Доставщик

***

Его надежды оправдались, потому что даже после сдачи проекта этой карге, которая все равно ворчала и пыталась придираться к их ответу, что они парировали, и получения зачета, их общение с Ло оставалось на плаву. Они все еще общались, когда пересекались в стенах университета и садились вместе, если у них совпадали пары, пусть и было это редко, учитывая посещаемость их обоих, но чаще всего они переписывались, занятые работой в основном. У Лололошки работа — это способ выживания, а на Джона возложена слишком большая ответственность, чтобы он мог это просто отбросить в сторону по своей прихоти, хоть иногда это хотелось сделать. И все же переписка их также была достаточно комфортной, а на выходных по вечерам они могли посмотреть фильм по сети, что обычно занимало много часов, ведь Джон, как любитель поболтать комментировал едва не каждое действие героев, анализируя, насколько это логично и правдоподобно, а Лололошка лишь изредка поддерживал такой диалог, но чаще всего засыпал под чужой голос. Нельзя сказать, что их отношения не развивались или стояли на мертвой точке — они иногда встречались, когда оба были не заняты и могли обсудить достаточно многое. Джон в принципе был разносторонней личностью и много чего знал благодаря своему образованию, а Лололошка часто узнавал о какой-то теме или новостях из социальных сетей, так что тоже мог поддержать диалог или что-то рассказать, пусть и делал это редко из-за своей недоверчивости. Да, ему нравился Джон как личность, все же с момента их первой встречи прошло три месяца, и тот больше не казался столь уж страшным и мутным человеком, но все же на все сто процентов Ло все равно не мог ему доверять — может быть, сказалось достаточно тяжелое детство, может быть, из-за его собственных проблем, он старается не углубляться в это. Да и Джон относился к этому спокойно — он никогда не лез в душу, да, мог окинуть строгим и серьезным взглядом, если Лололошка вновь настаивал на том, чтобы заплатить за себя или оставался упрямым в каких-то мелочах, но никогда не допытывал его о том, что такого произошло. Как и Лололошка не сильно углублялся в то, чем занимается Джон — чужое прикрытие «это просто бизнес, симпампусик, взрослые и сложные вещи, не стоит забивать себе голову» его вполне устраивало, ведь у каждого есть свои скелеты в шкафу, о которых и заикаться не хочется. Так что их можно было назвать «знакомыми» — Лололошка предпочитал именно это слово, ведь назвать кого-то «другом» казалось для него попросту странным по многим причинам. А Джон, в свою очередь, никогда не оспаривал, да и не задавался вопросом, кто они друг другу, предпочитая спокойное «хороший знакомый», ведь у него с доверием немного легче, пусть и не идеально. Поэтому Лололошке было слегка непонятно, по какой такой причине в один из дней ему стали приходить какие-то сообщения от девушки, смысл которых, если убрать всю язвительность, оскорбления и угрозы, сводился к простому «оставь в покое моего парня», и он не совсем понимал, что с этим делать. Первые несколько дней, отключив уведомления от этого неизвестного человека, он пытался их игнорировать — он был погружен в работу в тот период, который выдался для него достаточно тяжелым морально, и времени на такую ерунду попросту не осталось. Он даже Джону стал в разы реже отвечать, объяснив, что некоторое время может быть занят и, отказавшись от чужой помощи, не желая обременять своего знакомого, стал брать больше заказов на работе, чтобы получать больше, потому что ему понадобились деньги. Что уж говорить о какой-то девушке, которая писала ему с таким негативом, будто бы Ло всю ее семью убил, а когда сообщения явно не действовали, она начала звонить и почти кричать в трубку, из-за чего Лололошке приходилось блокировать такие номера. Но не отвечать он не мог — откуда ему знать, звонила эта девушка в очередной раз или клиент? Но нервы были на исходе, поэтому в один из вечеров, пришедший уставший как собака со смены Ло, все же нашел и время, и силы, чтобы прочитать весь этот поток негатива и написать вполне лаконичное сообщение, смысл которого был в том, что он не имеет понятия кто эта девушка и кто ее парень, и, тем более, он никого ни у кого не уводил, так что просит оставить работающего человека в покое. Лололошка был вполне вежлив, не имея привычки хамить кому-то и устраивать истерики, да и он был настолько истощен, что ему было не до этого — все его мысли занимала работа и в основном все, что было связано с деньгами, с которыми все было не то, чтобы ужасно, но плохо. Финансово он находился в ужасной долговой яме, которая, так сказать, перешла ему по наследству от давно почивших родителей, которые вели не самый правильный образ жизни — если говорить сухими фактами, то, помимо очевидного долга по коммунальным услугам, он был вынужден отдавать деньги, которые родители «одолжили» у более влиятельных людей. Он не имеет понятия, каким образом это произошло, он был ребенком, когда эта каша только начала завариваться, и детство свое помнит лишь негативными вспышками, состоящими в основном из постоянно пьяного или обдолбанного отца и его «друзей», сидящих на кухне или в комнате, и безразличной матери, которую за эти же семейные долги зачастую насиловали коллекторы, пришедшие за деньгами. Они жили в грязи столько, сколько Ло себя помнил, отчего домой вообще никогда не хотелось идти, отчего он зачастую ночевал на улице или у бабушки, пока та была жива. Но долго в воспоминания о своем детстве он никогда не хотел погружаться, ведь если вспоминать все то, что он тогда видел, будучи маленьким, и осознавать, сколько мерзких и гадких вещей он видел, то и до клиники недалеко. Все, что его сейчас беспокоило, — слишком частые приходы коллекторов, хотя и они были на редкость мужчинами понимающими, хотя это ему, наверное, просто повезло, да и зарекомендовать себя он успел после смерти родителей с гораздо лучшей стороны. Он искренне много работал и почти треть зарплаты распределял между долгами по коммунальным услугам и долгами, перешедшими от родителей. И пока что ему шли на уступки — он продал большинство вещей из квартиры, довольствуясь малым и самым необходимым, иногда подумывал продать и эту квартиру, чтобы быстрее было, но тогда у него не было бы вообще никакого жилья и это стало бы еще большей проблемой, так что пока что он вертелся как мог. Свои частые визиты те мужчины объясняли инфляцией — проценты все еще продолжали добавляться в долг, а покрывал их Лололошка слишком медленно, пусть те и видели, что юноша делает все на грани своих возможностей. Но по большому счету им плевать — им важны были деньги и результаты, как и коммунальщикам, так что положение Лололошки становилось все хуже с каждым месяцем. Да, общение с Джоном часто вытаскивало его из совсем уж депрессивного состояния, когда Лололошка в своих размышлениях в самые худшие дни приходил к мысли просто повеситься и висеть здесь на кухне или в зале вместо лампочки, но не решало проблему полностью. Все же Ло, как бы ни пытался, выхода не видел, как бы ни старался что-то придумать — он не может взять кредит, потому что это буквально то же самое, и он просто шило на мыло поменяет, а попросить, да еще и такую сумму, ему попросту не у кого. Вариант попросить у Джона он даже не рассматривал, ведь, даже если тот при деньгах, это не значит, что он их даст, да и Лололошке, если честно, просто совесть не позволяла просить о таком. Сумма слишком большая, он морально не сможет ни у кого ее попросить, тем более у Джона — он себя чувствует обязанным ему, даже если тот платит за них обоих в кафе, куда уж что-то большее. И это было жалким, но принципом, ведь долг — это все равно долг, неважно, кому ты должен будешь: коллекторам, банку или знакомому, каждый из них потребует назад деньги, которых у него нет, и чаще всего с процентами. Да и Лололошка, если бы попросил, чувствовал бы себя обязанным до конца жизни и сгорел бы от ненависти к себе и стыда. Так что сейчас он попросту в безвыходной ситуации — более грязным и мерзким способом ему совесть не позволит зарабатывать, но он все ближе к грани и жестокому выбору, который ему предлагали. Лололошка в тот очередной день пустил своих «гостей» вполне добровольно — сопротивляться смысла не было, да и пока он платил хотя бы столько, сколько мог, насилия эти мужчины не применяли. Все же у них обычно, как он понял, это идет по нарастающей, если более мягкие методы не работают. Он попросил их подождать на кухне, пока он принесет отложенные деньги, что не заняло много времени, и он ожидал, что они, как обычно, проверив, сколько он заплатит в этот раз, покинут его, но он начал подозревать, что что-то не так, еще тогда, когда пришло их не двое, как обычно, а трое. Это, безусловно, напрягало, ведь этого третьего человека он никогда не видел, да и не выглядел он как обычный вышибала, которые к нему приходили, вовсе нет. Он был похож больше на достаточно делового человека, который создавал впечатление о себе некого «главного», пусть Ло сомневался, что это был именно тот человек, которому он должен. И все же он старался успокоить себя какими-то хлипкими отговорками, все чаще и чаще поглядывая на свою старую, но все еще не потерявшую своего настроя биту, в которую он в свое время вбил много гвоздей, чтобы защищаться от всяких маргиналов на районе и тех, кто приходил к нему. Конечно, в основном она работала как простой элемент устрашения, и Лололошка никогда не пользовался ею по прямому назначению, но все же…если вдруг придется, успеет ли он добежать до комнаты и схватить ее? Тем не менее, он быстро вышел из комнаты, отдавая им конверт, в который сложил деньги — на этот раз вышло около пятнадцати тысяч. Все же большая часть зарплаты тогда пошла на оплату другого долга, ведь трясти там тоже стали не по-детски, да и есть ему нужно было что-то, даже если это просто лапша быстрого приготовления в основном. И Лололошка искренне бы хотел надеяться на то, что на этом все — они пересчитают деньги и оставят его в покое, но, учитывая, что третий человек, устроившись на стуле за столом, серьезно оглядывал его с ног до головы, пока два знакомых вышибалы стояли в шаге от стола у плиты, также глядя на него, хорошим это не кончится. — Буду краток, ты мальчик умный, должен понимать свое незавидное положение: долг растет, а твои выплаты нет, так что… — неизвестный ему мужчина все же заговорил через непродолжительную паузу, за которую Лололошка чувствовал, как глубоко его сердце упало, отдаваясь оглушительным набатом в его ушах, пока он то сжимал, то разжимал кулаки, стараясь сосредоточиться на чужих словах. Все же его ужас понятен — он понимает свое положение и то, насколько оно плохое, а также понимает, что этот разговор должен был случиться рано или поздно, ведь, как бы лояльно к нему ни относились за его регулярные выплаты, этого было мало, и смысла объяснять, что он делает все возможное, не было — этим людям до этого дела нет. — «Панель» или «наркотики», Ло, что тебе ближе? Мы больше не можем терпеть те копейки, которые ты платишь, пусть мы…понимаем твое положение и идем тебе на уступки. — эти слова были как пощечина, и Лололошке пришлось приложить все усилия, чтобы не поддаваться панике, хотя это было ужасно сложно. Он чувствовал, как во всем теле от страха поднимается жар, а его самого начинает легко потряхивать — он понимал, что нечто подобное должно было произойти когда-то и его везение должно сойти на нет, как и их терпение, но такой резкий и жестокий выбор без выбора просто выбивал его из колеи. Оба варианта были попросту ужасными. Если выбрать «панель», то нарвешься на всяких старых и жестоких извращенцев, которые будут насиловать тебя изощренными способами и похоже это будет скорее на растянутую пытку, которая продолжится до тех пор, пока он не умрет или не выплатит все до копейки. А если выбрать «наркотики», то это, мало того что предательство одного из его принципов — он зарекался, что никогда не ступит на путь преступности, как бы тяжело ни было, пытаясь заработать собственными силами, — так еще и опасность повышалась до занебесного уровня. Мало того, что наркоманы — люди нестабильные, и мало ли что им в голову взбредет, так и ответственность перед диллерами и поставщиками огромна: за любой проступок и ошибку привлекут именно такого низшего «кладмена» и сдадут его полиции в лучшем случае, а в худшем убьют какие-нибудь влиятельные люди. Оба варианта были просто отвратительными, и что из этого было «меньшим злом» Лололошка не понимал, и ему нужно было время, чтобы хотя бы попытаться это переварить, хоть он и сомневался, что у него вообще получится. — У меня…у меня есть время подумать? — голос предательски его подвел, как бы он ни старался казаться сильным и невозмутимым, взваливая на свои плечи то, что он объективно не мог вынести. И Лололошка впивался ногтями в ладони, сжимая руки в кулаки, чтобы оставаться более-менее в трезвом уме. — Конечно, есть, мы все же не звери. Мы придем через месяц — за платой и твоим выбором. — с усмешкой произнес мужчина, забирая его конверт, поднимаясь на ноги и выходя из-за стола. Проходя мимо него, он кивнул вышибалам, чтобы те тоже следовали за ним, оставляя Лололошку одного с этими чувствами и искренним незнанием, что ему следует делать дальше. Он рыдал всю ночь напролет, не сомкнув глаз — от навалившейся усталости и того, что искренне не мог вынести всего того, что приходилось терпеть в своей жизни. Кажется, он не плакал так давно, а может, и вовсе не было в его жизни такого, что заставило бы его так горько оплакивать свою судьбу, которую он так искренне ненавидел, что вздернуться на лампочке больше не казалось дурным вариантом. Он так устал от этого ужасающего давления со всех сторон: от работы, которая, кажется, ничего не приносила в его жизнь, помимо физической усталости, от того, что не мог совмещать работу и учебу хотя бы частично, что не чувствовал себя счастливым уже так долго, что его убивала даже такая незначительная мелочь. Он рыдал от одиночества, впервые позволив себе так жалко и ничтожно оплакивать ту жизнь, которую он влачит, — столь несчастную и одинокую, без единой опоры и стабильности, в которой он вынужден просто выживать, в которой никогда не было места счастью или его желаниям. У него никогда, кажется, не было друзей или тех, кому он мог хотя бы рассказать о творившемся в его жизни, выговориться хоть кому-то — даже не для поддержки или жалости от этого человека, а просто для того, чтобы выговориться. Нести в одиночку весь этот груз, это ужасное финансовое бремя, эти грязные и черные воспоминания о его детстве и юношестве, и этот ужасный выбор без выбора, доводящий его голодный желудок до тошноты, невыносимо.

***

Джон заметил, что в последнее время с ним что-то не так — пусть Лололошка скрывал свое состояние как мог, ссылаясь на постоянную занятость на работе и усталость от нее же, Джон не мог не отметить, что с каждым днем Ло буквально чах на глазах. Визуально он оставался все тем же слегка замкнутым и неразговорчивым человеком, но то, насколько часто он стал переспрашивать его, о чем они вообще говорят, как он дергался от любого движения, даже самого незначительного, как клевал носом на парах и встречах, как буквально отказывался есть даже в достаточно дешевых кафе, и отказывался объяснять, что с ним вообще происходит, не могло не напрягать. Харрис считал его своим другом, поэтому беспокоился за его состояние, да и Лололошка раньше никогда не производил впечатление какого-то запуганного, доведенного до ручки или изнеможения юноши, у которого были какие-то серьезные проблемы, хотя, может быть, Джон просто не обращал внимания на это раньше. Он никогда не спрашивал об этом, всегда считая, что Лололошка вынужден работать просто, чтобы обеспечивать себе жизнь — это было вполне нормальной практикой для студентов, многие люди подрабатывали, так что Джон не видел в этом ужасающей проблемы, да и Лололошка выглядел нормально, но в последнее время все резко стало хуже. Создавалось впечатление, что работал Лололошка просто постоянно, Джон не мог выловить его даже на выходных или по вечерам, всегда получая одно и то же: «я на работе», но как будто бы заработанных денег не видел вовсе, отчего Джон не мог не задаться вопросом, на что у Ло резко выросли расходы. Его друг никогда не был прямо-таки богат, но поход в кафе и небольшой заказ раз в неделю мог себе позволить, а тут он так яро отказывался от этого, что, будто бы, если он потратит лишнюю копейку, случится что-то ужасное, да и то, каким натурально замученным он стал выглядеть за эту неделю, просто не укладывалось в голове. Ло и до этого не был особо жизнерадостным парнем, скорее просто спокойным, но на его лице можно было заметить хотя бы тень улыбки или интерес в глазах, а сейчас он словно бы потух окончательно и находился на грани того, чтобы под машину броситься и свести счеты с жизнью. По долгу службы Джон видел много людей, которые выглядели похоже — столь же опустошенные и искренне потерянные, столкнувшиеся с выбором, который мог сломать их или их жизнь. Джон, возможно, просто преувеличивал или утрировал, философствуя, но именно так и было. Лололошка был похож как раз на человека, который потерял что-то важное или столкнулся с чем-то столь сильным, что непоправимым ударом отразилось или отразится на его жизни в будущем, и такой его вид Джону откровенно не нравился, и как бы он ни оттягивал момент, с Лололошкой все же стоило поговорить. Все же Джон считает его другом, и, какой бы ни была проблема, он хотел бы помочь — он не столь эгоистичен и слеп к чужим проблемам, как некоторые думают, да и видеть Ло столь подавленным и потерянным было попросту больно. Они договорились встретиться сегодня после пар в университете и съездить куда-нибудь пообедать — Джон больше не мог смотреть на то, как мучается его друг. Ему хватило этой недели наблюдения, чтобы понять, что происходит что-то явно плохое в чужой жизни, и Лололошка мягко говоря не справляется, и он собирался настоять на том, чтобы Лололошка рассказал ему, что происходит. Джон немного задержался после пары, разговаривая с одногруппником по какому-то поводу, пока шел к выходу, и он старался быстрее закончить разговор, чтобы не заставлять Лололошку ждать слишком долго. Но, какого же было его искреннее удивление, негодование, а после отвращение и даже злость, когда он сначала услышал чей-то слишком громкий монолог на повышенных тонах, а потом заметил, как на Лололошку, который, кажется, вообще хотел раствориться или врасти в ту стену, около которой был, кричит Молли, едва не брызжа слюной и топая ногой. Джон едва ли разбирался в том, что там кричит девушка, ему это было неважно — какая-то почти первобытна злость, которую он не чувствовал уже давно, частично захлестнула его. Пусть он старался сохранять холодный рассудок, подходя быстрыми и широкими шагами к ним и перехватывая руку Молли, когда та занесла ее, чтобы ударить Ло. Джон стискивает пальцы на ее запястье, едва не заставляя девушку вскрикнуть и не обращая внимания на некоторые взгляды, которые бросали на них уходившие студенты — толпы не было, да, может быть, пара зевак и была искренне заинтересована потасовкой, но Джон не собирался превращать это в фарс. Он дергает Молли за руку, заставляя ее отойти в сторону, и сам отступает на несколько шагов, позволяя Лололошке перевести дух, смиряя Молли холодным взглядом, не собираясь слушать ее сбивчивые оправдания. Он тоже может быть жесток к людям, которые этого заслуживают, он тоже может поднять на них руку или повысить голос, когда того требует ситуация, это издержки работы, но то, что творила Молли, было далеко от этого — все, что он понял из этого крика, — так это то, что она, возомнив себя кем-то ближе к нему, чем женщина на одну ночь, пыталась заставить Ло прекратить с ним общение, словно бы в этом был какой-то подтекст, и Джону это не нравилось. — Что, по-твоему, ты делаешь? — спокойно спросил Джон, сильнее стискивая пальцы на ее руке, заставляя ее едва не взвизгнуть, но ему нет до этого дела — эта крикливая и истеричная женщина и так периодически клевала ему мозги, возомнив себя невесть чем, и если один раз эта «перчинка» и то, как она пыталась добиться его внимания, было даже забавно, то сейчас это просто переходило грань. Молли не интересна ему ни как женщина, ни как партнер, ни как собеседник, их ночь была лишь следствием похоти и алкоголя, не более, и он сразу это обозначил: что перед сексом, что после него, так что то, что она продолжала лезть к нему, было лишь раздражающей помехой, которую нужно устранить. — Я не думал, что ты опустишься до такого уровня, как угрозы, Молли, ты загоняешь себя все глубже в яму. Ты не понимаешь слов? — голос не меняет своего холодного и серьезного тона — Джону не нужно кричать или явно угрожать для того, чтобы его слышали и слушались, и он надеется, что даже до такой глупой и недалекой женщины, ослепленной невесть чем, это дойдет, как бы сейчас она ни визжала и ни скулила о том, что ей больно, и ни пыталась выдернуть свою руку из его хватки, которая становилась все крепче — на грани того, чтобы одним движением не сломать кость. — Да, мы с тобой переспали, но это ничего не значит. Я не хочу ничего с тобой иметь, и друзей моих это не касается, вбей это в свою голову, если не хочешь последствий. — после этих слов он еще около минуты всматривается в ее глаза, словно бы желая увидеть в них хотя бы проблеск понимания или чего-то на него похожего, но добивается лишь почти истерического кивания головой. Когда все же с отвращением отпускает ее руку, и она тут же прижимает ее к себе, не обращая внимания на ее скулеж и какое-то бормотание, которое она издает, наконец, уходя куда-то. — Ты в порядке? — спрашивает Джон, выдыхая, чтобы успокоиться, возвращаясь к Лололошке, который, кажется, даже не сдвинулся с места, выглядя каким-то потерянным и виноватым, словно бы он мог быть виноватым в чем-то, что придумала эта сумасшедшая. Харрис кладет руку на его плечо, заставляя Ло как-то неестественно вздрогнуть, пробормотать что-то нечленораздельное и в конце концов кивнуть, показывая хотя бы, что он в порядке, ну или пытаясь убедить себя или его в этом. — Хорошо, пойдем, перекусим где-нибудь. — кивая и улыбаясь Лололошке, стараясь его хотя бы немного приободрить, говорит Харрис, похлопывая Дейвисона по плечу и слегка направляя, чтобы он шел за ним к машине. Попутно видя, как Ло словно бы некомфортно от встречи с Молли, хотя кому будет комфортно, Джон вздыхает и поясняет ему, чтобы Ло не смел брать на себя какую-то вину. — Не беспокойся о Молли, она просто сумасшедшая, придумала себе какую-то нелепицу и поверила в нее, ты ни в чем не виноват. Лололошка кивнул, показывая, что он слушает и понимает собеседника, да и не то чтобы он чувствовал какую-то свою вину в этом — он не понял даже, в чем та девушка обвиняла его — в том, что они с Джоном общаются? Но это как-то странно, да и вела она себя так истерично, что Лололошка сразу понял, что именно эта девушка донимала его уже две недели глупыми и бессмысленными сообщениями, а оттого и вести какой-то диалог с ней даже не собирался. Она не восприняла его спокойное объяснение, а вывернула его как-то извращенно и все равно обвинила его в какой-то глупости, отчего Лололошке пришлось просто заблокировать ее, потому что он не мог тратить силы еще и на эту глупость — проблем и так по горло. Какое-то время в машине они сидели тихо на заднем сиденье — Лололошка слегка удивился, что сегодня за рулем не Джон, ведь обычно, если они куда-то ездили, то тот предпочитал обходиться без водителей, но сегодня, вероятно, не тот случай, раз уж Харрис сразу обозначил, что хотел бы поговорить с ним кое о чем. Если честно, Лололошка про это даже забыл, слишком погруженный в свои дела и проблемы, оттого то, что Джон начал говорить и на какую тему, напрягло его и заставило вздрогнуть, ломая, кажется, последние стены. Как бы Лололошка ни отрицал, Джон стал первым человеком за все годы одиночества, которому, кажется, было не так уж сильно наплевать на него, и, как бы Ло ни боялся ошибиться и довериться этому чувству, чужое искреннее беспокойство в этом монологе, разрезавшем повисшую между ними тишину, что-то ломало в нем. — Я хотел поговорить с тобой кое о чем, Ло. Я не хочу лезть тебе в душу, но что происходит с тобой в последнее время? Ты сам на себя не похож, я же вижу — шуганый весь и как будто где-то не здесь, ты работаешь до изнеможения и выглядишь просто ужасно, у тебя какие-то проблемы? — Джон говорил медленно, чтобы Лололошка успевал понимать, что он имеет в виду и не отвлекался, как происходит в последнее время, и он все время смотрел на Ло, который как-то весь съежился, словно стараясь спрятаться от этой темы, словно она была ему омерзительна или пугала до такой степени. Но дороги назад не было — Джону нужно было знать, что происходит, он не мог не переживать за того, кого впервые за пару лет мог искренне назвать своим другом. — Ты можешь сказать мне — я помогу тебе, я выслушаю тебя, мы же…мы же друзья, Ло, я не могу смотреть на то, как тебе плохо, поэтому…пожалуйста, расскажи мне, что происходит. — Джон очень аккуратно и медленно протягивает руку в чужую сторону, не желая напугать еще больше, видя, как Лололошка отчаянно кусает губы и часто сглатывает, словно подавляя в себе эмоции и буквально запрещая себе говорить. И это было попросту ненормально — что такого могло произойти в его жизни? Или он настолько переживал какую-то финансовую потерю? Учитывая, сколько он работал в последнее время, это было вполне логичным вариантом и, честно говоря, самым простым. Джон не испытывал финансовых трудностей, можно было даже сказать, что он богат, так что финансовую помощь он оказать может, и ему не нужно что-то взамен, он просто не хочет видеть Ло таким сломленным и зашуганным. — Я не…я не могу…я не могу. — Лололошка отчаянно качает головой в отрицании, стараясь скрыть за отросшей челкой покрасневшие глаза, с которых едва не катились слезы — он не знал, почему от такого искреннего чужого беспокойства ему стало так больно. Его сердце зажало словно в тисках, он не мог позволить себе думать о том, что Джон серьезно, что ему искренне не наплевать, что у него происходит, и он не интересуется для галочки, что он его хотя бы выслушает. Но отрицать чужое желание помочь было так ужасно больно, что у него сердце обливалось кровью, пока он повторял это почти срывающимся шепотом, как мантру, словно она могла его спасти. — Эй-эй, ну ты чего? Я не буду тебя осуждать, я тебя не брошу, я выслушаю тебя, я помогу тебе, ты же не чужой мне человек уже, Ло…ну же, что случилось? — видя, что чужое состояние стремительно становится хуже, даже слегка теряясь от вида того, что Лололошка на грани слез, хотя он всегда выглядел как тот, кто плакать будет лишь в крайнем случае и при сильнейшем горе, быстро тараторит Джон, придвигаясь к нему ближе на сиденьях и кладя руки ему на плечи, буквально заставляя Ло развернуться хотя бы в его сторону, хотя было видно, как сложно с каждым словом юноше сдерживать слезы. И, кажется, у Джона рухнуло сердце, когда Лололошка все же расплакался, обессиленно уперевшись ему лбом в грудь, как в последнюю опору, закрывая лицо руками, словно бы стыдясь своих слез или считая их проявлением слабости. Но Джон лишь обнимает его за плечи, позволяя ему плакать столько, сколько нужно. Он не знает, что и думать, искренне теряясь, не зная, как и что правильно сказать или сделать — он давно никого не утешал, но от этого его желание помочь и утешить не становится меньше, наоборот, желание защитить возрастает в разы. Лололошка не знает, сколько он плачет на чужой груди, но через время пытается объяснить, что происходит. Он сдавленно, постоянно всхлипывая и прерываясь на рыдания, объясняет, что он в долгах, что у него нет денег, и единственный способ отработать — это пойти на панель или быть кладменом. Он рыдает, закрывая лицо руками, говоря, как ему омерзителен любой из этих вариантов, но у него нет другого выбора. Его коллекторы придут уже на следующей неделе, а предложить ему нечего. Он не знает, какой вариант выбрать, и оттого ему так больно и страшно, что он не знает, куда себя деть. Его речь была сбивчивой и постоянно прерывалась, и Джон едва смог уловить смысл сквозь его рыдания. Лололошка, кажется, говорил обо всем и ни о чем, прыгая с темы на тему, но общую суть он понял, а потому, поняв фронт работ, начал успокаивать Ло. Это ведь все поправимо, — ничего из того, что сказал Ло, не было безвыходным, по крайней мере для него. Это, как он и предполагал, было лишь финансовой проблемой, которую он может закрыть, и все будет хорошо. А сейчас главное дать Лололошке выплакаться и успокоиться, а после убедить его принять его помощь и деньги, а все остальное приложится. Все будет хорошо, осталось лишь убедить в этом абсолютно потерянного и рыдающего Лололошку, который уже едва икать от собственных рыданий не начал. — Тише, тише, ну что ты, тебе стоило сразу мне сказать… Плачь, если тебе станет легче, Ло, никто тебя не осудит. — Джон говорил это тихо, едва не шепча Ло на ухо, поглаживая его по голове и позволяя ему плакать столько, сколько ему нужно, быстро дав водителю понять, что едут они теперь не в кафе, а к нему домой, потому что Лололошка сейчас не в том состоянии и ему нужна забота и поддержка, и лучше в безопасном и нелюдном месте. — Не бойся, симпампусик, это все поправимо, все будет хорошо. — и это было не каким-то эфемерным обещанием от него, только бы Лололошка замолчал или поверил ему и перестал плакать. С одной стороны, конечно, да, так и было, ведь Джону почти физически видеть столь разбитого человека, которого он уже считал своим другом, пусть они и общались меньше полугода, но с другой стороны — он говорил вполне серьезно. Он не оставит Лололошку одного вариться в этом, для него чужой долг, вероятно, будет даже не так уж ощутим, а Лололошка уже едва не вешался от этого. Это из чужих бормотаний он тоже понял, оттого Харрису было еще больше не по себе: почему Лололошка даже не подумал о том, чтобы попросить у него помощи? Неужели в его глазах Джон так и остался каким-то чужим человеком, к которому нельзя обратиться, или который откажет, или, того хуже, обсмеет и выгонит, оставив с проблемой один на один? Хотя, может быть, Лололошка просто боялся обращаться к нему с такой просьбой, учитывая, что он не мог принять даже если Джон платил за них обоих в кафе. В любом случае, это неважно — у них будет время обсудить это, когда Лололошка успокоится, нормально отдохнет, поспит, поест и перестанет видеть в этом такую огромную проблему, которую Джон с радостью возьмет на себя, только бы больше не видеть Ло таким разбитым.