Разбитые реальности. Рай

После выпускного многое изменилось. Эш покинула Нокфелл, оставив в моей жизни огромную пустоту. Мы с Тоддом переехали в новый дом, как и планировали. К сожалению, без Ларри… Он решил остаться в апартаментах, а я не стал уговаривать — возможно, дистанция действительно была нам необходима. Но я не оставлял надежды, что однажды он передумает. На самом деле мне ужасно не хватало его. Я то и дело ловил себя на том, что пишу ему слишком много смс, слишком настойчиво зову в гости, слишком близко сажусь, когда он рядом. Наши встречи стали такими редкими, что я отчаянно цеплялся за каждую, пытаясь выжать из неё больше, чем она могла дать. И я готов был поклясться, что он чувствует то же самое. С каждым днём всё яснее читалась тихая грусть в его глазах. Иногда мне казалось, что я продолжаю улавливать в его словах намёки, но снова и снова приходилось убеждать себя, что это заблуждение. Однажды он обмолвился, что и вправду в кого-то влюблён, но не уточнил, в кого, чем только сильнее разжёг моё любопытство. Я засыпал его вопросами: «Где вы познакомились? Она из нашей школы? Я её знаю?». Но он резко оборвал: «Я не хочу об этом говорить», — и больше я не осмеливался спрашивать. Одна часть меня искренне хотела верить, что кто-то другой стал предметом его симпатий, что не я причина этой грусти и отстранённости. Что однажды он забудет ту, что разбила ему сердце, и между нами всё станет как прежде. Другая же жаждала услышать от него признание и своё имя. И эти двое постоянно спорили. Спустя время, устав от внутренней войны, я решил сам дать повод для откровенности и, к собственному стыду, выдал чужую тайну. Я рассказал ему, как в девятом классе обнаружил, что нравлюсь Трэвису Фелпсу — хулигану, который вечно меня задирал. О том, что он гей, я узнал случайно, найдя выброшенное им письмо с признанием. Признанием, адресованным мне. Тогда это почему-то не стало неожиданностью — уж слишком настойчивым было его внимание. И близко к сердцу я это не принял, потому что, по сути, он меня совершенно не знал и мог вообразить себе что угодно. Например, что под протезом у меня лицо Леонардо ДиКаприо, а прячу я его просто по приколу. Или что я милый, открытый, жизнерадостный человек, уж точно не выпивающий каждый день с десяток таблеток от ПТСР, депрессии и бессонницы. Короче говоря, Фелпс просто не подозревал, какое разочарование ждёт его в реальности. И, к счастью, так и не узнал, потому что после девятого класса уехал в церковную гимназию. Мне стало интересно, как отреагирует Ларри, узнав, что я нравился парню. И реакция правда стоила того: к концу моего рассказа у него задергался глаз, а на виске выступила венка, которой я раньше не замечал. Хватая ртом воздух, то ли от негодования, то ли от шока, он спросил: — Что?! Грёбаный Трэвис Фелпс?? — Он самый, — подтвердил я. — Но на самом деле мы потом поговорили, и он даже извинился за своё поведение. Думаю, он не такой плохой человек, каким пытался казаться. К сожалению, я не успел узнать его ближе. — Чего? Может, ты бы ещё и на свидание с ним сходил?! — Может, и сходил бы. Что в этом такого? Ларри выпучил глаза, широко открыл рот и завис — видимо, не в силах ничего больше сказать. Пока он пребывал в шоке, я, стараясь звучать как можно естественнее, спросил: — А что насчёт той девушки? — Какой девушки? — Ну... Ты говорил, что тебе кто-то нравится. — Я не говорил, что это девушка. Он сказал это, не подумав — просто бросил первое, что пришло в голову, и резко замолк. В его взгляде читался испуг. В моём, наверное, тоже. Сомнений больше не оставалось: Ларри нравится парень. На всякий случай я спросил: — Это ведь не Тодд? — Чего? — возмутился он. — Нет, конечно! — Хорошо. А то вдруг ты поэтому не захотел переезжать с нами. Лицо Ларри мгновенно вспыхнуло, даже уши покраснели, и я понял: спрашивать больше не нужно, иначе ничем хорошим это не кончится. В тот вечер мы больше не обмолвились ни словом, а на следующий день сделали вид, что этого разговора не было. Сомнений в его чувствах больше не оставалось. Хотя мне сложно было понять, почему он выбрал именно меня. Я решил, что Ларри сам скажет всё, если захочет. А если не захочет, то пусть всё останется как есть. В конце концов, я готов быть ему кем угодно, лишь бы оставаться рядом.

***

Вскоре случилось то, что заставило меня позабыть о глупых фантазиях. Ларри снова встретил демона и угодил в больницу. Когда это произошло, я вдруг понял, насколько ничтожны все эти переживания о чувствах, когда на кону стоит жизнь. Его и многих других. Я с головой ушёл в расследование тайны культа, пытаясь осознать масштабы исходящей от него опасности. И выводы, увы, были неутешительными. Мне хотелось оградить Ларри от всего этого, и то, что он продолжал держать дистанцию, было мне только на руку. Я решил, что сейчас лучше оставить всё как есть. Сначала мы обязаны остановить культ, а уже после выяснять, кто мы друг другу. Но Ларри решил иначе… Это был канун Нового года. Родители позвали нас на ужин, где сообщили ожидаемую новость: отец сделал Лизе предложение. Моей первой реакцией была радость. Радость за папу — что он смог наконец отпустить прошлое и жить дальше. Радость за Лизу, ведь она буквально светилась от счастья. И радость за себя, потому что у меня появится настоящая семья. Но потом я посмотрел на Ларри и в его взгляде прочитал чувство, диаметрально противоположное. Он был разбит. Сначала не мог произнести ни слова, а потом, натянув неестественную улыбку, принялся опустошать бокал за бокалом. Это точно ни к чему хорошему не приведёт, — подумал я. И был прав. Совсем скоро, внезапно сорвавшись с места, он сообщил, что его ждут на другой вечеринке, и, прихватив бутылку вина, вылетел из квартиры. Лиза в миг погрустнела. Оказалось, она и сама давно заметила его странное поведение, но связала это совсем с другим: — Боюсь, Ларри всё ещё ждёт своего отца, — тихо проговорила она. — Поэтому так реагирует. — Я с ним поговорю. — Ох, Сал, не нужно. Он сейчас, должно быть, очень зол. Не хочу, чтобы вы поссорились. — Я всё равно пойду. Хочу знать, что с ним всё в порядке. — ответил я, уже надевая пальто. Лиза молча кивнула, и я отправился следом. Я точно знал, что ни на какую вечеринку Ларри не собирался. И найти его не составляло труда. Он наверняка был там, где с детства привык прятаться от всех своих проблем — в домике на дереве. Правда, зимой сидеть там — самоубийство. Дойдя до места, я понял, что оказался прав. И Лиза тоже оказалась права — Ларри был зол, но неясно — на самого себя или на всех вокруг. — Проваливай! — резко бросил он, когда я поднялся в домик. — Ага, разбежался! Сначала скажи, что происходит! — Ничего! Я просто хочу побыть один! И знаешь, тебе не обязательно каждый раз ходить за мной хвостом. Слова звучали обидно, но я знал, что это всего лишь провокация. — Блять, Ларри! Я не уйду, пока ты со мной не поговоришь! — Да что тебе нужно?! — спросил он, отвернувшись к окну. — Мне нужно знать, что происходит! Какого хрена, чувак? С тех пор как мы узнали о родителях, ты избегаешь меня и ведёшь себя как мудак. И даже не думай врать, что мне кажется! — Поверь, ты не хочешь знать причину. — А может, не будешь решать за меня? Ларри тяжело вздохнул, его плечи опустились, и он, заметно сбавив тон, произнёс: — Если скажу, обещай, что уйдёшь. — Хорошо. Обещаю. Только не молчи. — Я влюблён в тебя. Хотя я сам напросился, но до последнего не ожидал, что он скажет это. В тот момент меня словно окатило кипятком. Вот так, одной фразой, он создал точку невозврата в наших отношениях. И я растерялся, не зная, куда сделать шаг — вперёд или назад. — Только не говори ничего, — тихо попросил он, опустив плечи. — Я и сам всё понимаю. И я правда хотел бы остаться твоим другом, если это возможно. Давай просто забудем, что я сейчас сказал, ладно? На самом деле я бы и не смог ничего ответить. Чувства смешались в огненный, колючий клубок, и я уже не в силах был в них разобраться. Но я отчётливо понимал одно — что не оставлю его здесь. Я подошёл ближе и приобнял его, уткнувшись лбом в широкую спину. Моя ладонь обхватила его костяшки, и я почувствовал, как поначалу он попытался выдернуть руку, но через мгновение сдался. Его пальцы ослабели, а затем неуверенно переплелись с моими. Не сказав ни слова, я повёл его обратно, вниз, к его квартире. Когда мы дошли до дома и шагнули в тёплую гостиную, я не стал включать свет и попросил его не делать этого. В тот момент я уже совершенно точно понимал, чего хочу. Чего хотел все эти месяцы и боялся сказать вслух. Я снял протез, положил его на ближайшую поверхность, повернулся к тёмному силуэту Ларри и попросил его меня поцеловать. Кажется, он не ожидал ни такой прямоты, ни такого исхода. В темноте я почувствовал, как он замер, как его дыхание остановилось на полуслове. Мгновение тишины показалось вечностью. Я уже боялся, что напугал его, что всё рухнет прямо сейчас, но тут он сделал шаг вперёд. Его руки осторожно поднялись, коснулись моих плеч, скользнули к шее, задели большими пальцами шрамы на скулах. Последний барьер пал, когда он обнял меня и его губы нашли мои в темноте. Первый поцелуй запечатлелся в моей памяти яркой вспышкой. Как взрыв, в котором недосказанность, страх, желание и безумие последних месяцев вырвались наружу единым, сбивающим с ног потоком. Колени и правда подкосились от нахлынувших чувств, но Ларри подхватил меня, усадил на комод и снова прильнул губами. По сравнению с моими, рваными и рассечёнными шрамами, его губы казались мягкими, тёплыми и живыми. До этого момента я смутно представлял себе, как это — целовать кого-то. И это оказалось на удивление приятно. Или, быть может, приятно было целовать именно Ларри. Меня определённо будоражило осознание того, что это именно он сейчас прикасается ко мне, скользит кончиком языка по моим губам, что именно Ларри ведёт руку по моему бедру, крепко сжимая его своей ладонью. Что именно его запах и вкус я сейчас ощущаю. Я вцепился ему в куртку, запустил руку в волосы, притягивая ближе, теряя всякое самообладание. Когда он приподнял и понёс меня в свою комнату, я вдруг осознал, что все это время крепко обнимал его ногами, прижимая к себе. Я не узнавал себя, я не контролировал себя. Его руки скользнули под мою кофту, ладони прошлись по рёбрам, по животу, и каждый нерв в моём теле взвизгивал от этих прикосновений. Его губы переместились на шею, оставляя влажные, жгучие следы. Мир сузился до точки, где он прикасался ко мне, до гула в ушах и огня внизу живота. Я забыл, где нахожусь, кто я такой. Существовало только это — яростное, всепоглощающее желание. И в один миг всё оборвалось… В коридоре послышался щелчок открывающейся двери — Лиза всё-таки решила проверить, как у нас дела. От появления внезапного гостя мы растерялись, замерли на мгновение, уставившись друг на друга. Ларри решил взять удар на себя и вышел в коридор, оставив меня в темноте своей комнаты. Пока он говорил с матерью, я постепенно всё отчётливее слышал голос своего разума: Боже, Сал!! Что мы творим!? Я и сам не до конца понимаю… Что мы ему скажем, когда он вернётся? Совершенно без понятия… И что будем делать? Разве мы готовы пойти ещё дальше? Внезапно нахлынувшая страсть резко сменилась паникой. Мне хотелось одновременно убежать и остаться, сказать всё и ничего не говорить. Я прилёг на кровать, схватился за голову и попытался унять беспокойные мысли. Ларри соврал Лизе, что я напился и остался у него. Вроде бы она поверила. Во всяком случае, вопросов больше задавать не стала и просто ушла. Он вернулся в комнату, и мы снова остались один на один. И это было настолько неловко, насколько вообще возможно. Ларри встал как вкопанный в дверях, уставившись на меня сквозь темноту, а я остался лежать в его кровати и старался смотреть куда угодно, только не на него. И всё это время воздух пронзала давящая, звенящая тишина. — Ты… эм… — начал он, смущённо почесывая затылок, — ты не будешь против, если я прилягу рядом? Вообще-то я против! Я… Я ещё не готов! — Ты мог и не спрашивать. Это ведь твоя кровать, — в противовес самому себе ответил я и прикусил язык. Ларри осторожно прилёг сбоку, тщетно пытаясь оставить хоть какое-то расстояние между нами на маленькой узкой постели. Снова повисла тишина, но на этот раз сквозь неё я услышал частый, ритмичный стук его сердца. Сначала я не поверил, что оно может стучать так громко, и даже наклонил голову, чтобы проверить. Едва я начал шевелиться, как Ларри дёрнулся и я понял, что он сейчас напуган и смущён не меньше меня. И вряд ли собирается заходить сегодня дальше нашего поцелуя. Я с облегчением выдохнул и осторожно положил голову на его грудь, а рукой погладил по плечу. Его сердце застучало ещё быстрее. Неужели оно так бьётся из-за меня? Его руки осторожно легли на мою спину и обняли. Стало тепло, уютно и спокойно. Паника отступила, а настойчивый голос в голове замолк. — С новым годом, Ларри, — прошептал я. — С новым девяносто восьмым, друг, — ответил он тихо и растерянно. И больше мы не произнесли ни слова. Я закрыл глаза, прислонился ухом ближе к его груди и под мерный стук сердцебиения постепенно уснул.

***

Это были первые и единственные в моей жизни отношения, и поначалу я долгое время не мог по-настоящему в них поверить. С одной стороны, мы проводили время как раньше: я часто приходил к нему по вечерам, и мы вместе смотрели какой-нибудь фильм из проката или проходили видеоигру на его приставке. Но вместе с тем появилось и нечто иное. Например, разговоры, которые мы раньше себе не позволяли: о чувствах, о страхах, о потаённых мыслях, которые нас обоих мучили. А ещё мы начали прикасаться друг к другу. Не так, как это делают друзья… Это были совсем другие прикосновения. Медленные и изучающие. Его рука, лежащая на моей, пока мы смотрели фильм; мои пальцы, невзначай задевающие его запястье; его плечо, на которое я клал голову, и его лёгкий наклон, чтобы мне было удобнее. И каждое такое прикосновение вызывало во мне целую бурю эмоций, не все из которых я понимал. С каждым из них мы подходили всё ближе к той незримой черте, за которой «дружба» переставала быть адекватным словом для описания того, что происходило между нами. Поначалу я ужасно боялся. Потому что казался себе уродливым, неказистым, не заслуживающим, чтобы его с таким желанием целовали. Я думал о том, что он просто ещё не видел меня при свете дня, не разглядел во мне того, что заставит испытывать отвращение. Я боялся увидеть разочарование в его глазах. Боялся, что он однажды пожалеет о сказанном. Первое время я даже не оставался у него на ночь. Не потому что не хотел, а потому что мои собственные комплексы не давали этого сделать. А сделать хотелось многое… О таких вещах даже думать было стыдно, но я до боли хотел увидеть его без одежды — не просто мельком, как когда он переодевался в комнате, а так, как видят друг друга любовники в фильмах. Хотел дотронуться до всех тех мест, что скрыты: провести пальцами по выпуклости ключицы, ощутить рёбра под ладонью, проследить линию таза… Но разве мог я требовать от него такой откровенности, если сам боялся открыться полностью? К счастью, вскоре это изменилось. В тот вечер, повинуясь какому-то природному любопытству, я начал листать один из его скетчбуков. Сюжеты на первых страницах были знакомы: наброски апартаментов, искажённые лица призраков и чудовищная тень. Но затем, появился я. Сначала просто силуэт, набросанный несколькими уверенными линиями, потом чуть детальнее: мои руки, сложенные в замок, особая, чуть сутулая поза, когда я заигрывался в приставку. Стало неловко от того, что он наблюдал за мной и подмечал такие детали. Но больше всего меня поразили портреты. На одном я был таким, каким видел себя сам — отстранённым, с глазами, скрытыми в тени маски, с неизменной причёской и протезом. Но на другом… На другом я был без него. И то, как он изобразил меня, стало настоящим откровением. Шрамы и рубцы он нарисовал лёгкими, изящными штрихами, что делало их похожими на замысловатый узор, а не изъян; поймал такой ракурс, с которого моя сломанная челюсть не казалась перекошенной, а выглядела естественно и подчёркивала линию скулы; и особое внимание уделил глазам, выписав их так выразительно, что можно было разглядывать часами. Я никогда не думал, что могу выглядеть так. А он видел это. В моём покалеченном лице, в моём несовершенном теле он находил что-то, что считал достойным запечатлеть. В тот момент всякая робость и сомнения ушли. Что-то внутри щёлкнуло, и я сделал то, что считал для себя абсолютно невозможным. Не прячась в полумраке, при свете лампы я сначала расстегнул ремешки протеза, отложив его в сторону, затем снял толстовку и футболку под ней, оставшись перед ним во всей своей неприкрытой реальности — со впалой грудной клеткой, с рваными следами на плече, с тем лицом, на которое даже родной отец не мог смотреть. И когда я заглянул в его глаза, то по-прежнему увидел лишь любовь и желание. В ту ночь мы наконец смогли дать волю всей страсти, что так долго в нас томилась. И это было прекрасно. Так хорошо, как ни в одной своей самой смелой мечте я не мог себе представить. В ту ночь я наконец смог поверить, что любим…

***

Он всё же решился переехать к нам и занял комнату по соседству — хотя в итоге мы редко засыпали врозь. Я узнал, что он умеет готовить, а ещё, что рано встаёт. Я быстро привык к тому что Ларри будит меня по утрам осторожными прикосновениями. Мне нравилось ощущать тяжесть его тела за спиной и ласку рук на своей коже. Я стал замечать, насколько он заботлив и чуток. И насколько он мне необходим. Раньше я не понимал, насколько сильно люблю Ларри, но чем ближе мы становились, тем меньше мог представить свою жизнь без него. Я наслаждался каждой секундой рядом с ним, хотя временами мне было трудно выразить это словами. Я узнал, каково это — когда тебя любят по-настоящему. Когда хотят расцеловать каждый дюйм твоего тела, когда о тебе заботятся, когда готовы пойти против всего мира, лишь бы быть рядом. Раньше я всегда удивлялся тому, как он читает меня, не видя лица. Точно определяет эмоции, чувствует лёгкую улыбку или, наоборот, брови, сдвинутые к переносице. Но со временем понял, что и сам понимаю его без всяких слов. У нас появился собственный язык, состоящий в основном из прикосновений: лёгкое касание ладонью его щеки вместо поцелуя, когда нет возможности снять протез, и ответное прикосновение его губ к моему запястью; поглаживание по коленке под столом, пока никто не видит; переплетённые пальцы, когда нужно утешить. Именно с ним я познал ту особую близость, которая может быть только между любящими людьми. И в этой близости я много нового узнал о себе самом. Например, я даже подумать не мог, что чей-то смущенный вид может меня так сильно возбуждать, пока не увидел краснеющего от моих действий Ларри. Он стал моим личным фетишем, из-за которого я начинал вести себя так отвязно, что сам себе потом удивлялся. А еще, иногда я позволял себе на время переодеться в девушку. Ларри говорил, что не понимает, зачем мне это, но я знал, что ему это нравится тоже — заинтересованность во взгляде не скроешь. В этом странном раздвоении между мужественностью и женственностью я обретал новую, неожиданную свободу. Секс стал важной частью нашей жизни — еще одним языком на котором мы говорили. На котором мы могли выразить самые интимные и сокровенные вещи, принадлежащие только нам двоим. Рядом с ним я впервые начал мечтать о будущем — о том, какое оно могло бы быть у нас. Воображение рисовало домик у моря и беззаботные дни, проведённые вместе. Эти мысли стали для меня ещё одной причиной сражаться. Ещё одним якорем в этом бушующем мире. Казалось перед нами открыт весь мир. Как жаль, что замечтавшись о будущем я не заметил вовремя опасность, подстерегавшую нас в настоящем...

***

На мне моё любимое платье — приталенное, горчичного цвета, с пышной длинной юбкой и длинным рукавом, и один небольшой секрет, который я готов открыть только ему. Я захожу в его комнату, и он не сразу это замечает. Я тихонько наблюдаю, как он, увлечённый, делает зарисовки в блокноте, пока наконец его взгляд не поднимается и не находит меня. Он разглядывает мой образ с нескрываемым интересом, глаза скользят по силуэту, задерживается на линии талии, и в уголках его губ появляется тёплая, одобряющая улыбка. — Кажется, ты обещал мне танец, — напоминаю я, выходя на середину комнаты. Он улыбается, подходит к проигрывателю и начинает рыться в коробке с пластинками. Я не думал, что в его коллекции найдётся что-то подходящее для медленного танца, но он выуживает одну с надписью Scorpions. — Извини, Alphaville у меня нет, — с лёгким смешком произносит он, укладывая пластинку на диск. Из колонок начинает играть песня “Still Loving You” и её неторопливый романтичный мотив отлично подходит. Он поворачивается ко мне, слегка наклоняется и протягивает ладонь, а я принимаю приглашение. Ларри кладёт одну руку мне на талию, другой обхватывает мою кисть и начинает вести в танце. — Ты и правда тренировался, — замечаю я. — Ну… Как мог. Партнёра, конечно, не хватало. Мы медленно кружимся в тесном пространстве его комнаты, между кроватью, столом и большим зеркалом. Мельком я ловлю наше отражение и понимаю, что сейчас мы смотримся вместе как идеальная пара. Ларри чуть сильнее сжимает руку на моей талии, а я утыкаюсь лбом в его грудь, растворяюсь в моменте и позволяю вести себя дальше. Провожу ладонью по его плечу, касаюсь пальцами шеи. Ларри в ответ чуть склоняется, чтобы коснуться кончиком носа моей макушки, и опускает руку с талии ниже, на бедро. Танец начинает напоминать очень медленное, интимное танго. Он зацепляет край платья кончиками пальцев и касается моей ноги под тканью. Вот только… под ней оказалась не голая кожа, как он, наверное, ожидал. Ларри проводит рукой чуть выше и на мгновение замирает, когда его пальцы нащупывают тот самый секрет. — Это… это… — начинает он шепотом. — Да. Я обхватываю его ладонь и прижимаю ближе, позволяя нащупать и кружевную резинку, и гладкую поверхность чулок, чтобы сомнений больше не осталось. Он тяжело сглатывает, заглядывает мне в глаза через прорези маски и, слегка прикусив губу, решается провести пальцами выше, вдоль чулочного пояса. И на самом верху его подушечки находят уже другое кружево. — Охуеть… — выдавливает он, краснея прямо на глазах. — Тебе нравится? — Хочу посмотреть. Я подаюсь назад и присаживаюсь на край стола, давая ему возможность приподнять подол и увидеть всё своими глазами. Он осторожно собирает атласную ткань и медленно открывает сначала моё колено, покрытое телесным нейлоном, затем бедро, украшенное чёрной подвязкой. Он облизывает губы и шумно выдыхает, прежде чем поднять юбку ещё выше и увидеть под чулочным поясом чёрные кружевные трусики. Его пальцы вздрагивают, а рот слегка приоткрывается от изумления. — Чувак… У меня слов нет, — произносит он, жадно разглядывая меня. Если бы он только знал, каких усилий мне стоило всё это добыть: как я дрожащими пальцами, прячась под капюшоном, оплачивал покупку в магазине на другом конце города и молился, чтобы продавец не оказался чьим-то знакомым. Но это определённо стоило того… Его залитые румянцем щёки кажутся такими милыми. Наверное, я и сам покраснел, но, к счастью, этого не видно. И когда Ларри нависает надо мной и тянется к застёжкам протеза, я быстро перехватываю его руки. — Это оставь. — А если я хочу тебя поцеловать? — спрашивает он, изгибая бровь. — У тебя для этого есть всё остальное тело, — шепчу я с вызовом. Вызов принят. Он целует мою шею, затем медленно опускается на одно колено, гладит ладонью моё бедро и вдруг касается губами внутренней стороны. Я выгибаюсь вперёд и начинаю ёрзать по столешнице от нахлынувших мурашек. Он крепче берётся за ногу, кладёт моё колено себе на плечо и продолжает оставлять влажные, горячие поцелуи там, где чулочный пояс обнажает кожу. Сердце учащённо бьётся, тонкая ткань между ног недвусмысленно приподнимается. Ларри не игнорирует это и плавным, осторожным движением большого пальца очерчивает контур напряжённой плоти, скрытой под кружевом. Дыхание сбивается, становится тяжёлым и прерывистым; хочется, чтобы он касался ещё — сильнее, настойчивее. Вместо этого он подцепляет пальцами резинку трусиков и ловким движением стягивает их вниз, обнажая меня. Бросает озорной, искушающий взгляд и наконец прикасается губами там, где сосредоточено моё возбуждение. Сначала покрывает лёгкими, будоражащими поцелуями ствол, затем касается языком головки и с наслаждением принимает её в рот. Я схожу с ума от вида его губ на моём члене, собираю его растрёпанные волосы в ладонь, делаю один оборот и слегка натягиваю, открывая себе ещё больше этой прекрасной картины. Мне бы хотелось однажды ответить Ларри тем же, но моя кривая, сбитая челюсть не позволит совершить таких ласк, да и вряд ли это будет выглядеть так же соблазнительно, как сейчас выглядит его рот, старательно исследующий меня. Чёрт… Обожаю, когда он это делает. Я запускаю руку глубже в его волосы, направляя так, как мне нравится. Он чувствует это, повинуется и бросает на меня обжигающий взгляд, от которого можно расплавиться. Его губы сжимают меня, горячий язык ласкает, а голова совершает ритмичные движения. Так недолго и кончить — слишком уж хорошо. — Нет, погоди… — шепчу я. — Не так… Он останавливается, поднимается с колен, нависает надо мной и, заглядывая в глаза, спрашивает: — Не так? Мне казалось, тебе всё нравится. — Нравится, но я хочу кончить, ощущая тебя в себе. Понимаешь? Казалось бы, он только что облизывал мой член, а сейчас вновь смутился от такой прямоты. — Понимаю… Ларри улыбается и тянется к моей шее, жарко выдыхает, слегка прикусывает её и тут же зализывает это место языком. Я чувствую, как его крепкие ладони снова опускаются под юбку, обхватывают мой зад и прижимают к себе, снимая со стола. Он слегка приподнимает меня, а я инстинктивно обнимаю его за шею, чтобы удержаться. Наши взгляды вновь встречаются, и на секунду я действительно жалею, что не могу поцеловать его губы. Ларри ставит меня на ноги, а затем резко поворачивает и кладёт грудью на стол. Надавливает, проводит рукой вдоль спины, нагло поднимает подол, берёт в руку ягодицу и слегка сжимает. Мне это нравится. Я готов позволить ему делать всё, что он пожелает. — Стой так и не шевелись, — тихо приказывает он. Я сдерживаю дрожь и повинуюсь. Он отходит буквально на секунду, что-то берёт из тумбочки. Слышится щелчок пластиковой крышки, и вскоре я ощущаю, как холодные и скользкие подушечки его пальцев касаются чувствительного ануса. Он щедро обмазывает вход вязкой жидкостью, проводит ладонью по мягкой коже, наклоняется и совершенно внезапно кусает за зад. От неожиданности я чуть не взвизгиваю, но послушно остаюсь стоять, наклонившись перед ним. Он обильно смазывает вход и медленно начинает вводить один палец — из меня вырывается хриплый стон. В наш прошлый раз он недостаточно подготовил меня, из-за чего поначалу было больно, но сейчас он решил с лихвой компенсировать это, обильно смазывая внутри и погружая уже второй палец, растягивая тугие стенки. Постепенно его движения становятся настойчивее, а я изнываю от желания увидеть его лицо. Приподнимаясь на локтях, я поворачиваюсь к зеркалу справа от нас и вижу, с каким вожделением он смотрит на меня. Его взгляд прикован к одной точке — той, где сейчас сжимается всё моё нутро. А я смотрю то на него, то на себя со стороны, словно наблюдаю ожившую потаённую фантазию. Он вводит третий палец — моё тело содрогается. Чувствую, как они двигаются во мне, задевают то самое место, от которого становится так хорошо. Я снова на грани и начинаю мычать от удовольствия, хотя знаю, что этого мало. И когда я уже еле держусь, он вдруг останавливается. Выводит пальцы, отчего я снова чувствую внутри пустоту. Мне до боли хочется, чтобы он не медлил и заполнил её. Слышится шелестящий звук — он вскрывает упаковку презерватива зубами, держа одну руку на моём бедре. Это так красиво, что хочется во всех деталях запомнить этот момент, навсегда удержать его в памяти. Он надевает на себя защиту и прислоняет влажную горячую головку к моему заду. От нетерпения я облизываю и прикусываю губу. Чувствую, как он сильнее раздвигает мои ноги, рукой сжимает ягодицы, большим пальцем оттягивая край. Да трахни ты меня уже! Он медленно погружается в меня, и я чувствую каждый изгиб, каждую венку на его члене. Чувствую, как он входит одним непрерывным толчком до конца, и вжимаюсь пальцами в стол до побелевших костяшек. Я чувствую жар его кожи у своих бёдер, чувствую его член внутри себя, чувствую, как он сжимает мой зад в своих ладонях и совершает ещё один толчок, а затем ещё и ещё. Я слышу хриплый стон, который вырывается из него, вижу, как его лицо искажается от наслаждения. Всё внутри меня сжимается и тут же раскрывается в такт его движениям. Он вновь задевает ту точку внутри и я вскрикиваю. Он наклоняется ко мне, целует плечи, ускоряется — толчки становятся глубже и резче. Комнату наполняют частые пошлые звуки шлепков. Мир сужается до ощущения этого горячего тела надо мной и пульсирующего жара внизу. Я не сразу понимаю, что уже достигаю пика, и словно почувствовав это, он дотрагивается до моего лоснящегося предэякулятом члена и всего несколькими движениями доводит до яркого незабываемого оргазма. Глаза заливает яркая вспышка, а из груди вырывается громкий стон. Я прижимаюсь лбом к краю стола, забывая, что на мне протез, и жалею, что не могу почувствовать под собой прохладной поверхности. Он начинает двигаться во мне ещё быстрее, я чувствую его шумное горячее дыхание у затылка и шёпот: — Какой ты узкий и горячий там… Ты даже не представляешь… Обожаю тебя… Ещё пара грубых толчков — и он содрогается. Крепко прижимая меня, почти впивается пальцами в кожу. Я чувствую дрожь наполняющую меня внутри. Движения постепенно замедляются, становятся мягче. Он ложится на мою спину, просовывая руки снизу и обнимая. В тишине комнаты слышно только наше глубокое дыхание и стук сердец. Мы остаёмся так ещё какое-то время, наслаждаясь теплом друг друга и отголосками волны наслаждения, пока он не выходит из меня, берёт на руки и укладывает на кровать. Я так расслаблен и счастлив, что даже не могу пошевелиться. Он ложится рядом, напротив. Снимает с меня протез, больше не встречая сопротивления. Проводит пальцем по моим губам и нежно, почти невесомо целует. — Я люблю тебя, Салли, — шепчет он. — А я люблю тебя. Больше всего на свете. Растворяясь в неге, я провожу рукой по его волосам и прикрываю глаза. Чувствую его дыхание рядом и мерный сердечный ритм. — Мне так не хватает тебя… — произносит он тихо. Я не сразу понимаю смысл… Сознание разбивается и по кусочкам собирается обратно. Теплота комнаты сменяется холодом, а его прикосновения — пустотой. В ужасе я открываю глаза и вижу отвратительную действительность. Вместо его спальни — серая, замызганная камера, вместо запаха его кожи — вонь сырости, вместо моего любимого платья — выцветшая оранжевая роба. Желудок сжимается в холодный ком. Я зажмуриваюсь, пытаясь вернуться в ту реальность, где он был рядом, но память тут же наносит удар… Он мёртв. Его больше нет. И никогда не будет. Моё собственное дыхание становится хриплым и прерывистым. Тело предательски помнит то, чего не было, тоскуя по прикосновениям, которые уже никогда не повторятся. Я смотрю на свои руки — на ссадины на костяшках, на грязь под ногтями — и понимаю, что они никогда больше не смогут обнять его. Я закусываю губу до крови, чтобы эта жгучая боль вернула меня сюда окончательно, заглушив другую — ту, что сидит за грудиной и медленно разъедает изнутри. Я прижимаю к груди колени, подношу ладони к лицу и тихо, почти беззвучно шепчу в пустоту: — Прости… Прости… Прости…

***

Сны о прошлом предательски проникают в сознание, а с ними возвращается и всё то, от чего я так отчаянно бежал. Я пожираю себя изнутри каждый день. Боль и чувство вины — за то, что не смог уберечь, за то, что остался жив, за то, что стал причиной его гибели — стали моими постоянными спутниками. Я сломлен. Я на грани. Я понимаю, что так больше нельзя. Что мне нужна помощь и человек, с которым можно поговорить. Человек, которому я смогу доверить самое сокровенное… Проходит неделя томительного ожидания, прежде чем я снова оказываюсь в стенах непривычно уютного кабинета доктора Откина. Меня встречает запах старого дерева и благовоний, сбивающий с толку после тюремной вони. Я сажусь в кресло, машинально потирая запястья, освобождённые от наручников. — Заварить тебе чай? — спрашивает доктор без особого энтузиазма, не отрываясь от бумаг. — Не откажусь. Он бросает на меня удивлённый взгляд — впервые за всё время я согласился. Но это лишь начало. Пока он возится с чайником, я делаю следующий шаг — самый трудный. Мои пальцы находят ремешки на затылке, раздаётся щелчок застёжек. Я снимаю протез и осторожно кладу его на журнальный столик между нами. Вижу, как замерло движение доктора. — Сегодня нам есть что обсудить, — говорю я, и эти слова повисают в тишине кабинета. Что же, доктор… Вы сами напросились.