Разбитые реальности. Рай

За отведённое время я успел поведать доктору о многом: о призраках, что жили в апартаментах, о Красноглазом демоне и о том, что на самом деле случилось с семьёй Холмсов двадцать лет назад. Каждая деталь была важна и я старался ничего не упустить. Пусть рассказ давался с трудом от воспоминаний о тех днях, но я продолжал, пока Откин лишь вежливо кивал, время от времени делая пометки в блокноте. Его лицо всё больше походило на непроницаемую маску, лишь изображающую сочувствие. Когда я, собравшись с духом, начал подбираться к главному — к той роковой ночи, — он поднял руку, останавливая меня. — Боюсь, наше время подходит к концу, Сал. Скоро сюда придёт охранник. — Но… Но это ведь только часть истории! — Я надеялся, что сегодня ты будешь более откровенен. Особенно после такого шага…— его взгляд скользнул по протезу, лежавшему на журнальном столике. — Это ведь наша последняя встреча. Заседание суда состоится через несколько дней. — Клянусь! Я говорил правду и только правду! — Правительственные заговоры, призраки, демоны и… волшебная приставка? — он тяжело вздохнул, сложив руки. — Сал, это всё выдумки. Ты ведь не ждёшь, что я и правда тебе поверю? Взгляни на это с моей стороны. Все улики против тебя, а то, что ты сделал… — Я знаю, как это звучит! Но всё, что я рассказал, правда! — перебил я, сжимая от негодования кулаки. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вошёл офицер, как обычно, не утруждавший себя стуком. Инстинктивно я дёрнулся и потянулся к протезу, мои пальцы быстро, почти автоматически вернули холодный пластик на место. Охранник молча подошёл, чтобы надеть на меня наручники. Металл сомкнулся на запястьях, снова вернув меня в ту жестокую реальность, в которой мне теперь приходилось существовать. Когда меня повели к выходу, я на мгновение вырвался из оцепенения и резко обернулся к доктору, который уже собирал бумаги. — Сходите к Тодду Моррисону! — почти прокричал я. — Он покажет вам все доказательства! — В этом нет необходимости, Сал… Скоро он сам всё расскажет в суде. Его ответ прозвучал как приговор. Охранник грубо дёрнул меня за плечо, заставив споткнуться на пороге. — Вот же ж хренов лунатик! — рявкнул он, толкая меня в коридор. На душе повисло странное ощущение. Впервые за долгое время я позволил себе излить хоть частичку правды, но наткнулся на стену непонимания и откровенного неприятия. Обида жгла изнутри, но вместе с ней, как ни странно, было и облегчение. От того что я наконец-то рассказал это. Что кто-то, пусть и не веря, но услышал.

***

После обеда, который я едва тронул, дверь камеры снова скрипнула. Вошёл грузный, вечно сердитый охранник из второй смены и коротко скомандовал: — Руки к стене. Это было не к добру. Обычно после встречи с психиатром меня больше никуда не выводили. Мозг лихорадочно заработал: Очередной допрос? Только ведь вчера был… И не похоже, что им вообще хотелось меня допрашивать — они были на редкость молчаливы. Словно для галочки пришли. Может, всё-таки придумали, как ещё надавить? Сомневаюсь… Но меня повели вовсе не в знакомый коридор к комнате следователей. Мы свернули в противоположную сторону, вглубь блока, куда я ещё не попадал. Неизвестность в этих стенах никогда не сулила ничего хорошего, и страх моментально сжал желудок. Я молча шёл, ловя взгляды других заключённых сквозь решётки, пытаясь прочесть в них подсказку, но видел лишь ненависть и отражение собственной нарастающей тревоги. В итоге меня завели в небольшое помещение, разделённое пополам толстым мутным стеклом с мелкими отверстиями на уровне сидящего человека. С моей стороны был голый бетон, привинченный к полу железный табурет и такая же железная петля под сиденьем для наручников. По ту сторону стекла, в чуть более человеческом интерьере с пластиковым стулом и небольшим столиком, сидел мужчина. На вид ему было лет тридцать. Русые волосы, аккуратно уложенные набок, серый безупречно сидящий костюм, бледно-розовый галстук, выглядевший вызывающе на фоне всеобщей серости. Но больше всего запомнились глаза — хитрые и какого-то неопределимого цвета… хамелеоны. Они оценивающе скользили то по моей фигуре, то по лицу охранника, то по обстановке вокруг, словно выискивали слабое место. Меня усадили и приковали наручники к петле под сиденьем, после чего охранник вышел, щёлкнув замком. Мы остались с незнакомцем один на один, разделённые миллиметрами стекла. — Меня зовут Карл Вайнберг, — представился он, дежурно улыбнувшись. — С сегодняшнего дня я ваш адвокат и буду представлять ваши интересы в суде. Всё стало ясно, и я с облегчением выдохнул. Такие типы, как он, уже не раз пытались пробиться ко мне, обещая освободить прямо из зала суда. На деле же они просто хотели сделать себе имя на громком деле. Я всегда отказывался от их услуг — мне не нужен адвокат, чтобы рассказать правду. К тому же я никому из них не доверял. — Мне не нужен адвокат, — отрезал я, отводя взгляд к замурованному окошку под потолком. — Знаю, знаю… — усмехнулся он. — Но я не просто адвокат. Я — "особый" адвокат. — И в чём же особенность? — спросил я безразлично, уже мысленно уходя с этой встречи. Мистер Вайнберг улыбнулся шире. Он положил на столик перед собой чёрный кожаный дипломат, щёлкнул замками и открыл его, развернув ко мне. Внутри лежали телефон-раскладушка и кассетный плеер с наушниками. — Если вы хотели мне это передать, то я вас расстрою — перед нами бронированное стекло. Адвокат проигнорировал мои слова. Сохраняя непринуждённое дружелюбное выражение лица, он взял из кейса плеер и вставил оба наушника себе в уши. До меня донеслись довольно громкие басы, когда он нажал на плей. Затем Вайнберг набрал номер на мобильном, переключил его на громкую связь и аккуратно поставил аппарат прямо перед отверстиями в стекле. Сам он при этом откинулся на спинку стула, сомкнул руки в замок на затылке и уставился в потолок, начав подёргивать ногой в такт своей музыке. Из динамика телефона послышались длинные гудки, а вслед за ними — голос, который я не слышал, казалось, целую вечность: — Сал? Это ты? Всё получилось? — Тодд?! — от неожиданности я чуть не подскочил на стуле, но короткая цепь наручников грубо дёрнула меня обратно, врезаясь в запястья. — Это правда ты? — Хочешь задать мне проверочный вопрос, чтобы убедиться? Уже по самой интонации и этой смеси педантизма с тревожностью сомнений у меня не оставалось. Но чисто из принципа, и больше потому, что он этого ждал, я спросил: — Хм… Как звали твою рыбку? — Серьёзно? Такую инфу мог нарыть любой федерал, — фыркнул Моррисон. — Его звали Боб. Он относился к виду такифугу, или, вернее, Takifugu, как его называют на родине, из семейства иглобрюхих, на латыни Tetraodontidae… — Хорошо! Верю, верю! — прервал я его, побоявшись, что он потратит этот звонок на лекцию о рыбе. — Насчёт адвоката не переживай — я много времени потратил, проверяя его. Он ведь сейчас в наушниках? — Ага. — Чудесно… Этот человек за деньги что угодно сделает и вопросов лишних не задаёт. То, что нам сейчас нужно. — Зачем ты провернул всё это? — Как это зачем? Ты не отвечаешь на письма, отказываешься от адвоката, не подаёшь никаких признаков жизни. Ты так долго не выходил на связь, что я решился на взлом их систем хранения данных, чтобы хоть что-то узнать о тебе! — И что выяснил? — Что ты стал подозреваемым в ещё двух убийствах, Сал! Чёрт… Как тебя вообще угораздило? — Я… Я не знаю… Я и сам не понял, что произошло. — Судя по отчёту, тебя нашли рядом с разорванными на части заключёнными. — Поверь, я понятия не имею, как это вышло. Там было что-то… вернее, нечто, что закрыло мне глаза. А после… После все уже были мертвы. Мерзкая, кровавая сцена вновь выплыла из глубин памяти: ошмётки плоти, кости, части тел, тёмные бордовые лужи, в которых отражался мигающий свет ламп. Я зажмурился, пытаясь отогнать этот образ. — Думаешь, это было что-то сверхъестественное? — Скорее всего. — Но почему оно не тронуло тебя? — Мне показалось… что оно хотело защитить. Те двое напали на меня перед тем, как это случилось. — Вот как… — задумался Моррисон. — А ты не думал, что это мог быть Ла… — Нет, — оборвал я, прежде чем он произнёс его имя. — Он бы так никогда не поступил. — В отличие от тебя, я видел, на что он был способен, — возразил Тодд. — И характер повреждений уж очень напоминает мне то, что он сделал с культистами. Я ничего не ответил. Догадка о том, что это мог быть Ларри, имела основание. Особенно после того, как то существо вложило мне в руку кольцо. Но я отказывался в это верить. Одно дело — желать защитить и совсем другое — с такой чудовищной жестокостью рвать людей на части. Эту грань он бы не перешёл. — Как бы там ни было, — продолжил он, — можешь пока расслабиться — у них на тебя ничего нет. — Как это? — удивился я. — Ни твоих отпечатков на телах, ни записи с камер, ни малейшего представления о том, как ты вообще мог это сделать. Пока главной теорией стало присутствие ещё одного человека во время преступления. Судя по бумагам, ты теперь проходишь как свидетель, а не как подозреваемый. Я вспомнил озлобленные лица детективов на нашей последней встрече. Похоже было, что они с этим фактом были категорически не согласны. — Чего не скажешь об изначальной причине твоего ареста… Но и там у нас есть все шансы выиграть дело. — Что ты имеешь в виду? — Суд, конечно же, — произнёс Моррисон так, словно говорил с идиотом. — Скажи, что именно ты рассказывал следователям? — Ничего. Я всё это время молчал. — Отлично! — воскликнул он излишне радостно. — Эти детективы приходили и ко мне, но я послал их и сказал, что буду говорить только в суде. — Ты что-то задумал? — Я провёл анализ имеющихся у них улик и понял: при правильной подаче мы сможем убедить присяжных, что ты невиновен. Просто послушай: здание сгорело дотла, а вход в подземелье похоронен под обломками. Кроме того, в ту же ночь я уничтожил всё в нашей лаборатории, чтобы замести следы. У них против тебя — только следы крови на ноже да твои отпечатки. Даже тела не нашли, и никто не видел момента убийства. Если мы с тобой согласуем одну, правильную версию событий, то им придётся в неё поверить. — И какая же, на твой взгляд, «правильная» версия? — спросил я, уже чувствуя пробегающий по сердцу холодок. — Мы должны сказать, что Ларри поджёг здание, что, кстати, правда. А после напал на тебя. И тебе пришлось… — Нет! — Но, Сал… — Я сказал — нет! Ты не посмеешь втаптывать в грязь его имя! — Ему уже всё равно! И я более чем уверен, что он согласился бы на любую грязь, лишь бы вытащить тебя отсюда! — Я сказал нет, — повторил я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как гнев горячей волной подкатывает к горлу. — Чёрт… Сал! Мне всё равно придётся выступить на суде как свидетелю, и я не смогу молчать. Так что прикажешь мне говорить? — Правду. — Я сейчас не ослышался? Ты хочешь, чтобы я во всеуслышание рассказал о призраках, культистах и демонах? — Именно! А ещё о том, что Ларри спас тебя и всех жителей этих ёбаных апартаментов! В трубке послышалась тишина. На мгновение я подумал, что Тодд просто прервал звонок, не желая больше меня слушать. Но через минуту, уже более тихим и расстроенным голосом, он сказал: — Я понимаю тебя, друг… Ты можешь не верить, но я правда понимаю. Я не писал тебе об этом, но после той ночи я расстался с Нилом и попросил уехать его как можно дальше. Потому что понял, что больше всего на свете боюсь оказаться на твоём месте. И я сейчас не про тюрьму… — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я знаю, что тебе пришлось это сделать. Знаю, что у тебя не было выбора и что ты не виноват. Я могу лишь представить, с какими мыслями ты засыпаешь тут каждую ночь. Но я прошу тебя — не клади свою жизнь на алтарь. Он бы этого не хотел. Чёрт… Прошу, хотя бы подумай над моим предложением. В конце концов, ты гораздо больше сможешь сделать здесь, на свободе, чем если останешься гнить в тюрьме. — Эш тоже так считает? — спросил я, цепляясь за последнее, что могло бы изменить его мнение. На том конце провода послышалось, как Тодд замялся. — Эм… Насчёт Эш… Не знаю, как сказать тебе, но… Не успел он договорить, как адвокат быстрым, отточенным движением поднял запястье, взглянул на наручные часы и захлопнул телефон-раскладушку. Он выдернул один наушник и поднял на меня вопрошающий взгляд. — Надеюсь, вы закончили? Из-за маски не поймёшь, говорили вы вообще или нет. — Думаю, что закончили… — Отлично! Адвокат сложил наушники и плеер обратно в кейс, закрыл его на замки, поправил безупречную причёску, а затем встал и бросил через стекло дежурному ленивый взмах рукой. Прежде чем раздался скрежет отпираемой двери с моей стороны, он обернулся и, глядя прямо на меня сквозь стекло, сказал с лёгкой, деловой улыбкой: — Кстати, если всё же передумаете по поводу защиты в суде, то я к вашим услугам. Как видите, мне можно доверять. — Мне не нужен представитель, чтобы рассказать правду, — устало проговорил я. — Правду? — он повторил это слово так, словно услышал ругательство. Игривость исчезла с его лица, сменившись холодным оцениванием. — Раз так, то с удовольствием поприсутствую хотя бы как зритель. До встречи в зале суда, мистер Фишер. Дверь с моей стороны с грохотом открылась. Вошёл охранник, тот же самый, что и вёл меня сюда. Металл наручников щёлкнул, освобождая мои запястья от петли, но лишь для того, чтобы тут же сомкнуться на них снова. Резкая боль пронзила суставы, когда он грубо дёрнул меня за цепь. Как он вообще мог такое предложить... В оглушительной тишине своей камеры я продолжал снова и снова прокручивать в мыслях диалог с Тоддом. Думаю, он понимал, что я откажусь ещё до того, как озвучил это вслух. Я бы ни за что не сказал такого о Ларри. Тем более, глядя в глаза Лизе. Он поступил как герой, и она заслуживает знать, как он на самом деле умер. Даже если никогда в это не поверит… Но какой план выберет сам Тодд? Будет ли проталкивать в суде свою версию или, вопреки своему прагматизму, согласится сказать правду, даже если она погубит нас обоих? И что, чёрт возьми, он хотел сказать про Эш? Этот обрывок фразы еще долго висел в воздухе, не давая мне покоя.

***

Встреча с адвокатом оказалась последним разом, когда мне было дозволено покинуть камеру. До суда оставалось несколько дней, и меня окончательно заточили в четырёх стенах. Даже для гигиенических процедур просто приносили ведро с водой и кусок коричневого мыла. Я не знал, нормально ли это — такая изоляция перед процессом. Может, боялись, что я попытаюсь сбежать. Или, что более вероятно, опасались, что рядом со мной снова произойдёт что-то необъяснимое и кровавое. Ирония была в том, что, страдая от гнетущей тишины и полного безделья, я начал скучать даже по допросам детективов. Часы растягивались в тягучую, липкую резину. Я отсчитывал время по смене охранников за дверью, по редким ударам где-то в коридоре, по напряжению в лампах. Сутки потеряли форму, расплываясь в одно серое, бесконечное «сейчас». Сознание, лишённое внешних стимулов, начало поедать само себя, выдавая обрывки кошмаров наяву. Я разговаривал сам с собой. Объяснял воображаемому суду то, что не смог объяснить Откину. Иногда просто бил кулаком в стену, пока пальцы не немели, пытаясь ощутить хоть какую-то боль, кроме душевной. Ночью накануне суда мне приснился очередной кошмар. Я бежал по бесконечному тюремному коридору от чего-то огромного, громоздкого и металлического. Оно издавало механическое жужжание и скрежет, а вместо головы у него был огромный выпуклый объектив. Существо походило на чудовищную видеокамеру с длинными когтистыми лапами, и когда оно почти схватило меня, я проснулся. Сердце бешено колотилось. Я пытался его унять, но в ту же минуту дверь камеры с лязгом открыли. Вошёл охранник и скомандовал приложить руки к стене. — Уже? — хрипло спросил я, поднимаясь. Он ничего не ответил. Просто жестом велел повернуться, чтобы надеть наручники. Меня вывели на улицу и усадили в небольшой фургон с решётками на окнах. Сердце снова забилось в висках тяжёлым, тревожным предчувствием. Мысленно я начал лихорадочно перебирать всё то, что собирался сказать. Дорога до здания суда показалась до обидного короткой. Хотелось ещё немного оттянуть этот момент. Меня завели в просторный зал с высокими потолками и старой деревянной мебелью. Выцветший американский флаг свисал рядом с эмблемой штата. Перед возвышением судьи стояли пустые столы для защиты и обвинения, и ряды полированных скамей для публики. Но сейчас зал был почти пуст. Вместо присяжных и свидетелей возле стола защиты стояли репортёры. Одну из них я узнал сразу — Клэр Крапивница, журналистка с местного новостного канала. Её лицо раньше я видел каждое утро и вечер, когда смотрел новости. Теперь же она была здесь, во плоти, в строгом костюме. И рядом с ней оператор с камерой на плече и ассистент с микрофоном на штанге. Даже не представляю, каких связей ей стоило добиться разрешения на съёмку прямо перед заседанием, но факт оставался фактом: они были здесь. — Здравствуйте, — начала она, как только меня усадили перед ней. — Меня зовут… — Я знаю, кто вы, — перебил я. — Что же… Тогда перейдём сразу к делу, — на её лице мелькнула едва заметная улыбка. — Я наслышана о вашей неразговорчивости. Но, возможно, сегодня вы сделаете исключение и дадите интервью нашему каналу? Всё-таки другой возможности публично высказаться у вас уже может и не быть. В этом я не мог с ней поспорить. Сложно было сказать, дадут ли мне до конца рассказать свою версию в зале суда. Не встанет ли на пути Тодд? Не перебьёт ли меня прокурор? Не объявят ли сумасшедшим после первых же фраз о призраках? Возможно, этот телевизионный спектакль — мой единственный шанс быть услышанным. — Хорошо, — выдохнул я. Оператор замер, наводя резкость. Его объектив, чёрный и бездушный, теперь казался воплощением моего ночного кошмара. Клэр сделала глубокий вдох, её лицо мгновенно преобразилось, став дружелюбным и заинтересованным. Красная лампочка над объективом зажглась, и она начала говорить: — С вами «Новости Нокфелла» и специальный корреспондент Клэр Крапивница. Сегодня мы заглянем в закулисье прогремевшего на весь штат дела: кровавой расправы и поджога в апартаментах Эддисона. Главный обвиняемый, двадцатичетырёхлетний Сал Фишер, известный также по прозвищу «Салли Кромсали», впервые за всё время расследования согласился дать интервью. Мистер Фишер, — она повернулась ко мне, — правда ли, что вы отказались от услуг адвоката и будете представлять себя в суде самостоятельно? — Да, — кивнул я, глядя прямо в камеру. — Мне нечего скрывать. — Почему? Вы убеждены в своей невиновности? Какой версии событий вы будете придерживаться? — Я расскажу правду. И только её. — Но почему вы не рассказали её ранее, в ходе следствия? — Без комментариев, — отрезал я. — Тогда, возможно, вы дадите их по поводу предполагаемого убийства ещё двух человек, пока вы находились под стражей? — …нет… — А что насчёт убийства вашей матери? Вопрос прозвучал неожиданно и застал врасплох. Я на мгновение завис, пытаясь подобрать слова. — Это… Не понимаю, какое это сейчас имеет значение. — Просто любопытно, — продолжила она, не меняя мягкого тона. — Сколько всего вокруг вас таинственных убийств. Без свидетелей, без прямых улик… Кстати, это правда, что к вашему делу хотят приобщить материалы по убийству Кассандры Сандерсон? — О таком я ещё не слышал, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но если честно, не удивлюсь, если и это захотят повесить на меня. — А что насчёт Чарли Менсфилда? — она почти не дала мне перевести дух. — Сейчас мне нечего о нём сказать. Кроме того, что тогда я поступил так, как мне казалось правильно. Её тонкий, накрашенный рот приоткрылся, чтобы задать следующий вопрос. Я понимал, что это интервью им нужно вовсе не для того, чтобы показать правду. Они делают это, чтобы продемонстрировать людям образ чудовища, в которого меня уже превратили газеты и слухи. Моя надежда быть услышанным вновь разбилась о суровую реальность. — Я вижу, вы пока не хотите раскрывать важных деталей... — Клэр сделала паузу, её взгляд оценивающе скользнул по моему протезу. — Тогда позвольте задать вам один популярный у зрителей вопрос: правда ли, что вам назначили особое питание, потому что вы боитесь колбасы? — Я не «боюсь» какой-то там колбасы, ясно? — голос прозвучал резче, чем я хотел, выдавая раздражение. — Просто… Ну… Это долгая история. — До заседания ещё несколько часов, — заметила она. — Так что время у нас есть. — А зачем себя утруждать? Скорее всего, вы не поверите ни единому моему слову. К тому же, наверняка всё обрежете и выставите меня по телевидению чокнутым. — Если расскажете действительно интересную историю… то мы пустим её в эфир без редактуры. Как есть. Обещаю. Заманчивое предложение… — Ладно… И я рассказал. Выдал им одну из самых невероятных и отвратительных историй, с которой был связан. О том, как в девятом классе мы с ребятами заподозрили, что со вкусом колбасы в школьной столовой что-то не так. Тодд, Ларри, Эш и я объединились в команду, чтобы выяснить, в чём тут дело. Но вместо весёлого детектива в стиле Нэнси Дрю мы получили настоящий лавкрафтовский кошмар. Оказалось, в составе той колбасы было ничто иное, как человеческое мясо, которым нас исправно кормила наша учительница и по совместительству соседка по апартаментам — миссис Пакертон. Мы нашли останки людей в её квартире и огромную, заляпанную мясорубку. Но даже это оказалось не самой жуткой находкой того дня… — Что же могло быть хуже этого? — удивилась журналистка. — Перед тем как покинуть квартиру, Эш обнаружила кое-что ещё… Небольшую шахту, ведущую куда-то вниз. Как выяснилось, вела она в заброшенный подземный храм, расположенный прямо под апартаментами. — Храм? — со скепсисом повторила Крапивница. — Да, храм. Наверняка сейчас вход в него отыскать будет сложно, но уверен, что всё ещё возможно. — Значит, вы хотите сказать, что колбасу в школьной столовой готовила вам из человечины учительница, которая ещё и была послушницей древнего культа в храме под вашим домом? — подытожила она с усмешкой. — Именно это я и хочу сказать. — Но почему вы никому не сообщили о своей находке? Почему не пошли в полицию? — Мы посчитали, что Пакертон работала не одна. И что, возможно, полиция тоже была с ней связана. Наши мнения в итоге разделились… Кто-то считал, что нужно избавиться от неё самостоятельно. Кто-то — что так поступать нельзя. — И что же вы решили? — Ничего. Утром мы узнали, что тем самым вечером Пакертон попала в аварию по пути домой. Она и второй водитель погибли. — Ого, как удобно. — Если не верите, можете сами поискать информацию. На следующий день первую полосу газеты украшал заголовок: «Любимая учительница старшей школы Нокфелла убита пьяным водителем». Но, конечно, вы ничего не найдёте о трупах в её квартире или о том, что она кормила учащихся человеческой плотью. Это всё скрыли. — Понятно, — кивнула она. — Мне плевать, если вы мне не верите. Это правда, а вы обещали пустить в эфир полную историю. — Не переживайте, Сал, она выйдет полностью. Я всегда держу слово, — её улыбка вновь стала профессиональной и безразличной. — А ещё думаю, зрителям будет очень интересно вас послушать. Сейчас за вами наблюдают все. На этом интервью, как мне показалось, закончилось, но журналистка, кое-что достав из своей сумочки, продолжила: — Вы говорили о своей подруге Эшли с такой теплотой. Я так понимаю, вы были очень близки? Считали её одной из своих лучших друзей, как и Тодда Моррисона и… Ларри Джонсона? — Да, — прошептал я, опуская взгляд. — А это вы видели? — с лёгкой, ехидной улыбкой она пододвинула ко мне газету. Чёрные, жирные буквы на первой полосе били в глаза: «УБИЙЦА САЛЛИ КРОМСАЛИ. СЕГОДНЯ СОСТОИТСЯ СУД ПО ДЕЛУ ЖЕСТОКОГО УБИЙСТВА ДВОИХ ЧЕЛОВЕК В АПАРТАМЕНТАХ ЭДДИСОНА. В ТОМ ЧИСЛЕ — САМОГО ТЕРРЕНСА ЭДДИСОНА». Чуть ниже была фотография Эш. Улыбающейся, с сияющими глазами, какой я помнил её. А под снимком подпись, от которой мир накренился: «Источники сообщают, что на стороне обвинения выступит Эшли Кэмпбелл — давняя подруга обвиняемого. Говорят, они были очень близки, когда учились в старших классах». Воздух сжался в легких. Газета передо мной поплыла, буквы смешались в чёрную, ядовитую кашу. Разум отказывался верить. Эш… Только не Эш…