким, искренним уважением. Надо же, кто бы мог подумать, что суровый наставник Лань, ходячий свод правил Облачных Глубин, способен проявлять столь изящное коварство. — Вэй Усянь, — после короткой, весомой паузы обратился к нему Лань Цижэнь. — Да, Лань-цяньбэй? — Ваше умозаключение касательно «памяти» этой металлической нити отныне требует тщательной проверки. — Безусловно. — Проверки подробной и всесторонней. — Ох, я уже прямо-таки физически ощущаю, как на меня неотвратимо надвигается тень вашей бесконечной библиотеки, — притворно вздохнул Вэй Усянь. Цзян Чэн вновь коротко прикрыл глаза, безмолвно проклиная несносный характер брата. Лань Цижэнь одарил юношу таким взглядом, словно в уме прикидывал, в какой именно из закрытых секций Гусу будет полезнее всего запереть Вэй Усяня ради блага и спокойствия. — Если ваши эмпирические наблюдения подтвердятся, — продолжил старик, — это позволит нам доподлинно отследить вектор распространения всей вражеской сети. — То есть, иными словами, меня примутся ругать и отчитывать уже строго после того, как я окажусь абсолютно прав? — Вас будут отчитывать вне зависимости от финального результата, — отчеканил Лань Цижэнь. На сей раз даже один из почтенных старших заклинателей Гусу не выдержал и деликатно кашлянул в кулак, пряча усмешку. Вэй Усянь же расплылся в самой широкой и обезоруживающей из своих улыбок. — Какая завидная, монументальная стабильность. Знаете, это даже как-то умиротворяет. — Порядок, — сурово парировал наставник Лань, — существует в этом мире именно для того, чтобы умиротворять и сдерживать натуры, кои склонны крушить его исключительно из праздного любопытства. — Ну вот, стало быть, Гусу Лань совершенно точно нуждается во мне! Я, можно сказать, наполняю ваше существование и ваш порядок истинным смыслом. — А-Сянь, — негромко позвал Цзян Фэнмянь, и в его мягком голосе затаенный смех отчаянно боролся с необходимостью блюсти достоинство главы ордена. — Все, молчу-молчу, — Вэй Усянь послушно прижал ладонь к ладони. — Полезный результат, скрупулезная проверка и никакого крушения векового порядка без предварительного письменного уведомления. Мадам Юй смерила его уничтожающим взглядом. Сичэнь улыбнулся уже совершенно открыто. В его глазах читалось искреннее, мягкое удовольствие от того, что Вэй Усянь умудряется оставаться верным самому себе даже посреди грозных тайн и мрачных угроз. А затем он мимоходом скользнул взглядом к окну и наткнулся на Лань Ванцзы. Тот не улыбался, но его взор был прикован к Вэй Усяню с такой пронзительной серьезностью, будто он бережно запечатлевал в памяти вовсе не очередную дерзкую шутку, а самого этого несносного человека, способного искрить весельем в комнате, где только что плелись политические заговоры. Похоже, этот мир действительно стремительно становился все сложнее.

***

После столь тяжелого разговора званый обед казался изощренной насмешкой небесных сил. Сперва все чинно, строго по протоколу заняли свои места на циновках за низкими столиками. Затем слуги принялись подавать первые перемены блюд. И тут юньмэнские повара, по всей видимости, решили наглядно продемонстрировать гостям, что военно-политический союз с Пристанью Лотоса требует от заклинателей не только дипломатической выдержки, но и недюжинной духовной стойкости желудка. Лань Цзинъи упрямо держал благонравный фасад ровно до третьего кусочка. Стоило ему проглотить его, как глаза юноши округлились и расширились до невероятных пределов. Он замер с таким выражением лица, точно в это самое мгновение его настигло высшее просветление касательно истинной природы вселенского страдания. Сычжуй, сохранив безупречное самообладание, безмолвно и деликатно пододвинул к другу чашу с прохладным чаем. Оуян Цзычжэнь, напротив, выглядел абсолютно, безгранично счастливым. — Наконец-то еда обрела хоть какой-то вкус, — блаженно прошептал он, да так тихо, что услышать его смогли лишь сидящие подле младшие адепты. Шэнь Цзинсюй, опрометчиво отведав ядреного острого лотосового корня, сперва густо пошел багровыми пятнами, но мгновение спустя осторожно потянулся палочками за вторым ломтиком, явно переживая жесточайший внутренний конфликт между строгим воспитанием и гастрономическим восторгом. Сюй Цзинжоу ел подчеркнуто ровно, размеренно и аккуратно — из чистого упрямства и принципа, не позволяя лицу выдать бушующую во рту огненную бурю. Вэй Усянь наблюдал за этой немой драмой с таким колоссальным упоением, что едва не задыхался от невозможности расхохотаться во весь голос. Лань Ванцзы сидел в точности напротив него. И он, разумеется, видел все эти беззвучные метания. В его строгом взгляде промелькнуло нечто едва уловимое — нет, не открытая улыбка, с Ханьгуан-цзюнем подобные вольности были невозможны. Но едва заметная тень мягкости у самых уголков глаз — о да, она определенно там была. Вэй Усяню сделалось так жарко, что он поспешно схватил свою пиалу и принялся усердно делать вид, будто увлечен исключительно питьем. Лань Сичэнь, сидевший по правую руку от Цзян Фэнмяня, мягко обратился к Вэй Ину: — Вэй-гунцзы, вот это блюдо, насколько я могу судить, приготовлено с гораздо меньшим количеством специй. С этими словами он деликатно переставил ближе к нему небольшую тарелку с тушеными лотосовыми стеблями. Жест был абсолютно будничным, уместным и изящным. Будущий супруг прилюдно проявлял естественную заботу о своем суженом. Все присутствующие хозяева и гости воочию наблюдали должное внимание и искреннюю доброжелательность. Мадам Юй, пожалуй, даже выразила бы молчаливое одобрение, если бы вообще позволяла хоть каким-то позитивным эмоциям отражаться на своем лице. Вэй Усянь чинно принял тарелку. — Цзэу-цзюнь решил великодушно спасти меня от безжалостности моей же собственной родной кухни? — лукаво прищурился он. — Я всего лишь рассудил, что нам не стоит опытным путем проверять, насколько успешно восстановились меридианы вашей пострадавшей руки под воздействием столь интенсивной остроты, — с улыбкой парировал Сичэнь. — Чрезвычайно осторожный подход. Прямо-таки до скуки. — Зато — абсолютно надежный. Глава Лань ласково улыбнулся. И Вэй Усянь вновь всем существом ощутил, как поразительно легко и покойно находиться рядом с этим человеком. Насколько это естественно — безмятежно отвечать на эту ненавязчивую заботу, безропотно принимать ее и позволять ей мягко вплетаться в твою жизнь без вечной изнурительной борьбы. Сичэнь согревал своим присутствием так бережно, что рядом с ним не возникало ни малейшей потребности немедленно выстраивать глухую защитную стену. А затем Вэй Усянь невзначай поднял глаза — и обомлел, заметив, что Лань Ванцзы неотрывно смотрит на эту несчастную тарелку со стеблями лотоса. То не был злобный, вызывающий взор. Никакой явной демонстрации чувств. Но Вэй Усянь уловил его настолько остро и болезненно, словно Сичэнь не обычное диетическое блюдо ему передал, а на глазах у всего честного люда собственнически возложил ладонь прямо ему на сердце. Вэй Ин поспешно отвел глаза первым. Слишком стремительно, почти панически. Цзян Чэн, сидевший сбоку, демонстративно уставился в свою чашу, изо всех сил делая вид, будто ровным счетом ничего не заметил. И именно по этой подчеркнуто-равнодушной мине брата Вэй Усянь отчетливо понял — Цзян Чэн углядел все до единой детали.

***

После обеда Сичэнь нашел его в боковой галерее у воды. К этому часу Вэй Усянь уже успел провернуть немало: дважды ловко ускользнул от чрезмерно заботливых служанок, один раз с поличным попался на глаза мадам Юй, получил суровую отповедь от Цзян Чэна за отчаянную попытку утащить с кухни самые острые закуски для Цзинъи и, наконец, укрылся там, где его хотя бы несколько благословенных вдохов никто не должен был искать. Но Сичэнь, разумеется, нашел. Вэй Усянь уловил его приближение по звуку шагов задолго до того, как обернулся. Дело было вовсе не в том, что глава Лань шел намеренно громко, напротив, его походка оставалась столь безмятежной, что сам воздух, казалось, уступчиво расступался перед ним. Однако за последние недели Вэй Усянь каким-то совершенно непостижимым, почти неприличным образом научился безошибочно узнавать это присутствие — успокаивающее и теплое. — Если Цзэу-цзюнь явился сюда, чтобы вернуть меня в руки мадам Юй, — заговорил он, так и не повернув головы, — покорно прошу учесть: я уже один раз за сегодняшний день продемонстрировал миру образцовое достоинство. Повторное же использование столь редкого ресурса может непоправимо повредить моим духовным меридианам. — В таком случае я буду предельно осторожен, — мягко отозвался Сичэнь. Вэй Усянь расплылся в улыбке прежде, чем успел строго приказать себе сохранять серьезность. Слишком легко это вышло. Слишком по-настоящему. Он медленно развернулся к гостю. А быть может, он и сам подспудно очутился в этой галерее именно в тот миг, когда Сичэнь должен был проходить мимо. В последнее время подобные совпадения случались пугающе часто, чтобы с чистой совестью списывать их на слепую игру случая, но Вэй Усянь пока решительно не желал разбираться с собственной совестью — у нее и без того накопилось слишком много неразрешимых задач. День тем временем плавно угасал, клонясь к вечеру. Озерная гладь под настилом галереи поблескивала жидким, мутным золотом закатных лучей. В отдалении адепты лениво перетаскивали пустые подносы, а откуда-то со стороны дворов доносился звонкий голос Цзинъи, который с пеной у рта спорил с младшими учениками Юньмэна о том, позволительно ли считать обычный фонарь полноценным оружием, если он спас чьи-то жизни. Сичэнь плавно остановился рядом. — Вэй-гунцзы. — Цзэу-цзюнь. Здесь, наедине, эти официальные титулы звучали почти комично — особенно после того, как весь этот безумный день успел стать для них чем-то слишком глубоким и личным. И все же они упрямо цеплялись за привычные обращения, точно за шаткие деревянные перила над бурлящим водным потоком. Сичэнь мягким жестом снял со своего пояса восстановленный нефритовый жетон. — Я обещал вернуть его вам. Не будем же дожидаться вашего переезда в Гусу, в эти сложные времена, мне будет спокойнее от знания, что при вас есть дополнительная защита от скверны. Вэй Усянь замер, вглядываясь в артефакт на несколько долгих вдохов дольше, нежели требовали приличия. Благородный камень снова казался безупречно целым. Его молочный цвет и гладкая текстура вновь ласково отражали свет, а защитный контур, сокрытый внутри, пульсировал даже ровнее и чище прежнего. И все же тончайшая, едва различимая линия восстановления оставалась на месте — призрачный след, незаметный для постороннего глаза, если только не знать заранее, где именно искать. Но Вэй Усянь знал. — Цзэу-цзюнь действительно сумел его починить, — негромко произнес он. — Не один, разумеется. Но большую часть разрушенного контура я переплетал собственной ци. У Вэй Усяня внутри почему-то сделалось пронзительно тихо. Сичэнь бережно протянул ему талисман обеими руками — так передают вещи, имеющие огромную, истинную ценность. Вэй Усянь принял его столь же чинно, напрочь позабыв о заготовленных шутках. На какую-то долю секунды их пальцы коснулись артефакта с двух сторон — они не задели друг друга, между ними оставался холодный камень, но сам этот жест неожиданно показался слишком интимным. — И что теперь, он стал еще крепче? — попытался спастись привычным дурачеством Вэй Усянь. — Означает ли это, что отныне мне дозволено вести себя вдвое безрассуднее? — Я искренне надеялся, что из этой истории вы придете к прямо противоположному выводу, — мягко улыбнулся Сичэнь. — Ваша незыблемая вера в мой здравый смысл воистину трогательна. — Дело вовсе не в разуме, — тихо, но поразительно весомо возразил глава Лань. — Дело в вас. Вэй Усянь мгновенно осекся и замолчал. Вот именно за это редкое качество находиться рядом с Сичэнем было по-настоящему опасно. Тот ронял подобные фразы вовсе не для того, чтобы хитростью выбить почву из-под ног, не ради желания безраздельно завладеть чужим вниманием, заставить густо покраснеть или выудить тайное признание. Он просто действительно, свято верил в каждое произнесенное им слово. И от этой кристальной, обезоруживающей честности становилось решительно невозможно укрыться ни за какой маской. — Ну… в таком случае, — Вэй Усянь поспешно опустил глаза на зажатый в ладони нефрит, — мне придется приложить все мыслимые усилия, дабы не разочаровать Цзэу-цзюня хотя бы до свадьбы. — Только до нее? — в голосе Сичэня проскользнули легкие, лукавые искорки. Вэй Усянь вскинул на него взгляд и в очередной раз подумал, что в браке с этим человеком ему ведь и правда могло бы быть хорошо. Не так, как поется в безумных, надрывных балладах, где растревоженное сердце камнем падает в бездонную пропасть, а привычный мир рушится и сгорает дотла. Совершенно иначе. Долго, нежно и бесконечно спокойно. С неспешным утренним чаем, летящими строчками писем, ненавязчивой заботой — подле того, кто упрямо видит в тебе все самое лучшее даже в те минуты, когда ты сам судорожно прячешь свои худшие стороны глубоко в рукава. И эта мысль не была притворством или ложью. Именно поэтому от нее становилось так невыносимо больно в груди. Сичэнь едва заметно склонил голову набок. — Ваша рука… она больше не ноет? — Нисколько. Слова сорвались с губ слишком поспешно. И Сичэнь, конечно же, это заметил. — Вы уверены? — деликатно уточнил он. Вэй Усянь шумно, обреченно вздохнул. — Неужто мадам Юй за это утро уже успела научить вас сомневаться в моих честных ответах? — Мне начинает казаться, что вы сами неусыпно учите этому весь мир, — отозвался глава Лань. Их негромкий смех созвучием растаял над водой. На сей раз Сичэнь не стал касаться его запястья, он лишь скользнул мягким взором по руке, а затем вновь перевел взгляд на нефрит. — Если вы вдруг снова ощутите хотя бы малейший отголосок остаточной темной скверны, немедленно дайте знать. — Вам? — Мне или Ванцзы. Последнее имя легло между ними мягким, невесомым перышком, но Вэй Усянь все равно ощутил его как внезапный, острый укол. Сичэнь продолжал смотреть на него абсолютно спокойно — без капли ревности, без тени настороженности или скрытого упрека. Ровно так, будто назвал имя единственного человека в поднебесной, которому без малейших раздумий доверил бы самое ценное, что у него есть. — Конечно, — выговорил Вэй Усянь. И сам уловил, как его собственный голос сделался тише и глуше. Сичэнь не стал притворяться, будто ничего не произошло. В этом тоже крылась его особенная, порой сокрушительная доброта: он замечал абсолютно все, но никогда не торопился использовать чужую слабость в личных целях. Он хранил молчание не от непонимания, а лишь потому, что великодушно оставлял человеку священное право самому решать — укрыться ли в спасительной тени или окончательно выйти на свет. — Я искренне рад видеть вас здесь, в родном доме, — негромко произнес он мгновение спустя. Вэй Усянь вскинул брови. — Правда? — В Облачных Глубинах вы, признаться, все время оставались будто бы настороже, даже когда громче всех смеялись. — Неужто Цзэу-цзюнь столь бдительно следил за тем, как именно я смеюсь? — Было бы чрезвычайно трудно этого не подметить. — Мой смех вопиюще нарушал суровые правила Гусу? — Скорее, он с завидным упрямством проверял их прочность, — улыбнулся Сичэнь. Вэй Усянь рассмеялся, и на этот раз его смех прозвучал куда легче и беззаботнее. Сичэнь всматривался в него с таким выражением лица, точно именно этой мимолетной легкости между ними и стремился достичь. — Здесь вы кажетесь куда свободнее, — добавил он. — Ну, здесь меня попросту терпят гораздо дольше, нежели в Гусу, — хмыкнул юноша. — Полагаю, дело далеко не в одном лишь терпении, — мягко возразил глава Лань. Вэй Усянь невольно повернул голову в сторону просторного тренировочного двора. Там Цзян Чэн как раз нещадно отчитывал какого-то младшего адепта за небрежно сложенные тренировочные клинки. Мальчишка стоял бледный, испуганно вжав голову в плечи, однако Вэй Усянь слишком хорошо знал брата. Он был уверен, что буквально через пару минут Цзян Чэн сам ворчливо поправит пареньку стойку и сделает вид, будто это не забота, лишь бы никто не догадался, что за этим гневом скрывается искреннее сострадание. — Любят… весьма своеобразно, — негромко обронил он. — Настоящая любовь вообще крайне редко бывает удобной, — спокойно отозвался Сичэнь. Эти слова прозвучали слишком уверенно. И Вэй Усянь против воли вновь вспомнил застывшую фигуру Цзян Чэна у гостевых павильонов. Его подчеркнуто безупречный, леденящий поклон. Сухое, выверенное до единого слога приветствие. — Цзэу-цзюнь рассуждает об этом с видом человека, умудренного колоссальным личным опытом, — осторожно проговорил он, прощупывая почву. Сичэнь улыбнулся. Однако эта улыбка мгновенно сделалась далекой, призрачной и отрешенной. — Глава великого ордена неизбежно приобретает подобный опыт куда раньше, нежели ему самому того хотелось бы, — тихо ответил он. То был искусный уход от ответа. Мягкий, безукоризненный, истинно ланьский маневр, не оставляющий зацепок. И Вэй Усянь благоразумно решил не следовать за ним дальше. Он лишь крепче сжал восстановленный нефрит в ладони и внезапно поймал себя на ощущении, что благородный камень согрелся — не от магии переплетенных контуров ци, а от тепла его собственной руки.

***

Поздним вечером, когда затянувшийся разговор с Сичэнем остался позади, Вэй Усянь еще долго не мог избавиться от навязчивого ощущения, будто в его ладони запечатлелось не только ощущение гладкости молочного камня, но и чужое призрачное тепло. Он послушно вернулся к людям, без умолку балагурил с Оуян Цзычжэнем, довел несчастного Цзинъи до очередного приступа громогласного возмущения и стойко выслушал от Цзян Чэна, что ведет себя как безответственный дурак, которому категорически нельзя доверить даже поднос с чайной утварью. Все катилось по привычным, проторенным юньмэньским тропинкам. С одной лишь пугающей поправкой — отныне каждый раз, когда он случайно ловил на себе внимательный взгляд Сичэня, внутри воцарялся покой и разливалось ласковое тепло. Но стоило ему пересечься глазами с Лань Ванцзы, как это тепло мгновенно вспыхивало по краям яростным, опасным, слишком лихорадочным пламенем. И что хуже всего — эти два чувства ничуть не исключали и не отменяли друг друга. Сичэнь оставался человеком, к которому осознанно хотелось идти навстречу, шаг за шагом. Лань Ванцзы же был тем, к кому непреодолимо тянуло на глубинном, инстинктивном уровне — задолго до того, как разум успевал взвесить все «за» и «против». Ближе к ночи Лань Ванцзы бесшумно вышел к воде. Формально его целью была банальная проверка защитных талисманов у гостевых построек. После дневных тревожных откровений о темных нитях и скрытых подводных контурах эта мера предосторожности выглядела не просто уместной — она была жизненно необходимой. Восточное крыло резиденции располагалось вплотную к старому речному рукаву, где темная озерная вода лениво уходила под деревянные настилы галерей. Если где-то в Пристани Лотоса и мог притаиться зловещий след чужого темного ритуала, то искать его следовало именно здесь — в сырости, под вековыми сваями, среди густых лотосовых корней и зыбких отражений ночных фонарей. Вэй Усянь мог бы искренне похвалить себя за то, что даже не попытался выдумать хоть сколько-нибудь нелепое оправдание, когда решительно двинулся следом за белыми одеждами. Он тоже аргументировал свой порыв необходимостью проверить воду в своем собственном доме. И совершенно «случайно» этот осмотр привел его точнехонько туда, где неподвижным изваянием застыл Лань Ванцзы. Юньмэнские ночи отродясь не умели быть безмолвными, но к этому часу мир вокруг определенно становился мягче. Дневной удушливый жар неохотно уходил из нагретых деревянных досок, свет фонарей длинными дрожащими полосами расплывался по воде, а голоса во дворах звучали глуше и дальше, не мешая, а лишь удерживая ощущение живого присутствия где-то на задворках. Возле гостевого павильона густо пахло свежими луговыми травами, влажным деревом и сочными лотосовыми листьями, прибитыми волной к сваям. Лань Ванцзы стоял у самого края мостка, устремив неподвижный взгляд на защитную печать, закрепленную под резным карнизом. Его белоснежные рукава замерли, Бичэнь покоился у бедра столь смирно, словно сам клинок чутко вслушивался в мерный плеск волн. Со стороны могло показаться, будто Ханьгуан-цзюнь безраздельно поглощен возложенной задачей, скрупулезно сверяет токи духовной энергии и выискивает бреши в обороне. Но Вэй Усянь почему-то был абсолютно, железобетонно уверен — этот человек услышал его шаги еще на самом дальнем повороте галереи. — Неужто Ханьгуан-цзюнь даже в гостях не позволяет себе ни минуты долгожданного отдыха? — негромко окликнул он его. Лань Ванцзы повернулся далеко не сразу. — Водный контур подле павильона абсолютно чист, — ровно произнес он. — О, стало быть, вы явились сюда вовсе не ради того, чтобы изящно сбежать от нашего ядреного юньмэнского ужина, а исключительно дабы удостовериться, не припрятали ли мы под мостками какую-нибудь болотную нечисть? Я прямо-таки безгранично польщен. — Я этого не думал. — А что же вы думали? — вопрос сорвался с губ легко и беззаботно. Слишком легко — как искусно выстроенная декорация, призванная скрыть тот факт, что тема разговора была отнюдь не пустяковой. Лань Ванцзы наконец медленно повернул к нему лицо. Тусклый свет одинокого фонаря ложился на его профиль по касательной, делая благородные черты еще строже, холоднее и прекраснее. Однако золотые глаза оставались живыми. Слишком пронзительными и глубокими для человека, который всем своим существом транслировал абсолютную безэмоциональность. — Здесь… вы другой, — негромко уронил он. Вэй Усянь удивленно моргнул. — Из ваших уст это звучит точь-в-точь как окончательный суровый приговор. — Нет. — Тогда — как что? — Как наблюдение. — Знаете, Ханьгуан-цзюнь, ваши бесконечные мимолетные наблюдения порой бьют куда опаснее любых официальных приговоров. Лань Ванцзы промолчал. И Вэй Усянь поймал себя на мысли, что уже начинает привыкать к этой тишине — она никогда не бывала пустой между ними. У обычных людей молчание означает банальное отсутствие мыслей или нужных слов. У Лань Ванцзы же оно всегда было ответом — невероятно плотно, туго свернутым свитком чувств, разворачивать который приходилось на свой страх и риск, с постоянным ощущением, что можно до крови порезать пальцы о края. Вэй Усянь поддался порыву, сделав короткий шаг вперед — и в то же мгновение горько пожалел об этой оплошности. Между ними по-прежнему оставалось более чем достаточно пространства для соблюдения всех мыслимых приличий, но духовная сила Лань Ванцзы уже привычно ворвалась в его восприятие реальности так ошеломительно, точно он шагнул не по деревянному настилу мостка, а подошел вплотную к самой границе чужого дыхания. Следовало немедленно отступить на безопасное расстояние. Но он, разумеется, не сдвинулся с места. — В Гусу вы были гостем, — заговорил Ванцзы после затянувшейся паузы. — Здесь — свой. Вэй Усянь честно попытался выдавить привычную ироничную ухмылку, но губы упрямо отказались повиноваться. В этих коротких словах Лань Ванцзы не крылось ни тени упрека, ни капли лести, ни скрытого вопроса. Исключительно безжалостная констатация факта, от которой внутри сделалось как-то не по себе. В Облачных Глубинах он действительно каждую секунду оставался чужаком — слишком громким для безмолвных прохладных коридоров, слишком порывистым среди монохромных белых стен, слишком юньмэнским для каждого древнего правила, высеченного на скале. Здесь же ему не требовалось ежеминутно доказывать свое законное право занимать место под солнцем. Его зычно окликали со стороны кухни, ворчливо ругали у тренировочной площадки, хватали за широкие рукава восторженные младшие ученики, распекала мадам Юй, неотрывно искал глазами Цзян Чэн. Здесь он был вписан в саму ткань бытия так глубоко и прочно, что порой сам забывал, где пролегает черта между ним и Пристанью Лотоса. И Лань Ванцзы увидел это сразу, с первого же взгляда. И почему-то именно от него подобная проницательность задевала сильнее всего. — А какой именно Вэй Ин больше по душе почтенному Ханьгуан-цзюню? — сорвалось с языка прежде, чем разум успел выставить спасительный заслон. Слова вылетели шальной искрой, высеченной из-под тяжелого камня. Вэй Усянь мгновенно осознал — зря. Непростительно, вопиюще личное. Нельзя было задавать подобные вопросы младшему брату своего будущего супруга, стоя на ночном уединенном мостке, пускай даже между ними за весь день не было ни единого недопустимого слова. Лань Ванцзы посмотрел на него долгим, немигающим, сокрушительным взглядом. Таким долгим, что Вэй Усянь уже внутренне приготовился выпалить какую-нибудь очередную спасительную глупость, лишь бы изящно вытащить их обоих из этой невидимой западни. Сказать, к примеру, будто единственно правильный ответ — «тот, который держит рот на замке», или «тот, который не помышляет о нарушении правил», или «любой, кто держится на почтительном расстоянии от затаенной злобы». Что-нибудь абсолютно безопасное. Что-то, после чего можно будет громко рассмеяться и притвориться, будто растревоженное сердце вовсе не колотится сейчас где-то в районе горла. — Оба, — ровно произнес Лань Ванцзы. Всего одно короткое слово. Два сухих, выверенных слога, оброненных с таким видом, будто он давал простейший, очевиднейший ответ на самый заурядный вопрос. Вэй Усянь напрочь позабыл, как дышать. Лань Ванцзы не произнес ничего такого, за что можно было бы уцепиться, дабы перевернуть все в привычную шутку. Но между ними внезапно сделалось так невыносимо, удушливо тесно от этого огромного массива несказанного, что юноша на миг почувствовал себя стоящим на самом краю головокружительного обрыва. И он уже наклонился вперед слишком сильно, чтобы вернуть равновесие. Чужую ци он улавливал безошибочно, каждой порой кожи. В эту самую секунду духовная энергия Лань Ванцзы не просто находилась поблизости. Она неуловимо, деликатно коснулась самого края его собственной ци — без единого лишнего движения, без проявления жесткой воли, скорее одной лишь трепетной возможностью этой гибельной близости. И его собственная ци отозвалась предсказуемо мгновенно. С постыдной, жадной готовностью. Словно томилась в ожидании этого прикосновения весь этот долгий день — а быть может, и вовсе с той самой ночной охоты, когда в ледяной темной воде их духовные токи на краткий миг слились в единое русло задолго до того, как разум успел осознать всю запредельную опасность подобного слияния. Вэй Усянь судорожно сжал челюсти. Лань Ванцзы не сделал ни единого шага вперед. Не коснулся его. Не позволил себе абсолютно ничего, что могло бы лечь на его безупречную совесть тяжкой виной. И лишь пальцы у края его собственного белоснежного рукава напряглись, а духовная сила, секунду назад струившаяся ровно, сделалась на миг острее бритвы, но направлена эта острота была вовсе не наружу, а внутрь. Так замирает человек, который из последних сил удерживает вовсе не рвущийся из ножен меч, а самого себя. И это скрытое, колоссальное усилие пугало стократ сильнее любого физического прикосновения. Ведь чужую руку можно было бы резко оттолкнуть прочь. А эта лавина уже вовсю бурлила у них внутри. — Ханьгуан-цзюнь, — выговорил Вэй Усянь, и его голос против воли прозвучал куда тише и глуше обычного, — если вы продолжите отвечать мне в подобном ключе, я рискую всерьез решить, будто Юньмэн пришелся вам по сердцу. — Мгм. — И это… это сейчас было согласие? — Мгм. Вэй Усянь натянуто засмеялся. Смех вышел почти нормальным, но именно что «почти». — Невероятно. Надо будет непременно поведать Цзян Чэну, что Юньмэн удостоился официального и безоговорочного одобрения со стороны самого Лань Ванцзы. Он преисполнится такой гордости, что к исходу ночи успеет кровно оскорбить добрую половину наших высокопоставленных гостей. — Здесь… вас любят, — негромко произнес Лань Ванцзы. Вэй Усянь мгновенно осекся и замолчал. Эта фраза, как и все, что слетало с губ Лань Ванцзы в этот странный вечер, била точнехонько туда, где у него не было подготовлено ни единого слоя защиты. Можно было, конечно, дежурно отшутиться. Сказать, к примеру, будто местная любовь измеряется исключительно общим числом грозных окриков за день, или что мадам Юй наверняка нарекла бы этот феномен не любовью, а вопиющим недостатком железной дисциплины. Но Лань Ванцзы смотрел слишком прямо. Не мягко и всепрощающе, как Сичэнь. Не с привычной, въевшейся в кровь братской раздражительностью, как Цзян Чэн. Он смотрел так, словно сумел пробиться сквозь весь этот многоголосый праздничный шум вокруг Вэй Усяня и безошибочно расслышал то, что таилось под самым его донышком. — А в Гусу? — сорвалось с губ Вэй Усяня прежде, чем он успел по-настоящему испугаться собственного безумия. Вот теперь Лань Ванцзы устремил на него такой взгляд, от которого сам воздух вокруг них, казалось, полностью перестал циркулировать. Вэй Усянь в ту же секунду отчетливо понял — черта пройдена. Он зашел слишком… нет, не далеко. Подошел слишком близко. И все же отступать назад почему-то не хотелось совершенно. Ему до смерти, до дрожи в коленях хотелось, чтобы Лань Ванцзы ответил. Хотелось выудить из его уст хотя бы одно сухое, бесстрастное, невозможное слово — столь же сокрушительное, как это давешнее «оба», такое же безжалостно простое, как «прошу». Лань Ванцзы безмолвствовал. Молчал слишком долго. Вэй Усянь отчетливо видел, как тот едва заметно опустил глаза — вовсе не от слабости или внезапного смущения, а лишь потому, что именно таким образом судорожно удерживал рвущееся наружу признание, не позволяя словам сорваться с губ. На его кадыке отчетливо дернулась судорожная тень дыхания. Лобная лента покоилась на лбу безупречно ровно — правильная, неподвижная линия. — В Гусу… — выговорил наконец Лань Ванцзы. И замолчал. Вэй Усянь замер, боясь сделать даже мимолетный вдох. — …Тоже есть те, кто… — Ванцзы оборвал сам себя на полуслове, и это второе, глухое молчание отозвалось в ночной тишине почти физической болью. Он не мог произнести это вслух. Не здесь, не в этом месте. И уж точно не ему. Вэй Усянь вдруг осознал это почти с ужасом, и от этого понимания сделалось одновременно и легче, и невыносимо хуже. Лань Ванцзы медлил вовсе не потому, что не ведал правильного ответа. Он отчаянно искал такую формулировку, которая не разрушила бы до основания все то, что незыблемой стеной обязано было стоять между ними. И не находил. Где-то за углом гостевого павильона неожиданно раздался звонкий, возмущенный голос Цзинъи: — Сычжуй, да я же тебе говорю — это та самая стойка из боевого свитка нижнего раздела библиотеки! — Ты утверждал прямо противоположное буквально три минуты назад, — ровно и спокойно отозвался Сычжуй. Привычный, осязаемый мир обрушился мгновенно. Суматошно, шумно, но до умопомрачения спасительно. Вэй Усянь поспешно отступил первым — не телом, так хотя бы силой собственного голоса. — Пойду, пожалуй, спасу наших юньмэнских мальчишек от безжалостной гусуланьской логики, пока они не развязали здесь новую ночную охоту, — проговорил он, возвращая маску беззаботности. Лань Ванцзы скупо кивнул. — Отдыхайте. — Официальное распоряжение? — лукаво прищурился Усянь. Пауза. — Просьба. Сердце Вэй Ина совершило какой-то совершенно безнадежный кульбит под ребрами. — Хорошо, — выдохнул он гораздо тише. — Раз это просьба… Ему следовало развернуться и уйти немедленно. Самым разумным, правильным шагом было бы сбежать прямо сейчас, пока этот странный вечер еще можно было как-то рационально объяснить мимолетной беседой у воды, плановой проверкой защитных талисманов и легкой эмоциональной усталостью после тяжелого приема. Но ноги почему-то упрямо не слушались, а Лань Ванцзы продолжал недвижимо стоять рядом — так, словно одна лишь эта его монументальная неподвижность и удерживала их обоих от скольжения в непоправимую пропасть. — Ханьгуан-цзюнь, — заговорил Вэй Усянь, и с его лица окончательно сползли остатки напускного веселья. — Вы ведь прекрасно понимаете, что я не умею отдыхать по чьей-либо указке? — Умеете. — И откуда же в вас столь поразительная уверенность? — Когда вы смертельно устаете… вы начинаете говорить куда быстрее обычного, — негромко ответил Ванцзы. Вэй Усянь ошарашенно открыл рот, но так и не нашел, что ответить, и беспомощно закрыл его обратно. Это было настолько точное попадание, что у него попросту не повернулся язык спорить. — Вы наблюдаете за мной слишком внимательно, — выдохнул он наконец. Лань Ванцзы промолчал. И это его безмолвие прозвучало куда честнее и сокрушительнее любого открытого «да». Вэй Усянь ощутил, как внутри вскипает короткий смешок — не веселый, а скорее испуганный. Его разглядели целиком. И сделали это вовсе не так, как Сичэнь — мягко, светло, словно заранее прощая каждую грядущую глупость, и совсем не так, как Цзян Чэн — через вечное раздражение и многолетнюю привычку. Лань Ванцзы зрил иначе — прямо, наотмашь, без обходных путей и маневров, будто все его громкие речи, безумный смех, вызывающая дерзость и вечные шутовские уловки ничуть не мешали его обзору, а только наглядно показывали, где именно нужно искать настоящего, израненного человека. — Это… чрезвычайно невежливо, — прошептал Вэй Усянь, силясь удержать остатки дистанции. — Вот так пристально смотреть. Пальцы Лань Ванцзы у самого края рукава сжались до белизны суставов. — Простите. — Я ведь не сказал, что мне это не нравится, — сорвалось с губ Вэй Усяня прежде, чем он успел осознать весь масштаб катастрофы. Слова упали в тишину. И оба мгновенно застыли, точно пораженные грозовым разрядом. Вэй Усянь тотчас понял, что теперь уже никакая, даже самая изощренная шутка не способна их спасти. Слишком поздно. Между ними вновь натянулось до звенящего гула то самое невидимое ментальное напряжение, их духовные силы вошли в резонанс, и на сей раз у него не оставалось ни малейшего шанса укрыться за пресловутой заклинательской необходимостью. Не было здесь никакой черной металлической нити. И никакой проверки скверны. Только душный юньмэнский вечер, зыбкие огни фонарей и человек, который умудрялся стоять непозволительно близко, не сделав при этом ни единого шага навстречу. Лань Ванцзы медленно, тяжело опустил глаза. Он не отступил назад ни на дюйм. Но словно бы с глухим стуком захлопнул внутри себя тяжелую железную створку — и Вэй Усянь почти физически уловил ту колоссальную, нечеловеческую боль, с которой удалось это сделать. — Вэй-гунцзы, — глухо произнес Ванцзы. Это официальное обращение прозвучало точь-в-точь как скрежет камней на самом краю бездонного обрыва. Вэй Усянь через силу заставил свои губы растянуться в привычной улыбке. — Понял-понял. Отдыхаю. Немедленно, добровольно и почти что благонравно. За павильоном снова шумно заспорили юные голоса: Цзинъи по второму кругу рьяно доказывал что-то про злосчастный фонарь, который уже всем изрядно надоел, Сычжуй терпеливо парировал его выпады, а кто-то из юньмэнских младших адептов уже вовсю хохотал без всякого стеснения. Окружающий мир окончательно вступил в свои права и, кажется, намеренно сделал это как можно более громогласно. Вэй Усянь поспешно отступил на шаг назад. — Пойду, пожалуй, пока они сообща не заключили какой-нибудь отдельный союз. Лань Ванцзы едва заметно кивнул. — Мгм. Вэй Усянь стремительно пошел прочь по галерее, отчетливо чувствуя спиной тяжелый взгляд, который категорически не должен был его касаться, но вопреки всему продолжал осязаемо жечь кожу и проникал куда глубже, туда, где бессильны были и напускные шутки, и строгие правила, и разделяющее их расстояние.

***

Поздний вечер окончательно провел невидимую границу между официальными церемониями и тем, что люди бережно оставляют лишь для самих себя. Высокие гости разошлись по своим покоям, притихли неугомонные ученики, и даже Цзинъи, кажется, наконец-то смирился с тем, что юньмэнские ученики не несут в себе персональной угрозы его чести. Вода под боковыми настилами галерей сделалась темной, словно густой и плотной, а отражения редких огней расплывались по ее глади длинными, дрожащими золотыми росчерками. Пристань Лотоса не засыпала до конца, но ее привычный суматошный шум отступил далеко на задний план, оставив между деревянными настилами, ночной прохладой и водой место для того, чему категорически не дозволено было звучать при свете дня. Лань Сичэнь вышел наружу вовсе не ради того, чтобы умышленно искать чьего-то присутствия. По крайней мере, именно так он упрямо твердил самому себе. Он просто покинул душные покои, дабы немного подышать воздухом после этого бесконечного дня, до краев наполненного разговорами о союзе, большой политике, черных нитях и скрытых водных контурах, после выверенных улыбок, церемонных поклонов и осторожных, взвешенных фраз. Юньмэн под покровом ночи ни капли не походил на привычные Облачные Глубины. Он не умел благочестиво хранить хрустальную тишину, он дышал и жил, тихо шуршал камышовыми зарослями у берега, мерно поскрипывал привязанными лодками, что-то неразборчиво бормотал речными течениями и прятал обрывки чужого далекого смеха за массивными деревянными стенами. Здесь сама ночь казалась ожившей, влажной, осязаемо теплой и пугающе близкой к обнаженной коже шеи. У самого поворота боковой галереи Сичэнь внезапно заметил силуэт Цзян Чэна. Глава Лань замер как вкопанный, остановившись на месте. Цзян Чэн не обернулся к нему сразу. Разумеется, он прекрасно расслышал приближающиеся шаги. Разумеется, безошибочно узнал их. Они оба являлись заклинателями слишком высокого уровня и обладали слишком развитым чутьем, дабы искренне верить в нелепую случайность своего появления друг подле друга на расстоянии каких-то нескольких шагов. И все же какое-то время они оба упрямо подыгрывали этой невидимой сцене, делая вид, будто ничего не происходит. Наконец Цзян Чэн медленно повернул к нему лицо. — Цзэу-цзюнь. Подчеркнуто официально, сухо, безупречно правильно. Сичэнь плавно склонился в ответном поклоне. — Цзян-гунцзы. Еще одна идеальная, церемонная вещь. Еще одна маленькая, изысканная жестокость, которую они сотворили друг с другом. Между ними пролегала такая монументальная бездна разделяющих лет, что любому здравомыслящему человеку с лихвой хватило бы времени, дабы возвести между ними глухую стену и больше никогда в жизни не подходить близко. И они ведь почти сумели ее построить — выложили ее из векового долга, сухих титулов, чужих весомых ожиданий, из тех сотен писем, которые так и не решились отправить, из имен, что упрямо не произносились вслух, и из вежливости столь безукоризненной, что ею можно было без труда резать живую плоть до костей. Но все эти нерушимые стены, как выяснилось прямо сейчас, никуда не годились против одного-единственного прямого взгляда. Цзян Чэн стоял, облаченный в темные одежды Юньмэна, абсолютно прямой, собранный, с лицом человека, который много лет назад принял окончательное решение — если затаившуюся внутри боль невозможно искоренить, ее нужно хотя бы заставить стоять по стойке смирно. Сичэнь всматривался в него и ловил себя на пугающем, почти невозможном ощущении — перед ним было вовсе не блеклое воспоминание юности, не призрачный образ далекого прошлого и не слабый отзвук стародавнего чувства. Вовсе нет. Все это было живо здесь и сейчас, обнаженное, осязаемое до боли. Просто за эти годы оно сделалось взрослее, глубже, монолитнее и тяжелее. То, что в прежние времена могло вспыхнуть по-юношески яростным, быстротечным порывом, теперь глухо горело под самой кожей — так ровно и непреклонно сильно, что от этого становилось по-настоящему жутко. И Цзян Чэн смотрел на него с таким выражением лица, точно искренне ненавидел его именно за это. За то, что ни черта не прошло. — Подготовленный павильон… неужто он чем-то не угодил Цзэу-цзюню? — негромко спросил он. — Напротив. Юньмэн Цзян оказал нашей делегации куда больше почестей, нежели мы того заслуживаем. — Мадам Юй не умеет делать что-либо вполовину своей силы, — отозвался наследник ордена. — Я помню, — едва уловимо выдохнул Сичэнь. Цзян Чэн криво усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли радости. — Вы сегодня уже изволили это говорить. Сичэнь безропотно принял этот удар. — Да. — У вас на редкость хорошая память, глава Лань. — Порой… подобная память — вовсе не достоинство, — тихо произнес Сичэнь. Цзян Чэн медленно, тяжело поднял на него глаза. Фраза была сказана удивительно мягко — слишком мягко для упрека, слишком ювелирно точно для случайной реплики. Между ними в ту же секунду сделалось невыносимо тесно, точно сама деревянная галерея сузилась до предела, оставив лишь плеск темной воды, душную ночь и расстояние в несколько ничтожных шагов, преодолеть которые им было категорически запрещено. — В таком случае Цзэу-цзюню следовало бы усерднее беречь себя от ненужных воспоминаний, — отчеканил Цзян Чэн. — Я пытался. — Значит, из рук вон плохо пытались. — Да. Это признание сорвалось с губ Сичэня слишком просто и обезоруживающе. Цзян Чэн поспешно отвел взгляд первым, вовсе не оттого, что признал свое поражение, а лишь потому, что прекрасно понимал — продолжи он всматриваться в это лицо, и наружу неизбежно вырвется то, чего уже никогда нельзя будет вернуть назад. Сичэнь мог бы прямо сейчас церемонно поклониться и без лишних слов покинуть галерею. И именно так ему и следовало поступить согласно любому кодексу чести. То был единственный разумный, достойный путь для верховного главы Гусу Лань, для без пяти минут законного супруга Вэй Усяня и для человека, который слишком дорогой ценой познал истинную стоимость мимолетной слабости. Этот бесконечный день и без того выжал из них все соки. Завтра на рассвете снова предстояли тяжелейшие переговоры. А вокруг, в Пристани Лотоса, сновало слишком много чужих глаз, рождалось слишком много досужих слухов и караулило слишком много людей, которым их личная боль отнюдь не принадлежала. Но Сичэнь уже видел Цзян Чэна этим утром у ворот резиденции. Видел, как тот склонился в безупречном поклоне. Видел, как ни единый мускул не дрогнул на его суровом лице. И видел, как за этой идеальной, бесчеловечной маской на краткую долю секунды проступило то, что безжалостные годы оказались не в силах уничтожить. — Ваньинь, — негромко позвал Сичэнь. Цзян Чэн мгновенно застыл, точно пронзенный стрелой. Всего одно имя и весь огромный, шумный ночной Юньмэн словно бы в одночасье оглох и замолк вокруг них, пускай даже речные волны продолжали мерно биться о темные деревянные сваи. — Не смейте называть меня так, — прошептал Цзян Чэн. Его голос прозвучал удивительно тихо. И в нем совершенно не было привычной, спасительной злости. Именно от этого отсутствия гнева Сичэню сделалось еще больнее. Глава Лань медленно, тяжело выдохнул. — Простите меня. — Не надо. — Чего именно не надо, Ваньинь? Цзян Чэн наконец развернулся и посмотрел на него в упор. В его взгляде в эту секунду полыхнуло столько неистовой, обжигающей ярости, что ею можно было бы без труда защититься от натиска целого мира. Но под этой плотной броней гнева таилось столько обнаженной, кровоточащей боли, что у Сичэня перехватило дыхание, и ему нестерпимо захотелось сделать шаг вперед навстречу — вопреки здравому смыслу, прекрасно зная, что этого делать категорически нельзя. Одного-единственного шага сейчас было бы уже непозволительно, смертельно много. — Не смейте извиняться предо мной с таким видом, будто совершили пустяковую, досадную оплошность против правил этикета, — глухо процедил Цзян Чэн. Сичэнь далеко не сразу сумел отыскать нужные слова. — Я… я никогда не желал ранить вас, — выговорил он наконец. Цзян Чэн зло выплюнул короткий смешок. — Ну, в таком случае должен признать — это намерение у вас вышло из рук вон плохо, — отрезал он. Эти слова укололи точнее и глубже любого изощренного упрека. Сичэнь принял удар в полнейшем молчании — просто потому, что спорить с очевидным было решительно немыслимо. — Я… я попросту не ведал, сумею ли в те дни поступить как-то иначе, — тихо произнес он спустя вечность. — Сегодня на рассвете у ворот вы со всем прекрасно справились, — безжалостно напомнил наследник ордена. Выпад оказался смертельным. Сичэнь покорно опустил глаза. — У ворот на нас неотрывно взирали оба великих ордена. — На нас и прежде смотрели, — Цзян Чэн произнес это пугающе спокойно. Почти спокойно. — И вы… вы без колебаний всегда выбирали их. Сичэнь не стал судорожно подыскивать себе немедленные оправдания. Ведь любое, даже самое логичное оправдание сейчас прозвучало бы гнусной, дешевой ложью, пускай и являлось чистейшей правдой. Он действительно выбрал клановый долг. Выбрал родные Облачные Глубины. Безоговорочно выбрал будущее верховного главы клана, непреклонных старейшин, безупречную репутацию ордена и само выживание того хрупкого мира, удерживать который его с самого раннего детства учили на собственных плечах. И в результате оставил Цзян Чэна в полнейшем одиночестве. — Я выбрал свой долг, — глухо повторил он то, что и так было известно обоим. — Да, — Цзян Чэн едва заметно кивнул, точно много долгих лет дожидался именно этой жестокой формулировки, и в ту же секунду возненавидел самого себя за это глупое ожидание. — Я знаю. — Цзян Чэн… — Сичэнь осекся и замолчал на полуслове. Цзян Чэн подметил эту секундную заминку мгновенно. — Видите? — совсем тихо, почти беззвучно обронил он. — Все вы прекрасно можете, когда хотите. Сичэнь почувствовал, как внутри у него судорожно, до боли сжалось все естество. — Если бы одно-единственное имя являлось самым опасным и запретным из всего, что мне отчаянно хочется сказать вам… поверьте, жить бы сделалось неизмеримо проще, — выдохнул он. Цзян Чэн резко, порывисто отвернулся к воде. На какую-то долю секунды его широкие плечи напряглись в струну, точно он приготовился принять сокрушительный физический удар или нанести его самому. — В таком случае не говорите ничего вовсе, — потребовал он. — Я безмолвствовал слишком много долгих лет. — И, должен заметить, у вас это отменно получалось. — Нет, — это слово сорвалось с губ Сичэня почти слишком порывисто и поспешно, сокрушая ланьскую выдержку. Цзян Чэн снова круто развернулся к нему лицом. — Нет? — переспросил он, и в его севшем голосе на миг промелькнуло что-то пронзительное, почти юношеское, но тут же безжалостно задавленное взрослой суровостью. — Неужели? Сичэнь упрямо держал его колючий взгляд. — Нет. Цзян Чэн тихо, надрывно рассмеялся. Этот смех вышел коротким, сухим и откровенно злым, но под ним пластом лежала такая колоссальная, вековая усталость, что у Сичэня едва хватило душевных сил выстоять. — Именно это осознание… оно хуже всего на свете. Наследник ордена уставился куда-то вдаль, на водную гладь, упорно отказываясь смотреть на собеседника. — Если бы вы тогда банально струсили, было бы значительно проще. Если бы подло солгали, предали, разлюбили или нашли себе кого-то получше — стократ проще. Но нет. Вы ведь просто… поступили правильно. Слова падали в тишину одно за другим — тяжелыми, увесистыми камнями, летящими на самое дно глубокого водоема. — А я в те годы оставался слишком глупым. Достаточно глупым, дабы наивно полагать, будто эта ваша хваленая правильность способна отдать мне первенство. — Вы никогда не были глупы, — тихо возразил Сичэнь. — Перестаньте, — резко оборвал его Цзян Чэн. — Не смейте делать из этого грязного пепелища красивую легенду. Сичэнь покорно замолчал. — Я был молод, чертовски зол и свято верил, что, если человек смотрит на тебя так, как в свое время смотрели вы… значит, он рано или поздно найдет в себе силы совершить хотя бы один поступок вопреки проклятым правилам. Вот и все, что со мной произошло. — Это далеко не все. — Для меня этого оказалось более чем достаточно. Собственный голос коварно предал его под конец фразы. Не сильно, едва заметно для стороннего уха, но последнее слово опустилось куда ниже положенного тона. И Сичэня пронзило сокрушительное осознание — Цзян Чэн все эти бесконечные годы вовсе не просто упивался своей глухой яростью. Он бережно, как величайшую драгоценность, нес эту злость сквозь время лишь потому, что без этой защитной брони его затаившаяся боль осталась бы совершенно голой и беззащитной перед миром. — Для меня тоже не было ни единого дня, когда эта история могла бы считаться забытой, — негромко, но отчетливо произнес Сичэнь. Цзян Чэн судорожно закрыл глаза ровно на один короткий, рваный вдох. — Тогда зачем… для чего вы вообще явились сюда? — вопрос прозвучал почти грубо, наотмашь. Почти. — В качестве официального верховного главы Гусу Лань? Как без пяти минут законный супруг Вэй Ина? Как человек, который завтра снова будет чинно стоять подле меня и до тошноты разыгрывать спектакль, будто все идет как нужно? Сичэнь не отвел своего взгляда. — Все, что вы сейчас перечислили — чистейшая, непреклонная правда. — Прекрасно. — И ни одно из этих обстоятельств, — еще тише, но чеканно закончил глава Лань, — ни на миг не способно отменить того простого факта, что я всем сердцем желал увидеть именно вас. Цзян Чэн резко, со свистом втянул носом прохладный воздух. На мгновение пространство между ними сузилось настолько, что стало удушливо жарко от всего того, что они оба помнили до мельчайших деталей, но упрямо отказывались именовать своими именами. Сичэнь почти осязаемо ощутил, как весомые годы, нерушимый долг, чужие судьбоносные решения и сотни безупречно подобранных правильных слов в один миг оказались тоньше и эфемернее одного-единственного взгляда Цзян Чэна. Ничего из прошлого не умерло. Ничто не остыло под толщей времени. Все просто ушло на дно, став стократ опаснее, глубже и болезненнее — таким монументальным чувством, которое уже невозможно было списать на мимолетный юношеский порыв и глупо оправдать слепой случайностью. Ему до смерти хотелось выговорить хоть что-то еще, но любое слово казалось либо ничтожно малым, либо непростительно, пугающе честным. А абсолютная честность между ними сейчас являлась непозволительной, гибельной роскошью. — Вы… вы не имели на это ни малейшего права, — глухо выговорил Цзян Чэн. Сичэнь тихо отозвался: — Знаю. — Не имели права на этот приезд. На эти проклятые переговоры. На этот абсурдный, политический брак. И уж точно — на то, чтобы смотреть на меня с таким видом, будто… Он резко оборвал себя на полуслове, загоняя фразу обратно в горло. Но Сичэнь все равно без труда расслышал все, что осталось сокрыто за этим обрывом. Будто все это до сих пор имеет хоть какое-то значение. Будто долгие годы не прошли прахом. Будто можно просто взять, протянуть руку — и привычный мир на сей раз не разлетится в щепки под ногами. — Я… я изо всех сил стараюсь не смотреть, — признался Сичэнь. Цзян Чэн горько усмехнулся. — Из рук вон плохо стараетесь, глава Лань. — Да. Признание прозвучало удивительно тихо и пугающе просто. Цзян Чэн вновь поспешно отвел глаза в сторону реки. — Я искренне верил, — заговорил Сичэнь, и его собственный голос прозвучал куда тише, нежели ему самому хотелось бы, — что, если я выдержу, со временем станет хоть чуточку легче. Цзян Чэн медленно повернул к нему голову. В зыбком лунном свете его глаза казались абсолютно черными, бездонными омутами. — И что… стало? — хрипло спросил он. Сичэнь не ответил ни слова. Да и какой ответ тут требовался, если он стоял прямо здесь, на этом ночном мостке? В том, что он вопреки всему произнес это запретное имя. В том, что после стольких лет разлуки одного-единственного мимолетного взгляда у ворот Пристани Лотоса хватило с лихвой, дабы все его тщательно выстроенное, монументальное спокойствие сделалось тонкой, прозрачной бумагой над открытым огнем. Цзян Чэн всматривался в него долго, непозволительно, опасно долго для человека, который секунду назад самолично наложил строжайший запрет на любые речи. Первобытная злость на его лице никуда не делась, но под ней теперь явственно, обнаженно проступило то, что было стократ страшнее любого гнева — чистая, безумная жажда. Не мягкое влечение, и не простое желание, которое можно было бы легко признать и пережить. Оно стояло между ними столь осязаемо и плотно, что Сичэнь на миг ощутил его почти как физический жар от яростного духовного пламени — оно не задевало одежды, не касалось кожи, но заставляло каждую клеточку тела помнить о том, что плоть тоже умеет быть величайшим предателем. Цзян Чэн подался всем корпусом вперед, сделав короткий шаг. И замер. Сичэнь не двинулся с места. Вовсе не оттого, что не желал этого сокращения дистанции. Напротив, потому что желал этого слишком сильно, до потемнения в глазах. Между ними оставалось ничтожное расстояние — меньше вытянутой руки. Для двух заклинателей такого уровня, для двух взрослых мужчин, для двух людей, давным-давно научившихся прятать свои истинные чувства на самую недосягаемую глубину, находиться так близко было почти непристойно, безумно. Сичэнь отчетливо слышал собственное прерывистое дыхание. Слышал мерный плеск воды у свай. Слышал, как где-то в глубине резиденции с глухим стуком захлопнулась дверь, и этот обычный, бытовой звук спас их обоих куда вернее любого строгого ланьского правила. Цзян Чэн первым пришел в себя. Его лицо закрылось непроницаемой маской мгновенно, так, словно кто-то с грохотом опустил тяжелую створку. Откуда-то издалека донесся заливистый, легкий и безошибочно узнаваемый смех Вэй Усяня. Затем — возмущенные, звонкие интонации Цзинъи, не на шутку раздосадованного чем-то. Настоящее вернулось к ним — сурово, безжалостно и грубо. — Завтра на рассвете нас ждут переговоры, — ровно проговорил Цзян Чэн, полностью возвращая маску хозяина дома. — Цзэу-цзюню настоятельно рекомендуется как следует отдохнуть. — Ваньинь… — Не надо, — жестко перебил его наследник ордена. Всего два коротких слова. И в них без остатка уместилось абсолютно все: не сейчас, не смей, не заставляй меня безумно желать того, чего у меня все равно никогда не будет. — Если вы прямо сейчас позволите себе произнести еще хоть одно слово, — добавил Цзян Чэн значительно тише, почти лишаясь голоса под конец, — я… я могу попросту не выдержать. Сичэнь застыл, не смея пошевелиться. В этой фразе не крылось ни капли явной угрозы. Исключительно обнаженная, кристальная правда. И именно поэтому он беспрекословно послушался. Цзян Чэн развернулся и ушел первым, не торопясь. Без намека на позорное бегство. Слишком подчеркнуто прямо — как и подобало истинному наследнику Юньмэн Цзян, который безупречно помнил, кем является, даже в те минуты, когда каждое мимолетное движение давалось ему с нечеловеческой, режущей болью. Сичэнь остался стоять в галерее в полном одиночестве, молча слушая беспокойную воду Юньмэна. Она ни капли не походила на хрустальные, кристально чистые горные ручьи его родного Гусу — эта вода оставалась шумной, бурной, живой и беспощадной. Она не умела благочестиво молчать, и, судя по всему, совершенно не собиралась этому учиться. Он искренне верил, будто долгие, суровые годы и долг научили его выдерживать абсолютно любой удар судьбы. Но стоило Цзян Чэну вновь уйти, оставив его за спиной, и Лань Сичэнь с ясностью осознал — нет. Ничему они его не научили.