Разбитые реальности. Рай

Я парю в пустоте, не ощущая ни верха, ни низа. Вокруг абсолютная темнота, давящая на разум. И в самом её центре возвышается ОН — тот, кого зовут Бесконечным. Гигантский колосс из зелёной гниющей плоти, настолько огромный, что его невозможно охватить взглядом. На нём сотни, тысячи глаз, рассыпанных по телу, словно сыпь. Они все смотрят на меня, и под их взглядом душа выворачивается наизнанку. В моих руках гитара. Гриф скользит в потной ладони, но я продолжаю сжимать его, надеясь, что это как-то поможет одолеть жуткого монстра. — ТЫ СКОВАН ПЛОТЬЮ, — проговорил Бесконечный, заполняя темноту вибрацией своего чудовищного голоса. — ТЕБЕ НЕ ОДОЛЕТЬ МЕНЯ, ДИТЯ. — Это мы ещё посмотрим, — ответил я, стараясь не выдать испуга. В ответ раздался гул, от которого заложило уши, и из горы зелёной плоти вырвалась длинная когтистая лапа. Она метнулась в мою сторону, и я, не задумываясь, ударил по струнам. Звук превратился во вспышку света. Лапа замерла, дёрнулась и, словно обожжённая, нырнула обратно в гниющую плоть. Похоже, благодаря некролампам звук моей гитары способен ему навредить. Тодд попал в самую точку, когда усилил её. Однако тварь не собиралась отступать. Вместо одной лапы оно выпустило сразу сотню, и все они с разных сторон потянулись ко мне. — ПРИМИ ИСТИННОЕ ЕДИНСТВО, КОТОРОЕ ДАРУЕТ БЕСКОНЕЧНЫЙ! — проревел он. Я снова ударил по струнам — лапы замедлились, но не остановились. Ещё раз — и по зелёной коже прошла рябь. Бесконечный реагировал, но этого было мало. Казалось, ещё чуть-чуть и он всё же схватит меня. В отчаянии я заглянул в один из множества гигантских глаз и заметил, что в нём отражаются символы, похожие на те, что были на печатях по пути сюда. Они то вспыхивали в зрачках, то гасли. Я перестал играть наугад. Всмотревшись в его глаза, я начал повторять символ за символом. Ноту за нотой. Пальцы летали по струнам, выбивая мелодию, которую диктовало мне само чудовище. И это работало… Глаза Бесконечного лопались один за другим, заливая зелёную плоть жёлтой сукровицей. Он сжимался, уменьшался, его вой смешивался с моими аккордами в единую чудовищную симфонию. Ещё аккорд. Ещё один лопнувший глаз. Казалось, он почти повержен. Бесконечный сжался в комок, теряя форму, а я занёс руку для финального удара. И вдруг он открыл пасть… Я даже не видел её раньше. Среди тысяч глаз не было рта. Но сейчас, в момент мнимой победы, его тело разверзлось. Огромная чёрная дыра, полная рядов зубов, рванулась ко мне. Я даже не успел вскрикнуть. Только прижать гитару к груди. Глотка Бесконечного сомкнулась вокруг меня, снова погрузив во тьму. Там была только вязкая, вонючая чернота. Она давила, душила, пыталась растворить меня, переварить, стереть. Я чувствовал, как стены его плоти пульсируют вокруг, сжимаясь. Я отказывался верить, что это конец, и неожиданно внутри меня что-то откликнулось. Сначала это была просто искра, быстро исчезнувшая во тьме. Затем ещё одна, переросшая в маленький синий огонёк. Тот огонёк превратился в пульсирующий, электризующий свет, а после синее пламя вырвалось из меня наружу, разрывая грудную клетку и прожигая вены. Оно заполнило всё. Плоть Бесконечного вокруг меня зашипела и начала плавиться. Огонь прожигал его изнутри, разбегаясь по телу, как по сухой траве. Я чувствовал, как он распадается, как свет уничтожает зелёную гниль, не оставляя ничего. А потом чудовище издало предсмертный вопль, и меня ослепило идеальной, чистой белизной. Я зажмурился, не в силах смотреть на этот свет, а когда проморгался, увидел неподалёку мальчика. На вид ему было не больше восьми. Он был одет в старомодную одежду и радостно махал мне рукой, привлекая внимание. — Я ждал тебя, Сал, — сказал он. — Я знал, что это будешь именно ты. Ещё с того момента, как впервые тебя увидел. — Терренс? — удивился я, узнав голос. — Приношу свои извинения, милый друг. Я был не в себе и многим причинил боль. — Теперь всё кончено? — Почти. Боюсь, осталось последнее задание. Отвратительное, страшное задание. — Каким бы оно ни было, я его выполню. Всё, что угодно, лишь бы остановить это навсегда. — Ты должен убить всех, кого запятнала тьма. — Но это же… — внутри всё замерло от осознания. — Все жильцы здания… Моя семья, мои друзья! Мы изгнали тьму из их душ, мы их уже спасли! — Боюсь, их невозможно спасти, Сал. Слишком поздно. Их души уничтожены. Если тени не сдержать, они просочатся сквозь щели, забрав тысячи других жизней. — Я не смогу… — голос сорвался. — Пожалуйста, не заставляйте меня, Терренс. — Выбор за тобой. Моё сердце болит за тебя. Я знаю, что ты потеряешь всё, как потерял много лет назад. Но также знаю, что ты примешь верное решение. После этих слов мистер Эддисон исчез. Белизна вокруг стала меркнуть, съёживаться, стягиваться к одной точке. А в центре её, на холодном, пустом полу лежал нож. Я не убийца. Я хотел их спасти, а не… Боюсь, другого выхода нет. Я не смогу… Не смогу… Я сделаю это. Я подхожу ближе. Наклоняюсь. Пальцы против моей воли смыкаются на рукоятке. Я поднимаю нож. Всё исчезает.

***

Легкие резко и болезненно наполняются воздухом. Сознание выдергивает меня из небытия и снова швыряет в ненавистную серую камеру. Я окончательно прихожу в себя и с облегчением выдыхаю: это сон… Хотя больше было похоже на воспоминание. Иногда кажется, что собственный разум издевается надо мной, подсовывая еще более жуткие кошмары, чем те, что были наяву. Я оглядываю камеру и пытаюсь вспомнить, как вообще здесь оказался. Чувствую как что-то давит в груди. Расстегиваю робу чтобы посмотреть и вижу как по коже расползается внушительного вида синяк. Кажется я вчера потерял сознание и не совсем удачно упал. Постепенно проявляются фрагменты суда, а вместе с ними всплывает и вынесенный мне приговор: принудительное лечение. Что же… Этого я не ожидал. — Эй, Салли Кромсали! — окошко в тюремной двери открывается так неожиданно, что я вздрагиваю. — Похоже, ты скоро съезжаешь от нас, так что не забудь вернуть книгу! Джефф, как всегда не к месту жизнерадостный, просунулся в окошко, игнорируя правила безопасности. Видимо, охраны поблизости нет, раз ему никто не напомнил, что так делать нельзя. Я встал с кровати, взял книгу, напоследок взглянув на любимую обложку «Снежной королевы», и передал ему. — Видел тебя вчера по телеку. Мы всем блоком смотрели! — с улыбкой сообщил он. — Слушай… А этот твой рассказ про культ и демонов… Ты ведь это всё выдумал, правда? — А разве это имеет теперь значение? — Ну… — задумался Джефф. — Пожалуй, нет. Лучше не отвечай тогда. Меньше знаешь — крепче спишь. Он даже не представляет, насколько прав… Вот бы всё забыть и поспать нормально хоть разок. — Я вообще вот чего хотел попросить… — Он достал из тележки свёрнутую газету и передал мне вместе с шариковой ручкой. — Можешь расписаться? Всё-таки ты у нас теперь знаменитость, вдруг чего выручу за твой автограф. А если нет — так себе на память оставлю. Не думал, что первый и, скорее всего, единственный в жизни автограф у меня попросят по такому поводу. Сначала захотелось послать Джеффа с его глупой просьбой ко всем чертям, но он был единственным, кто хорошо ко мне относился всё это время. И если я мог хоть как-то отплатить ему за это — почему нет? Я взял газету, развернул и прочёл заголовок на первой странице: «ПСИХ-УБИЙЦА САЛЛИ КРОМСАЛИ ОТПРАВИТСЯ В ЛЕЧЕБНИЦУ ХЕВЕНБРУК». Под заголовком — моё фото в зале суда, чуть ниже — фотография заплаканной Лизы с подписью: «Мать наконец сможет похоронить сына, уже назначена дата церемонии прощания». Острые иглы впились в сердце, когда я представил, как они будут опускать в землю пустой гроб. Я пробежался глазами по тексту: «Видео убийства было представлено в суде», «Убийца считал, что его любовник и владелец здания одержимы», «Преступник пытался свалить всю вину на древний культ и призраков. На самом ли деле он невменяем или это только уловка?», «Жители Нокфелла наконец могут вздохнуть спокойно — Сал Фишер, скорее всего, никогда не покинет стен лечебницы». — Так что? — напомнил о себе Джефф, когда я зачитался. — Распишешься? — А ты не боишься давать в руки психу-убийце острые предметы? — спросил я, открывая колпачок. — Эм… Я как-то не подумал. Но ты ведь не собираешься делать ничего такого, правда? — Не собираюсь… Выдыхай. — Знаешь, у меня сестра тоже была с прибабахом. Однажды взяла и вылила себе на руку раскалённое масло, прикинь! — Звучит ужасно. — А выглядит ещё хуже! Помню, как у неё всё предплечье обварилось, прям на глазах. После этого случая батя тоже отправил её в Хевенбрук. — И как она сейчас? — Никак. — Джефф вдруг погрустнел. — Она умерла. Покончила с собой, как мне сказали. А я даже не смог попрощаться с ней, потому что уже загремел в тюрьму. Отец к тому времени тоже коньки отбросил, так что её тело даже никто не забрал. Мне сообщили, что её похоронили прям там, на кладбище этой клиники. — Оу… Соболезную. Я не знал. — Слушай, а могу я тебя попросить навестить её там? Её звали Хелена О’Брайен, она любила белые лилии… — Конечно, Джефф. Я сделаю, что смогу. — Спасибо, Сал. Ты не такой уж плохой, как о тебе говорят. Джефф двинул тележку дальше, и она издала характерный скрип. Перед тем как закрыть окошко, он предупредил напоследок: — И это… Будь там осторожнее. Хевенбрук — это тебе не санаторий. Хелена вечно жаловалась мне, как ей там плохо, но я был всего лишь пиздюком и ничего не мог поделать. — В его взгляде мелькнуло сожаление. — Я учту. — Храни тебя Бог, Сал. — сказал он и захлопнул створку. Каких-то радужных надежд на Хевенбрук я и до его слов не питал. Для каждого жителя Нокфелла, да и, пожалуй, всего штата название этой лечебницы было нарицательным. В новостях то и дело мелькали новости об очередном опасном сумасшедшем, отправленном туда, и обычно после этого о нём больше никто ничего не слышал. Помню, даже в Джерси мои одноклассники не раз говорили, дразня меня: «Да по тебе Хевенбрук плачет!». Что ж… Надеюсь, теперь они довольны. Совсем скоро я действительно туда попаду.

***

Перевод должен был состояться через неделю, и до этого времени меня обещали всё так же безвылазно держать в камере, чтобы напоследок не случилось очередного инцидента. Но всего через день за мной пришёл конвоир и сопроводил в комнату для допросов. Я удивился: расследование ведь уже закончено. Да и время выбрали странное — после ужина, в неприемные часы. Когда меня завели в комнату, я понял, что дело дрянь: внутри сидел только детектив Фергюсон. Без напарника. Вот и всё… Он пришёл нас грохнуть, как и обещал. По спине пробежал холодок. Стало по-настоящему страшно. Особенно когда охранник вышел за дверь, даже не пристегнув меня наручниками к столу, как обычно. Мы остались вдвоём. Джозеф смотрел на меня не мигая, исподлобья. Тусклый свет одинокой лампы над нами делал этот молчаливый взгляд ещё жутче. Я смотрел на него в ответ, не решаясь что-либо сказать, в ожидании удара или резкого толчка. — Принудительное лечение, значит… да? — проговорил он недовольно. — Знаешь, я ведь уже год за тобой наблюдаю и что-то не заметил, что тебе нужно лечение. — Не знал, что вы ещё и психиатр. — Слышь! — вскочил Фергюсон. — Ты мне тут не огрызайся! Подумать только: молчал тут всё это время только для того, чтобы в суде рассказать небылицу и сойти за сумасшедшего?! Я тебя в два счёта раскусил, Фишер! Ты, конечно, псих, но не настолько, чтобы отправляться в Хевенбрук! — Это не вам решать. Приговор уже вынесен. И… — я взглянул на него, на секунду задумавшись, стоит ли провоцировать дальше. — И разве вы вообще должны сейчас здесь быть? И где ваш напарник? — А что? Зассал, что я пришёл тебя ёбнуть за всё хорошее? — оскалился Джозеф, попав в самую точку. — Визит явно неофициальный, — не сдавался я. Улыбка с лица Фергюсона мгновенно исчезла. Он сжал челюсть и с злобой ответил: — У нас с Фоксом, скажем так… разные методы работы. Он вот считает, что не надо спорить с федералами, когда они забирают у тебя дело. А я считаю, что сегодня ты мне ответишь, что случилось тогда в тюремной душевой. Иначе я тебе выбью зубы. — Вот оно что… — выдохнул я. — Значит, с зубами придётся попрощаться, ведь вы мне всё равно не поверите. — Если это будет ещё одна сказочка про демонов и призраков, то да. Не поверю. — К сожалению, другой у меня нет. Если только… Я вдруг осознал, что Фергюсон действительно пытается выяснить правду. И то, что его не останавливают ни закон, которым он связан, ни то, что дело у него давно забрали, вызвало во мне уважение. И внезапно… доверие. Он мог бы просто плюнуть и забыть. Списать меня как «психа» и жить спокойно. Но нет — он припёрся сюда ночью, нарушая все инструкции, потому что ему реально важно знать, что произошло. Потому что он, как и я, чувствует: здесь что-то нечисто. Я смотрел на него и понимал: если я сейчас не расскажу ему правду, то, возможно, и сам никогда её не узнаю. Он мой единственный шанс. И плевать, что он меня ненавидит. Удивляясь самому себе, я закинул руки за шею и нащупал застёжки протеза. — Ты чего делаешь? — напрягся Джозеф, но останавливать не стал. Два щелчка — и маска упала на стол. Лицо Фергюсона тут же исказилось гримасой отвращения. — Думаешь, я твоего личика при оформлении не видал? — сказал он, отворачиваясь. Я сковырнул ногтем бумагу, скрывавшую углубление с кольцом, достал его и положил перед детективом. — А это что? Предложение мне сделать решил? — Это кольцо было на мне, когда меня задержали. — Даже думать не хочу, как ты его пронёс. — Я не проносил. Оно есть в описи вещей, которые у меня изъяли перед тем, как сюда посадить. Фергюсон подцепил кольцо двумя пальцами, всем видом изображая брезгливость. Осмотрел его и прочёл гравировку внутри. — Как романтично, — произнёс он с сарказмом. — Убийственно, прям. — Это кольцо я нашёл после расправы в душевой. Кто-то вложил его мне прямо в руку. Детектив перестал вертеть кольцо и снова положил его на стол. Он посмотрел на меня, прищурившись, словно прикидывая что-то в голове. — А может, ты и правда псих… — Тогда как вы это объясните? — Да уже никак! Чего сразу свою находку не показал? Какой от неё теперь прок? Отпечатки не снимешь, к делу не пришьёшь… — Не показал, потому что думал, что вы работаете на культ. — Опять за своё, — закатил он глаза. — Я не прошу верить мне на слово. Перед вами вещественное доказательство. И скорее всего, убийца — тот, кто имел доступ к хранилищу. — И что ты мне предлагаешь? Отсмотреть километры плёнки с камер слежения в кладовой? Я даже не знаю, в какой день это кольцо украли. — Начните с того дня, когда всё случилось. — Ой, ну спасибо за совет! Может, возьму тебя в напарники, как из психушки выйдешь. — Мне и самому важно знать, кто это был. И почему это сделал… Джозеф продолжил сверлить меня взглядом, хмурясь и тяжело вздыхая, явно обдумывая, как поступить дальше. Он нервно потарабанил пальцами по столу, почесал подбородок, снова взглянул на кольцо… и в конце концов забрал его. — Ладно, пацан… Так уж и быть, я проверю. Но если это окажется зря, то я лично приеду в Хевенбрук и засуну его тебе в… — Фергюсон запнулся, видимо, прикидывая, куда именно стоит засунуть. — Короче, тебе не поздоровится. Понял? — Понял. — И считай, что этого разговора не было. Он сунул кольцо в карман, резко поднялся и, даже не взглянув на меня, вышел. На этом внезапный допрос был окончен, поселив во мне давно забытое чувство надежды.

***

— Фишер, на выход! В душе я радовался тому, что слышу эти слова в последний раз. Тюрьма изрядно вымотала меня, и даже неизвестность, таившаяся в Хевенбруке, уже не так пугала, как перспектива остаться здесь ещё хоть ненадолго. Последние дни в камере дались особенно тяжко — я почти не вставал, просто лежал, глядя в потолок и безостановочно перематывая в голове самые жуткие события своей жизни. На меня надели наручники и повели в сторону администрации. Директор передал мои документы конвоиру и попрощался: — Надеюсь, мы больше вас здесь не увидим, мистер Фишер, — сказал он, не скрывая улыбки. Могу только представить, как он был рад избавиться от такого проблемного заключённого. Меня вывели во внутренний двор и усадили в неприметный белый фургон без окон. Дорога длилась, наверное, несколько часов. Фургон трясло на ухабах, пластиковое сиденье больно врезалось в спину, а в голове всё никак не унимались тревожные мысли о месте назначения. Когда мы остановились и дверь снова открылась, я увидел его во всей красе. Хевенбрук... Мрачное викторианское здание из тёмного кирпича стояло на отшибе, окружённое густым сосновым лесом. Оно было старым, очень старым… С высокими узкими окнами, забранными частыми решётками, и крышей, уходящей в небо острым шпилем. Предчувствие нехорошего только усилилось, пока я разглядывал его. — Пошли. — офицер тронул меня за плечо. Внутри нас встретило на удивление уютное лобби в бежевых и светло-розовых тонах. На стойке администратора стояли цветы, стены украшали рисунки различных животных, выполненные то ли детьми, то ли пациентами. Я даже подумал, что здесь слишком мило для лечебницы с такими строгими условиями. Но вот запах быстро выдавал всю суть этого места — хлорка, лекарства и что-то оставляющее во рту металлический привкус. Этот запах мгновенно перенёс меня в жуткие воспоминания из детства, когда мне пришлось провести в больнице не один год… Возле ресепшена уже стояла медсестра — молодая, высокая, с очень строгими чертами лица и пустым взглядом. Казалось, она не выражала совершенно никаких эмоций, и от этого немного пугала. За её спиной находились два крепких санитара, и я нервно сглотнул, представив, что будет, если попаду им в немилость. Медсестра молча приняла бумаги у офицера, оглядела меня и жестом приказала следовать за ней. Мы прошли длинным коридором, потом ещё одним, потом куда-то свернули. За стеклянными дверями порой мелькали силуэты в белых халатах, иногда навстречу выходили пациенты, без интереса шатающиеся по коридорам и не обращающие на нас никакого внимания. Мы дошли до комнаты с надписью «Санитарная». Офицер снял с меня наручники и требовательно произнёс: — Заходи. Внутри был душ. Сестра выдала мне кусок мыла и сообщила, что у меня на всё десять минут. Что ж… это лучше ведра с водой, которое мне приносили в последнее время в тюрьме. Когда я закончил, то обнаружил на лавке вместо своей тюремной робы аккуратно сложенную стопку новой одежды: хлопковые штаны, футболка, комплект сменного белья. Это было похоже на обычную пижаму, и я с радостью в неё переоделся, на мгновение снова почувствовав себя человеком. Но как только я закончил, в комнату снова зашла медсестра, держа в руках ещё один свёрток ткани. Она скомандовала: — Подними руки вверх и развернись к стене. Я сделал, как она сказала, и почувствовал, как на меня накинули что-то похожее на мешок. Когда ладони и голова прошли через вырезы, медсестра велела опустить руки и не сгибать локти. Я оглядел себя — это была длинная рубашка из грубой колючей ткани, с ремнями и рукавами, доходящими до кончиков пальцев. Медсестра начала затягивать завязки на спине. Руки оказались прижаты к бокам, кисти спрятаны в мешках на концах рукавов. Одни кандалы сменились на другие… — Теперь иди, — бросила она. Мы вышли в коридор, где офицер ещё раз меня осмотрел и, попрощавшись с персоналом, ушёл. Почему-то мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он не уходил. Чтобы не оставлял меня с этими людьми. Меня повели дальше к массивной резной двери, на которой висела латунная табличка с гравировкой: «Д-р Г. Фромм. Главный врач». Один из санитаров постучал, и за дверью раздался ровный баритон: — Войдите. Медсестра жестом велела мне заходить, а сама осталась за дверью вместе со своей охраной. Я переступил порог и начал осматриваться: высокий потолок с лепниной, тяжёлые дубовые панели на стенах, стеллажи, забитые книгами в кожаных переплётах. Посреди комнаты возвышался массивный письменный стол из тёмного дерева, заваленный аккуратными стопками бумаг, а за столом, в высоком кожаном кресле, сидел сам доктор. Высокий, сухопарый, еще не старик, но и не молодой. Острое бледное лицо, тонкие губы, длинный прямой нос, безупречно зачесанные назад седеющие волосы. Но больше всего привлекали внимание его выцветшие голубые глаза. Они были такими… какие бывают у мертвецов. Холодные, безжизненные, вызывающие подсознательное чувство страха. — Добро пожаловать в Хевенбрук! — поприветствовал он меня. — Меня зовут доктор Говард Фромм. Я хозяин и главный врач этого заведения. Иными словами — его закон и порядок. Прошу, садитесь. Он указал на стул перед столом, и я неуклюже сел, не привыкнув к смирительной рубашке. — Как вы себя чувствуете? — Нормально, — выдавил я. Фромм медленно кивнул, затем придвинул к себе документы и, выудив один лист, начал вчитываться. — «Нормально»… Хм… Боюсь, это слово к вам уже не совсем применимо, — сказал он, бегая глазами по бумаге. — Сал Фишер. Двадцать четыре года. Обвинение в двойном убийстве первой степени и поджоге. Признан невменяемым. Предварительный диагноз: параноидальная шизофрения. Направлен к нам на неопределённый срок. — Он поднял глаза. — Вы знаете, что означает «неопределённый срок», мистер Фишер? Он смотрел на меня внимательно, не мигая, словно собирался накинуться и сожрать. Я инстинктивно сжался под этим холодным хищным взглядом. — Это значит, что вы будете здесь ровно столько, сколько я сочту нужным. — Он сделал паузу, чтобы слова крепче осели в моём сознании. — Договоримся сразу: вы будете послушно выполнять всё, что я вам скажу. Вы будете принимать лекарства, которые вам дадут. Вы будете есть то, что положат в тарелку. Вы будете спать, когда погасят свет. Вы будете хорошим мальчиком — и тогда пребывание в Хевенбруке не станет для вас проблемой. — Он наклонился вперёд, и свет лампы упал на его лицо, высветив глубокие тени под скулами. — А если вы откажетесь — мне придётся прибегнуть к наказанию. И поверьте, оно вам не понравится. Мои слова понятны, мистер Фишер? — Вполне, — ответил я, нервно сглотнув. Он откинулся обратно в кресло, и на его губах появилась довольная кривая ухмылка. — Первое время побудете в спецкрыле. Посмотрим на ваше поведение и, возможно, в дальнейшем я разрешу вам передвигаться более свободно. Но к другим пациентам, увы, не пущу. Ваш протез может их напугать. Он сделал паузу. Я молча кивнул, давая понять, что услышал. — Думаю, вы не так безнадёжны. Уверен, мы с вами найдём общий язык. И чтобы не быть голословным… — Он выудил из папки белый конверт. — Вот вам награда за хорошее поведение. Оно прибыло сегодня утром, как раз к вашему приезду. Обычно письма здесь запрещены, но я всегда иду навстречу хорошим пациентам. Прочтёте в палате, когда вас развяжут. Доктор дважды щёлкнул пальцами и громко позвал медсестру. Дверь распахнулась, она зашла, забрала конверт и велела мне подняться и идти в коридор. — Добро пожаловать в Хевенбрук, мистер Фишер. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет плодотворным, — бросил мне вслед доктор. После общения с ним мне захотелось снова помыться. Меня наполняло ощущение чего-то липкого, неприятного, заползающего в само нутро. Меня повели дальше, вглубь больничных коридоров. Иногда казалось, что они специально водят кругами, чтобы запутать и не дать запомнить путь. Я заметил, что на дверях не было ручек. Каждый раз, когда мы останавливались, медсестра доставала из кармана металлический рычажок и прикладывала к специальному отверстию, чтобы открыть дверь. Интересная система безопасности… Мы дошли до крыла с надписью «Отделение для буйных пациентов». Двери там были железные, с окошками внизу, как в тюрьме. Из-за некоторых доносились крики, приглушённые толстыми стенами. Меня завели в одну из палат. Она почти не отличалась от моей камеры в тюрьме, разве что здесь было крохотное окошко под самым потолком, заделанное решёткой, и на кровати виднелись медицинские кандалы для фиксации. В палате с меня сняли смирительную рубашку и принесли ужин. На подносе с не самым аппетитным на вид супом, к которому даже не дали приборов, лежало то самое письмо, которое передал доктор. Я взглянул на имя отправителя и невольно вздрогнул: Генри Фишер. Дрожащими пальцами я открыл конверт и начал читать. Отец писал, что они с Лизой прощают меня. Они понимают, что я болен, и им жаль, что они не видели этого раньше, до того как случилась трагедия. Вместе с тем он сообщал, что они похоронили Ларри на кладбище Невероук и теперь навсегда уедут из Нокфелла. Он просил не искать их и не связываться с ними, даже если я когда-нибудь покину стены лечебницы. С каждой строчкой моё сердце сжималось и падало куда-то вниз, пока наконец не достигло дна… «Прошу, дай нам возможность начать новую жизнь. Пусть прошлое останется в прошлом. Прощай, Сал.» Письмо выпало из рук. Я умер где-то в глубине себя. В палату снова вошла медсестра в сопровождении санитаров. Она поставила на тумбочку небольшое металлическое блюдце с тремя пилюлями и велела выпить. Я даже не стал спрашивать, что это. Просто надеялся, что это поможет унять разрывающую на части боль. Таблетки быстро исчезли под нижней частью протеза. — Вам придётся снять маску и показать рот, — поставила меня перед фактом медсестра. Я не стал спорить и просто исполнил её просьбу. Удивило меня разве что отсутствие какой-либо реакции на моё лицо с её стороны. Словно она видит такое каждый день. Даже бровью не повела… Совсем ничего. Убедившись, что я проглотил пилюли, персонал вышел, и свет погас. Я уже забыл, каково это — засыпать в темноте. В тюрьме свет никогда не выключали, только приглушали. Вытянувшись на кровати, я стал ждать, когда препарат подействует. Постепенно мысли начали тяжелеть, становились вязкими, как смола. Образы в голове расплывались, теряли очертания. Сердечная боль утихла, сменившись странным равнодушием. Мне стало всё равно. На письмо, на отца, на Лизу, на Ларри. На самого себя. А потом я понял, что не могу дышать. Сердце билось слишком медленно. Каждый удар отдавался глухим толчком в висках, между ними тянулись бесконечные секунды тишины. Я попытался вдохнуть глубже — лёгкие не слушались. Воздух проходил с трудом, тонкой струйкой, которой не хватало. Что это? Что за… Я хотел закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался только слабый сип. Темнота вокруг начала сгущаться, давить, заполнять уши ватой. Стены палаты поплыли и потеряли чёткость. Казалось, я тонул. Проваливался в эту темноту, и она принимала меня, обволакивала, затягивая на дно. Я осознал, как на самом деле хочу жить, но казалось было уже поздно… И вдруг — рывок. Чья-то невидимая рука схватила меня за запястье и резко выдернула из невесомости, поставив на что-то твёрдое. Я огляделся и увидел бескрайнюю космическую пустошь. Миллиарды звёзд горели холодным огнём, рассыпаясь причудливыми узорами. Где-то вдалеке клубились разноцветные туманности, переливающиеся алыми, синими, золотыми сполохами. Я определенно парил где-то в космосе и в мыслях нашлось лишь одно объяснение происходящему: Я умер… — Ещё нет, — ответил мне некто. Я повернулся на голос и замер в ужасе.

ХХХ

Джозеф Фергюсон просиживал в техническом помещении участка уже четвёртую ночь. Перед ним стоял допотопный телевизор с встроенным видеомагнитофоном, на столе валялись пустые пачки из-под сигарет и остывший кофе в пластиковом стаканчике. Он проклинал всё на свете, но в особенности одного пацана, по которому и правда психушка плачет. Какого хрена я вообще ему поверил? — думал он, отсматривая на ускоренной перемотке всё, что происходило до того злополучного дня в кладовой. Кассеты достались ему неофициально — пришлось использовать старые связи, чтобы не объяснять начальству, какого чёрта они вообще ему понадобились. И с каждой минутой Фергюсон чувствовал себя всё большим идиотом. Мальчишка — псих, каких свет не видывал. А он, опытный детектив, сидит здесь, пялится в экран, как последний лох, и ищет чёрт пойми что. Но это грёбаное кольцо и впрямь не давало покоя. Фергюсон не сказал об этом Салу, но предмет он узнал сразу. Ещё в самом начале, когда впервые увидел его среди улик, он сделал предположение об их неоднозначной связи с Джонсоном — и оказался прав. А он любил оказываться правым. Тогда, после осмотра, Фергюсон лично сдал кольцо под опись в камеру хранения. А теперь оно каким-то неведомым образом снова оказалось у мальчишки. Такого быть не могло. И Джозеф горел желанием узнать, какая крыса передала Фишеру эту вещь. В одном пацан уже ошибся: в день расправы хранилище никто не посещал. И потому Фергюсон решил пойти в обратном направлении от обозначенной временной точки, просмотрев уже несколько недель записей, но так ничего и не обнаружив. И вот, когда детектив уже почти готов был сдаться и потянулся к кнопке выключения плеера, на экране что-то мелькнуло. Фергюсон остановил запись. Потер глаза. Перевёл дух. Закурил очередную сигарету, хотя на стене прямо перед ним висела табличка «НЕ КУРИТЬ». Но сюда всё равно никто не ходил, так что Фергюсону было насрать. Он отмотал назад, пытаясь поймать кадр чётче. А когда получилось, то так и замер с открытым ртом и сигаретой, прилипшей к нижней губе. — Твою мать… — выдохнул детектив, подаваясь вперёд. Пальцы дрожали, когда он доставал телефон. Гудок. Второй. Третий. — Слушаю, — ответили на том конце. — Фокс, это Фергюсон. Слушай меня внимательно. Я сейчас в участке, в техподвале. Ты должен приехать. Немедленно. — Ты что-то нашёл? — Я нашёл то, от чего ты, блять, охренеешь! — выпалил детектив, не в силах сдержать торжество. — Джонсон жив! Знаю, звучит невероятно, но просто приезжай. Ты должен это увидеть. Собеседник сделал паузу, после которой тихо спросил: — Ты ведь больше никому не звонил? — Да ясен хрен не звонил. Пусть федералы утрутся — это наша улика, — буркнул Фергюсон. — Скоро буду. Детектив закрыл телефон и уставился на застывший кадр. Ларри Джонсон собственной персоной смотрел на него с экрана. Джозеф затянулся, выпустил дым в потолок и криво усмехнулся. — Что ж, Фишер. Пора узнать, насколько глубока эта кроличья нора.