Разбитые реальности. Рай

Я повернулся на голос и замер в ужасе: передо мной стоял призрак меня самого. С прозрачной кожей, вздыбившимися черными венами, светящимся сквозь темноту левым глазом и в лохмотьях, напоминающих тюремную робу. На другом мне не было протеза, и от этого становилось ещё жутче: на меня смотрело и без того обезображенное, а теперь ещё и искажённое смертью лицо. — Привет, Сал. — Эм… привет, — растерянно ответил я. — Тебе больше не стоит пить эти таблетки. — Он вытянул руку и раскрыл ладонь, показав мне три лежащие на ней пилюли. Из них сочилась чёрная тягучая жижа. — Что это? — Скверна. — Но… этого не может быть! Бесконечный уничтожен! — Боюсь, он существует во множестве измерений, и так просто от него не избавиться. — Но… но… — от обиды слова застряли в горле. — Ларри… То, что я сделал… Неужели всё было зря?.. Стоило мне подумать о нём, как космическая пустошь вокруг нас схлопнулась, и мы переместились туда, где я меньше всего хотел оказаться, — на кладбище Невероук, прямо к свежей могиле. Луна осветила надгробный камень, и я прочёл выгравированную на нём надпись: «Ларри Джонсон. Любимый сын». — Нет… — от увиденного ноги сами подогнулись, и я рухнул на колени. — Нет!! Бессилие накрыло с головой. Я закрыл лицо руками и разрыдался в голос. Мне не хотелось видеть его могилу, не хотелось верить, что он и правда умер, не хотелось прощаться. Но она была передо мной, как безжалостный и нерушимый факт случившегося. — Это было не зря, — сказал призрачный я, снова оказавшись рядом. — Его жертва не напрасна. Небо вспыхнуло, молния полоснула по тучам, и рядом с надгробием Ларри появились другие могилы. Я начал вчитываться в имена и не мог поверить: Генри Фишер, Лиза Фишер, Чак Кохэн, Сода Кохэн, Янис Моррисон… Все, кто жил в апартаментах, теперь покоились здесь. — Что?.. Как?.. — В твоей реальности его решение стало спасением для многих и гибелью для него самого. В моей… мы не успели освободить жителей. Мне пришлось убить их всех, чтобы не дать скверне просочиться в наш мир, но даже этого оказалось мало. В итоге я лишился всего — даже собственной жизни. — Это твои воспоминания я видел во сне? Кто ты? — Я — Сал Фишер. — Призрак указал на надгробие, находившееся чуть поодаль. Я поднялся и подошёл к нему, чтобы прочесть эпитафию: «Сал Фишер. Сын Генри и Дианы Фишер». Видеть собственную могилу было до мурашек пугающе. Внутри всё сжалось от ощущения, будто ничего уже нельзя изменить. — Но как такое возможно? Призрак наклонился и поднял с земли цветок, оставленный кем-то. От мысли, что его всё же кто-то навещал, на душе стало немного теплее. — Для нас смерть — это только начало. Тебе предстоит ещё много испытаний. Как бы страшно это ни звучало, но тебе нужно быть сильным. — Почему я? — Потому что везде, где есть Бесконечный — есть Сал Фишер. Везде, где есть Джим Джонсон — есть Чума Теней. А где есть Красноглазый — есть Ларри. Мы связаны. Я и сам ещё не до конца понимаю почему. Скорее всего, ответ лежит за пределами человеческого понимания. Но одно я знаю точно: нам под силу одолеть зло, и мы обязаны это сделать. — Но как? Я остался совсем один… без друзей, без семьи, без шанса выйти на свободу. Как я должен кого-то одолеть? — Ты не один. Твои друзья всё ещё верят в тебя. И тебе придётся довериться им. — В каком смысле? — Когда придёт время, они должны будут вернуть тебя в твой мир. — Вернуть в мой мир? Я не понимаю, о чём ты говоришь… — Конечно, не понимаешь. Ещё рано. Главное — помни: три пирамиды Асинтмы станут началом конца. Но их нужно разместить… Небо снова разорвала вспышка. Грохот грома ударил по ушам. Я не успел расслышать последние слова. Мир вокруг дрогнул, и я начал медленно проваливаться вниз — обратно в темноту.

***

Утренний луч пробился в палату через маленькое окошко под самым потолком, расчертив серый пол горячей золотой полосой. Я жмурюсь, привыкая, и чувствую, как тепло разливается по лицу — забытое, почти утраченное ощущение. Сначала я не понимаю, где нахожусь: другой потолок, другая кровать, другой запах. Но сознание постепенно собирает воспоминания в единую картину, у которой есть не самое приятное название — «Хевенбрук, отделение для буйных пациентов». Вновь разочаровавшись в реальности, я приподнимаюсь на кровати и тяжело вздыхаю. Очередной странный сон… А ведь мы не в первый раз встречаем мёртвого себя. В прошлый раз это произошло после взрыва храма под фабрикой… И он передал нам пирамиду. Похоже, в этот раз он снова не оставил нас без подарка. С удивлением я поднял руку и обнаружил в ладони белую лилию, срезанную почти у самого стебля. Настоящая. Живая. От неё исходил лёгкий, свежий аромат. Я осторожно поднёс цветок ближе к лицу, желая вдохнуть хоть что-то, кроме вони больничной палаты, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошла медсестра с подносом в руках. Я дёрнулся и спрятал руку с лилией под тонкое одеяло, стараясь не сжимать пальцы слишком сильно, чтобы не повредить хрупкое растение. Медсестра поставила поднос на железную тумбу, прикрученную к полу возле моей кровати, и внимательно оглядела меня. Её цепкий взгляд остановился на неровности под одеялом у моего бедра. — Что у вас там? — строго спросила она и потянулась к краю. Я не успел сообразить, что делать, как она резко отдёрнула его и увидела цветок. Её глаза впервые показали хоть какую-то эмоцию — они расширились от искреннего удивления. С одной стороны, я понимал, что за этим последуют неприятности. С другой — испытал облегчение. Она тоже видит лилию, значит, я ещё не сошёл с ума. — Откуда вы это взяли? — Я… — в голову пришло единственное оправдание. — Я хотел навестить могилу одной девушки. Её брат сказал, что она похоронена здесь и что она любила лилии… — Вам запрещено выходить на улицу, — бескомпромиссно отрезала она. — Тогда… может, вы отнесёте? — осмелился я попросить. — Её звали Хелена О’Брайен. Возможно, вы её знали. Я заметил, как её плечи окаменели, а пальцы дрогнули, когда она услышала имя. Она заглянула мне в глаза, поджала губы, будто собиралась что-то сказать, но передумала, когда в коридоре послышались приближающиеся шаги. Медсестра молниеносно выхватила цветок из моей руки и спрятала его в карман фартука буквально за секунду до того, как в палату вошёл доктор Фромм в сопровождении двух санитаров. — Милочка, я много раз говорил вам не ходить к пациентам в одиночку! — запричитал он. — Простите, доктор. Этого больше не повторится. — Тем не менее, я вижу, что с вами всё в порядке, а значит, мистер Фишер вполне может держать себя в руках. Ведь так? — Он посмотрел на меня, ожидая ответа. А у него были сомнения? — Вполне, — холодно согласился я. Медсестра отступила к санитарам, а доктор подошёл ближе, достал из кармана ручку-фонарик и посветил мне в здоровый глаз. — Как вам первая ночь в клинике? — спросил он, не прекращая осмотра. — Что-нибудь беспокоило? — Нет. Спал как убитый, — с иронией ответил я. — Прекрасно! Значит, лекарства помогают. Не переживайте — у нас вы их всегда получите в достатке. Ага… даже не сомневаюсь. Я перевёл взгляд на поднос. На нём стояла тарелка водянистой каши — снова без приборов, стакан воды и две таблетки. Доктор приподнял блюдце с лекарством и протянул его мне вместе со стаканом. — Что именно вы мне даёте? — То, что вам необходимо, — холодно ответил он. — Прошу, выпейте. Покажите, что готовы встать на путь выздоровления. Он смотрел на меня своими бледными, мёртвыми глазами, и в этом взгляде ясно читалось: только попробуй ослушаться. Но и я был не так прост. У заломленной челюсти есть свои плюсы, если нужно спрятать таблетки во рту. Я сделал вид, что проглотил их, запил водой и даже продемонстрировал поднятый язык, чтобы у доктора не осталось сомнений. Фромм довольно кивнул, выпрямился и направился к выходу. — Рад, что мы находим взаимопонимание. Сегодня вас ждёт насыщенный день. Поешьте, наберитесь сил. — И как же я должен есть без ложки? — Ложку нужно заслужить, как и всё остальное в нашей клинике: прогулки на улице, досуг, встречи с друзьями, — на последнем он сделал особый акцент. — Для этого нужно доверие. А я пока не уверен, что мы можем доверять друг другу. Фромм вышел, за ним последовал персонал. Я прислушался к удаляющимся шагам и, убедившись, что они достаточно далеко, сплюнул таблетки на ладонь. Тут же возник новый вопрос: куда их деть? Туалета и раковины здесь не было — на ночь оставляли утку, которой я так и не решился воспользоваться. Окошко под потолком было слишком высоко и наглухо закрыто стеклом с решёткой. Карманов на одежде не имелось, да и хранить пилюли при себе — плохая идея. Я нервно вцепился пальцами в край матраса — и вдруг меня осенило. Поддев ногтем шов, я аккуратно расковырял ткань, проделав небольшую дыру, спрятал таблетки внутрь и разровнял материал. Решение не самое надёжное, но на первое время сойдёт. Теперь оставалось изобразить послушного пациента. Я снова сел на кровать и посмотрел на кашу — сероватую, липкую массу с плёнкой на поверхности. Превозмогая рвотные позывы, я всё же решился поднести край тарелки ко рту. Холодная жижа неприятно растеклась по горлу. Я сглотнул и на секунду замер — слишком знакомое ощущение. Похожую еду мне давали в больнице после операции. Мне нельзя было есть твёрдую пищу, и долгое время я питался через трубочку. Но тогда это было необходимостью, сейчас же — просто издёвка. Через некоторое время вернулась медсестра, на этот раз в сопровождении крепкого, молчаливого санитара. — Встаньте. Повернитесь к стене и вытяните руки вверх, — скомандовала она. Меня тщательно осмотрели, провели руками по складкам одежды, чтобы убедиться, что я ничего не прячу, после чего снова облачили в смирительную рубашку. Всё же спрятать таблетки в матрасе, а не носить с собой, было правильным решением… Медсестра проводила меня в санитарную комнату, и, к счастью, кроме душа там находился нормальный туалет. Она выдала зубную щётку без ручки, пасту, кусок мыла и полотенце, а сама осталась ждать за дверью. К слову, дверь была без замка, и ощущение, что кто-то в любой момент может зайти, не давало расслабиться ни на минуту. После гигиенических процедур на меня снова надели смирительную рубашку, туго затянули ремни так, что руки беспомощно болтались вдоль тела, и повели к кабинету Фромма. Меньше всего на свете мне хотелось снова видеть этого человека, но кто меня спрашивал… Как доктор и обещал, день оказался «насыщенным». В отличие от Откина и других моих психиатров, Фромм даже не пытался выстроить доверительные отношения или изобразить заботу. Никаких бесед по душам. Никаких попыток понять. Только давление, шантаж и прямая манипуляция. Первым делом он усадил меня за стол и велел пройти немыслимых объёмов тест. В нём, казалось, было не меньше тысячи вопросов. И каждый новый повторял предыдущий, только переформулированный, от чего начинал закипать мозг. Буквы расползались, смысл терялся, а нервы сдавали. Но пока я заполнял бланки, Фромм меня не трогал. Он просто сидел за своим столом и молча наблюдал. И это молчание нравилось мне куда больше, чем когда он говорил. Когда наступил обед, медсестра отвела меня обратно в палату и поставила передо мной очередное водянистое нечто, не забыв добавить к нему порцию таблеток. Я снова сделал вид, что проглотил их. — Можете пока отдохнуть. Через час я снова отведу вас к доктору, — сказала она перед тем как уйти. Видимо, лекарство должно было меня усыпить, но вместо этого я просто лежал, уставившись в потолок, обдумывая своё странное ночное видение, которое едва ли можно было назвать сном. Могилы всех, кого я знал. Моей семьи, моих друзей… Неужели в какой-то другой реальности это и правда произошло? Неужели всё могло стать ещё хуже? И что за ерунда с этими пирамидами… Он сказал, что это пирамиды Асинтмы… Кажется, о чём-то таком говорилось в дурацком пророчестве. Думаешь, это всё правда? Понятия не имею. Но, надеюсь, Тодд не уничтожил их вместе с остальными уликами. Видимо, они очень важны. Одну передал нам призрак после уничтожения храма под фабрикой, другую мы нашли в храме Эддисона… И раз другой я сказал, что их три, логично, если третья находится в храме под церковью. Вот бы найти способ рассказать об этом Моррисону… Когда время отдыха закончилось, медсестра проводила меня в местный спортивный зал. Там доктор начал уже буквально ставить надо мной опыты: проверял, сколько раз я могу отжаться, подтянуться, присесть, засекал, на сколько задерживаю дыхание, следил за пульсом. И постоянно записывал что-то в блокнот. Это было странно и больше похоже на подготовку к чему-то, чем на лечение. Но задавать вопросы было себе дороже. В ответ я всегда получал одно и то же — завуалированные угрозы и предупреждения. — Разве вы не слышали поговорку, мистер Фишер? В здоровом теле — здоровый дух. — Я сейчас лёгкие выплюну… — ответил я, умирая на беговой дорожке. — Ну-ну… С трудом справляетесь с тремя милями в час? — Фромм взглянул на показатели тренажёра и издал короткий мерзкий смешок. — Похоже, я могу спокойно оставлять вас без охраны — вы всё равно далеко не убежите. Никогда не любил физкультуру… К вечеру я был совершенно выжат. Руки дрожали, мышцы горели, в голове стоял гул. Всё, на что меня хватило, — это влить в себя очередную порцию безвкусной жидкой еды и рухнуть на кровать. Сон накрыл быстро. Но ненадолго… Сал… Саааал… Чей-то навязчивый шёпот разбудил меня ещё до того, как наступил рассвет. Но когда я открыл глаза, в палате было пусто. Я присел на кровати и начал пристально вглядываться в темноту, затаив дыхание. Показалось? А может, снова призрак? Меня самого или кого-то другого? Хм… Мы не видели других призраков с тех пор, как уничтожили апартаменты. Интересно, они были там из-за того, что храм под апартаментами не давал им покинуть место смерти, или была другая причина? Могут ли они существовать в других местах и… Сааал… Вот! Ты слышал? Конечно, блять, слышал! Я это ты вообще-то! Что это за херня? Мне это не нравится! Вскоре солнечный луч пробил темноту. Вслед за ним зажёгся свет, и дверь в палату открылась. Всё та же медсестра в сопровождении санитара пришла ко мне, не дав моим мыслям окончательно развиться в паранойю. Весь следующий день повторился в точности как и предыдущий: завтрак, душ, тесты, обед, снова тесты, ужин и отбой. А за ним и следующий день, и день после. Неизменным было и другое: по ночам во тьме я слышал, как кто-то зовёт меня. Я ощущал чьё-то присутствие рядом, взгляд, скользящий по мне. Иногда мне казалось, что в углу кто-то стоит — тёмный силуэт, который таял, стоило повернуть голову. Я перестал спать по ночам. Вместо этого лежал и смотрел в темноту, прислушивался, считая минуты до рассвета. Немного вздремнуть удавалось только днём — в перерывах между исследованиями доктора. Кажется, прошло чуть больше недели, когда с тестами наконец было покончено и доктор пригласил меня в кабинет, чтобы озвучить выводы. — Бред преследования, психогенная анорексия, хроническая депрессия, посттравматическое состояние, вербальные и визуальные галлюцинации, параноидная форма шизофрении, гомосексуализм, мания величия или так называемый «комплекс бога» и как вишенка на торте — признаки раздвоения личности на фоне нарушенной половой идентификации, — с победоносным видом перечислил он. — Признаться, впервые вижу пациента с таким широким спектром расстройств, но ничего… Будем избавляться от них постепенно. Искоренять из вашего сознания дефект за дефектом, исправлять изъян за изъяном, пока наконец вы не станете полноценным членом общества. — И как много времени это займёт? — спросил я скорее для вида, так как прекрасно понимал, что не выйду отсюда никогда. — Всё зависит от вас, мой дорогой друг. Мы ведь уже можем называть друг друга друзьями, правда? — спросил он с улыбкой, в то время как его глаза по-прежнему выражали лишь холод и отстранённость. — Можете называть меня как хотите. — Неужели я вас чем-то обидел, мистер Фишер? — театрально изображая заботу, спросил он. — Ах… Понимаю… Мы договаривались на послабления с моей стороны, если вы проявите послушание. Что же… Сегодня вечером я назначу вам новый досуг — трудовую терапию. Тоже мне награда… — А ещё с завтрашнего дня разрешу подавать твёрдую пищу, — добавил доктор, и улыбка его стала ещё шире. — Поверьте, дружить со мной очень выгодно. Я промолчал, глядя куда-то в сторону. Фромм выдержал паузу, словно и правда ждал благодарности, но, не дождавшись, откинулся в кресле и сложил руки на груди. — Знаете, Сал, — он впервые назвал меня по имени, и от этого почему-то стало ещё неуютнее, — я ведь действительно хочу вам помочь. Поймите: мир жесток к таким, как вы. К уродцам. К безумцам. К тем, кто не вписывается… Я здесь для того, чтобы выковать из вас того, кого этот мир сможет принять. Позволить вам родиться заново, понимаете? Я поднял на него глаза. Впервые за весь разговор посмотрел прямо. Было что-то зловещее в его словах и в интонации, с которой он их произносил. — И каким же образом вы собираетесь это сделать? — Скоро вы узнаете. Всему своё время. Он щёлкнул пальцами, и из-за двери вышел санитар — словно стоял всё это время и ждал сигнала. Доктор велел ему проводить меня обратно в палату, а сам принялся дальше изучать бумаги на своём столе. Дурное предчувствие ещё больше наполнило меня после этой беседы.

***

Вечером медсестра остановилась у моей кровати и сухо объявила: — Вставайте. Сегодня вам назначена трудовая терапия. Сначала я обрадовался тому, что в этот раз обойдётся без упражнений в компании Фромма. К тому же меня впервые вывели в коридор без смирительной рубашки. Видимо, доктор и правда решил ослабить поводок, — подумал я тогда. Но когда мне выдали ведро с водой и щётку, велев отмыть всю плитку на этаже, энтузиазма во мне резко поубавилось. Этаж представлял собой длинный, вытянутый коридор. В самом его начале — широкая запертая дверь с маленькими прозрачными окошками, затянутыми металлической сеткой. Дальше, по обе стороны, тянулись ещё девять палат с одинаковыми тяжёлыми дверьми, врезанными в стены через равные промежутки, до самого тупика, где находилась санитарная комната. Посередине коридора стоял дежурный пункт медсестры: небольшой стол, заваленный какими-то документами, и стул. Моя дверь находилась в самом начале и отличалась от других тем, что не была обита металлом. Видимо, несмотря на мой приговор, я не казался доктору столь опасным, как другие. Интересно, кто же тогда там, за этими дверьми? Медсестра устроилась на своём стуле, подвинула к себе журнал и коротко кивнула в мою сторону — без слов давая понять, что мне пора начинать уборку. Я взял щётку, окунул в воду и побрёл к главному входу, решив начать с этого места. Поначалу грязь плохо поддавалась, приходилось с силой тереть плитку до боли в запястьях, но постепенно я поймал нужный ритм и даже расслабился. Я вспомнил, как занимался уборкой раньше, на свободе, — этот процесс меня всегда успокаивал. Ларри называл меня чистюлей и не понимал такого стремления к порядку, а я не понимал его привычки к хаосу, но всё же мы хорошо уживались вместе… Ну вот… Опять мысли увели нас не туда. Знаешь, наверное, я уже не так сильно боюсь вспоминать его. В конце концов у меня больше ничего не осталось. Пусть хотя бы так он будет рядом. Неожиданно обретённое смирение позволило мне наконец без слёз вспомнить о Ларри. О том, как он даже в самой критичной ситуации находил повод для шутки. Как пропитал весь дом запахом краски и ацетона, а потом не мог ночевать в своей комнате, пока картины не высохли. Как мы засыпали, прижавшись друг к другу, на одноместной кровати и никогда не думали о том, чтобы купить двухместную. Я вспомнил запах его кожи, его смех, которым он заливался, когда я пытался готовить, и то, как он говорил: «Сал, ты идеален, чувак». Впервые за долгое время я почувствовал лёгкую улыбку на своём лице. И вместе с ней — тёплую, щемящую боль, напоминающую, что это было. И этого у меня никто не отнимет. Увлёкшись, я не заметил, как ушёл вглубь коридора. Из мыслей меня выдернул чей-то протяжный, пробирающий до мурашек стон. Я посмотрел на медсестру — она продолжала заполнять журнал и не обращала совершенно никакого внимания на то, что происходит вокруг. Решив последовать её примеру, я продолжил тереть плитку, пока за дверью с номером четыре позади меня не раздался удар. Глухой и тяжёлый, словно кто-то бился в неё головой. Удар. Ещё. Ещё. Я замер, прислушиваясь. На мгновенье наступила тишина, а потом леденящий душу крик: — ОН ЗДЕСЬ!!! ОН БЛИЗКО!! ААААА!!! Я попятился, а когда посмотрел под ноги, замер в ужасе: из-под двери вытекало что-то тёмное… густое… бордовое… — Почему вы остановились? Голос медсестры прозвучал неожиданно близко, и я вздрогнул, выронив щётку из рук. — Кровь… Там… — выдавил я, от шока с трудом подбирая слова. Медсестра посмотрела туда, куда я указывал пальцем, но никаких пятен там больше не было, а за дверью стало совсем тихо. — Здесь ничего нет. Вам показалось. Пожалуйста, продолжайте мыть, — холодно сказала она и вернулась на свой пост. Нет… Нам точно не показалось! Нехотя я продолжил работу, с осторожностью обходя это место. Расслабиться и поймать «дзен» больше не получалось: сердце колотилось, руки дрожали. Я старался не смотреть в ту сторону, но взгляд сам собой цеплялся за дверь каждый раз, когда я проходил мимо. Мне казалось, что прямо сейчас за ней кто-то дышит, прислонившись и прислушиваясь к моим шагам. Я чувствовал это… Когда вода в ведре приобрела тёмный цвет, я спросил разрешения её сменить, на что медсестра дала добро. Санузел находился в самом конце коридора. Я сглотнул и сжал ручку ведра покрепче, стараясь ступать как можно тише, когда проходил мимо той палаты. В санузле горел тусклый свет. Я слил грязь в унитаз, затем подошёл к раковине, наклонил ведро, чтобы набрать воды, и поднял голову. Удар тока прошёл по телу. Мышцы все разом напряглись, и я оцепенел. Мир сузился до одного внезапно возникшего образа. В зеркале, прямо у меня за спиной, стоял чёрный силуэт с красными глазами… Всего на мгновение, но я его увидел! Этот высокий сгусток тьмы, принявший очертания человека. Ведро выпало из рук. Я резко обернулся — никого. Сердце бешено заколотилось, ладони вспотели. Собравшись с духом, я снова повернулся и посмотрел в зеркало. — Фишер. Я вздрогнул и увидел, как медсестра зашла в санитарную. — Что здесь происходит? — спросила она, нахмурив брови. По полу текла разлитая вода, ведро и щётка валялись рядом. — Простите… Я не знаю, как это случилось. Я сейчас всё уберу. — В этом нет необходимости. Пожалуй, вам пора вернуться в палату. Я кивнул, не в силах выдавить ни слова. Руки всё ещё тряслись, и она наверняка это заметила. Медсестра проводила меня в палату, открыв дверь своей универсальной ручкой. Немного отойдя от шока, я вдруг подумал, что это редкий момент, когда рядом с ней нет санитара, и осмелился заговорить: — Простите, если подвёл вас. — Ничего страшного, — ответила она, уже направляясь обратно к двери. — Пожалуйста, отдыхайте. — Скажите… А тот цветок… Вы нашли могилу Хелены? Она снова вздрогнула, когда я произнёс это имя. — Конечно, — ответила она не очень правдоподобно. — Вы можете не переживать об этом. Медсестра поспешила скрыться за дверью, и по пустой палате эхом раздался щелчок запираемого замка. Близился закат, и я уже понимал, что предстоящая ночь не сулит мне ничего хорошего. Я не знал, сколько ещё выдержу здесь. Нужно было найти способ выбраться. Во что бы то ни стало…

ХХХ

— Я требую встречи с мистером Фишером немедленно! Приёмная Хевенбрука встретила Тодда неизменной приторно-розовой стерильностью, от которой у него каждый раз сводило скулы. Он стоял перед стойкой администратора, вцепившись в неё побелевшими пальцами, и старался держать баланс между нервным срывом и уверенной просьбой. — Вы не имеете права игнорировать меня! Женщина средних лет за стойкой даже не подняла глаза, продолжив читать журнал о модном вязании. Она уже привыкла к этому посетителю — к его неизменным визитам почти каждый божий день и этому требовательному тону, за которым он пытался спрятать отчаяние. — Посещения запрещены, — ровно произнесла она в четвёртый раз за сегодня. — Вам нужно покинуть территорию лечебницы. — Это не ваше дело, куда мне нужно! Позовите главного врача. Немедленно! — Главный врач вас не примет. — Тогда я… Тогда… Он знал, что ситуация патовая. Об этом его сразу предупредил адвокат, после того как спас от ареста за дачу ложных показаний в суде. Больше Вайсберг работать с ним не хотел ни за какие деньги и лишь по доброте душевной всё же разъяснил ему один важный момент: нет ни одного законного способа вытащить человека из Хевенбрука. Отныне Сал целиком и полностью зависит от того, что по его поводу решит главный врач. Тодд это понимал, но всё же надеялся прорваться в лечебницу не мытьём так катаньем. Он считал, что если будет ежедневно устраивать скандалы, то медперсонал сдастся и пойдёт ему навстречу. И к его удивлению, это случилось даже раньше, чем он рассчитывал. — Чем могу помочь? Голос раздался со стороны служебного коридора. Тодд резко обернулся и замолк. В дверях, заложив руки за спину, стоял высокий сухопарый мужчина в безупречно сидящем костюме и небрежно накинутом сверху белом халате. Выцветшие, почти прозрачные глаза смотрели на Тодда с холодным любопытством. — Доктор Говард Фромм, — представился он, не дожидаясь вопроса. — Главный врач этого заведения. Вы хотели меня видеть? — Я хочу видеть Сала Фишера, — отрезал Тодд. — Я прихожу сюда уже вторую неделю, и каждый раз меня наглым образом отшивают! — Какая несправедливость! — наигранно цокнул Фромм. — Что же… Почему бы нам не пройти в мой кабинет и не обсудить ваши возможные посещения? Только я попрошу вас больше не кричать — наши пациенты весьма чувствительны, если вы понимаете, о чём я. — Эм… Да, конечно, — стушевался Тодд. На мгновение ему даже стало стыдно за то, как он вёл себя все эти дни здесь, но мысль о том, что Сал, возможно, в опасности, быстро заглушила это чувство. Моррисон сжал кулаки и прошёл вслед за доктором. Стоило ему преодолеть больничную дверь и оказаться за пределами лобби, как к ним молчаливо присоединился здоровенный мужик в форме медбрата. Тодд нервно сглотнул: ему показалось, что он только что попался в ловушку и даже не заметил, как она за ним захлопнулась. Они прошли две лестницы, один длинный коридор, затем куда-то спустились на лифте и наконец оказались у нужного кабинета. Стараясь не выдавать тревоги, Тодд выпрямился и уверенно шагнул внутрь. Кабинет Фромма оказался именно таким, каким Тодд и представлял себе логово хозяина психиатрической лечебницы: тяжёлая дубовая мебель, стеллажи с книгами в кожаных переплётах, высокий потолок с лепниной. Но особое внимание привлёк человеческий мозг, плавающий в формалине. Банка с ним стояла прямо на столе доктора, как специально оставленное предупреждение… — Присаживайтесь, — Фромм указал на стул перед массивным столом, а сам опустился в высокое кресло. — Вы не представляете, как редко у меня бывают гости не из числа моих пациентов. — Он сложил руки на столе и слегка наклонился вперёд. — Хотя вы, мистер Моррисон, не особо от них отличаетесь. — Я не говорил вам своего имени. — Это и не нужно — я читаю газеты, — отмахнулся Фромм. — Было интересно узнать о том, что кто-то поддерживал параноидальный бред мистера Фишера. Скажите, вы делали это намеренно? Или, быть может, вы тоже искренне верите в существование паранормального? — Это не имеет отношения к делу. Я хочу видеть Сала. Немедленно, — отрезал Тодд. — У меня есть право… — Право? — Фромм поднял бровь, и вежливая улыбка исчезла с его лица. — Право на что, простите? Вы не родственник, не опекун. Вы даже не числитесь в документах как доверенное лицо. По закону я решаю, что сейчас лучше для мистера Фишера. И это точно не встречи с человеком, усугубляющим его состояние. Тодд от злости закусил губу. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони до боли. — Я приведу журналистов. Я подниму шум. Я… — О, непременно, — перебил Фромм. — Журналисты — это прекрасно. Позовите их, расскажите им ещё небылиц, и тогда, возможно, общественность наконец заинтересуется, почему ВЫ не отправились в лечебницу вместе с вашим другом. Тодд замер. — Или, может, вы добровольно хотите пройти обследование? — продолжил напирать доктор. — У меня работают прекрасные специалисты. И поверьте, я сразу вижу, когда человек не совсем здоров… — Вы мне угрожаете? — Боже упаси, — Фромм всплеснул руками, изображая невинность. — Я предлагаю помощь. — Я в ней не нуждаюсь. — Вы даже не представляете, как часто я это слышу. — Фромм откинулся в кресле, не сводя с Тодда глаз. — Тем не менее, вы приходите сюда, требуете, скандалите, сеете сомнения в душах пациентов. Поймите, вы для него — якорь, который тянет его обратно в тот мир, где он болен… Тодд слушал вполуха. Он уже понял, что ничего не добьётся от этого пафосного старикашки с замашками доктора Менгеле. Но краем глаза он уже давно заметил кое-что действительно важное. Рядом с кипой других бумаг на столе лежала картонная папка, на корешке которой, выведенное чёрным маркером, значилось: «ФИШЕР, С.». Тодд перевёл взгляд на Фромма, продолжающего делать ему выговор, потом на банку с законсервированным мозгом прямо на краю стола. Идея пришла внезапно и была весьма рискованной, но Сал того стоил. — …Мы лечим. Мы пытаемся. И знаете, что мешает лечению больше всего? Внешние раздражители, которые… — Скажите, это настоящий мозг? — вдруг перебил речь доктора Тодд. Фромм на секунду запнулся, от неожиданного, не связанного с делом вопроса. Он хмуро посмотрел на Моррисона и всё же ответил: — Безусловно, настоящий! К вашему сведению, это мозг больного шизофренией. — Ого! — изобразил заинтересованность Тодд. — А её можно увидеть? Не спрашивая разрешения, он подошёл к столу, схватил банку и начал вертеть в руках, пристально разглядывая. — Положите на место! — подскочил доктор. — Это очень хрупкая вещь! — Так можно или нет? Тодд поднёс банку ближе к лицу, как если бы действительно хотел что-то рассмотреть, но на деле слегка разжал пальцы, позволяя стеклу скользнуть вниз. Доктор молниеносно обогнул стол и в последний момент поймал выпавший из рук Моррисона анатомический препарат. — Что вы творите! — разгневанно закричал он. Фромм внимательно всмотрелся в свою драгоценную банку, выискивая возможные повреждения, и этого мгновения Тодду хватило, чтобы стащить со стола заветную папку с личным делом. Картонка скользнула под ремень джинсов, прямо за поясницу. Тодд дёрнул свитер, расправляя ткань, и замер, стараясь дышать ровно. — Вы хоть представляете, насколько ценный это экземпляр! — продолжал ругаться Фромм. Видимо, услышав крики доктора, из-за двери показался санитар, всем видом показывающий готовность расправиться с Моррисоном, если Фромм так прикажет. — Простите, я просто от природы любопытный. — Вы от природы не знаете границ! Выведите его вон отсюда! Медбрат угрожающе шагнул в сторону Тодда. Папка с делом обожгла поясницу. Тодд подумал, что если его поведут силой, то она обязательно выпадет или санитар нащупает её. — Я сам! Сам! — вытянув перед собой руки, согласился Тодд и направился к выходу. Сердце безудержно колотилось, но Моррисон всем видом старался излучать уверенность и спокойствие. Он чувствовал, как край папки впивается в кожу при каждом шаге. Одно неловкое движение — и она выскользнет, упадёт на пол с громким шлепком. Тодд сделал шаг к двери. Ещё один. Спиной ощущая сканирующий взгляд Фромма. — Мистер Моррисон! — окликнул доктор. Тодд замер и побледнел. Неужели заметил? — подумал он. — Надеюсь, мы с вами поняли друг друга и ваши бессмысленные визиты сюда прекратятся. Тодд выдохнул и медленно повернул голову, стараясь не делать резких движений. — Не дождётесь. Хотите вы этого или нет, но я не брошу своего друга. — В таком случае я всё же придержу для вас палату по соседству. Моррисон проигнорировал недвусмысленное предупреждение и вышел из кабинета. Секундное облегчение сменилось новым переживанием — санитар повёл его другой дорогой. Тодду показалось, что его ведут уже не обратно, а в ту самую палату, которую ему обещали. Он начал считать шаги, запоминать детали, которые могли бы помочь позже вырваться наружу. Но вопреки опасениям, после очередного поворота они снова оказались в лобби. Санитар закрыл за ним дверь, не попрощавшись. Тодд прошёл мимо стойки администратора со всё той же скучающей дамой. Открыл входную дверь. Вдохнул свежий уличный воздух. Он не верил, что его не остановят, до самой последней секунды. Даже когда пересёк парковку, даже когда открыл дверь фургона, даже когда плюхнулся на водительское сиденье он всё ещё ждал окрика и тяжёлой руки на плече, ловящей его с поличным. Но этого не случилось. Тодд завёл двигатель и медленно вырулил с парковки. Только отъехав на пустынную дорогу в сосновом лесу, он позволил себе выдохнуть. Он достал из-за пояса украденную папку, кинул на пассажирское сиденье и прошептал в пустоту: — Надеюсь, ты держишься, дружище. Просто потерпи ещё немного. Мы обязательно тебя вытащим.